Курильщика бить нельзя

Курильщика бить нельзя. Да и не хочется, если честно. Правило Македонского - хрупкого мальчика-гуманиста, что однажды обратится целым живым драконом и увезет их всех. Курильщик смотрится живописно, сливается с матрасом, скрывается под стащенным у Чёрного одеялом. Черному все равно, Чёрный так далеко, что не услышит, не почувствует даже, что происходит в этой осточертевшей четвёртой. Македонский трёт пыль окаменевшей тряпкой немного грустно, но безропотно. Курильщика бить нельзя, да и не хочется, если честно. Весна, и комната леопардом окрасилась в задорные зелёный и фиолетовый, и курильщиковы вечно серые руки теперь расцвечены радужным спектром - кто-то оставил Курильщику краски, только чтобы потом бесследно исчезнуть, и его черты безмолвной неузнаваемой тенью стоят за каждой курильщиковой картиной, которыми пестрит задышавший спокойнее пыльный Дом. Слепому все равно, Слепой стал тихим довольным котёнком. Он спит посреди комнаты, увитой золотыми нитями, и сфинксовы неловкие руки, сфинксовы тёплые плечи любовно поддерживают тонкое тело в огромном чёрном свитере, то ли его защищая, то ли скрывая собой остальных. Сам мир стал немного тише, запели серые стены, замасленные птичьи карты забыты за расцветающими гиацинтами, и только маленький Шакал неизменным вихрем носится по коридорам на своём чистокровном Мустанге. Македонскому кажется, он сам бы Табаки с верха лестницы сталкивал, если бы тому вздумалось зажить поспокойнее. Македонский улыбается. Курильщика бить не хочется, крылья под лопатками уже не скребутся отчаянно, уговаривая сбежать. Македонскому впервые за долгие месяцы дышится, так спокойно дышится, будто даже в воздухе он чувствует запах счастья. Курильщика бить нельзя, думает Македонский, а если вдруг станет можно, никому уже не захочется.