Разными способами об одном и том же

      Он ненавидел это — каждой частичкой своего тела, своей души — быть в бездействии.       Он ненавидел бессилие, растекающееся по его венам, артериям, ввинчивающееся в его сердце, свинцом заполняющее его конечности.       Не у него была пневмония — но дышать было не легче. Что-то давило ему на легкие, на грудь, выжимая из него соки, мешая делать выдох и вдох — мешая думать, мешая держать спину ровной, а руки — крепкими, глаза — открытыми.       Белые стены, белые койки, белые капельницы — белое все сводило его с ума; тянущая его к полу усталость пережимала голову и глаза.       Кроме бессилия он чувствовал себя слепым, немым — мертвым.       Одна его часть стремилась считать чужие вдохи и выдохи, другая же не могла бездействовать — она рвалась в бой, но что он мог сделать — влезть в чужие лёгкие, под ребра? Вернуть селезенку — ту, что не дала бы инфекции распространиться так скоро?       Все, что было за пределами больницы, тяготило его, как никогда раньше. И Робин, и колледж — он почти не мог думать, силой заставляя себя придерживаться расписания, списка поставленных задач.       Все, что у него осталось — трясущиеся от недосыпа и нервов руки, да туго натянутая на кости кожа.       И камера. И закрытая от посетителей дверь в палату.       Все твердили ему — Лесли знает свое дело; Тим уже болел — и выздоравливал; он будет в порядке, он вернется в строй, не успеешь ты вздохнуть, только вот Дэмиен едва ли уже мог дышать.       Он все бы на свете отдал, чтобы остановить тогда дедов меч — и еще больше, чтобы Тим был в порядке сейчас — и каждый день после.       Его глаза слипались, пересушенные, красные от недосыпа и страха; изображение на камере оставалось неподвижным — белая кровать, белые стены, белый пол и мертвецки белый Тим; в контрасте с его волосами он казался почти синим. Прозрачным.       Он не должен был быть таким — он был воином, как и он сам, как каждый из них. Он был живым — до мозга костей, горящим, сияющим, как заря.       Сильнейшие этого мира не могли бы сломить его в честном бою — болезнь могла. Могла отсутствующая селезенка и слабый иммунитет.       Иногда Дэмиен забывал, что, не смотря на их опыт, их тренировки, они были хрупки, как все люди в этом городе — в этом мире. Они постарались забыть это и сами, доказывая себе свою силу каждую ночь, каждый день.       И вот — последствие их убеждений (был ли смысл в их борьбе, их доказательствах?): закрытая дверь, дышащий с помощью машины Тим. Бесконечные встречи с врачами, осунувшийся отец, замученная вопросами Лесли.       Он сам — с трудом передвигающий ногами. Приезжающий, зачем-то, к закрытой двери, несмотря на свои обязанности.       Дик — в ужасе, в вине, Джейсон — в праведной ярости, Стефани — с такими же трясущимися руками, как у него самого, с нарочито яркой улыбкой и словами поддержки.       Он — за дверью; он — на камерах; он — в пустой кровати в пустом доме, отдающим мрачной тишиной.       Он ненавидел тишину. Он ненавидел белые стены, белый пол — больницы, дожди, холод — и все то, что к этому привело.       Он — там, за дверью, с пересохшей глоткой, сухими глазами, пустой головой. Он не помнил, когда последний раз спал.       Если бы он знал молитвы — если бы они могли помочь — он бы не замолкал бы ни на мгновение, но правда была в том, что он почти не мог говорить.       — Пожалуйста, — вырывалось из него, словно предсмертный вздох; горло драло, пережимало челюсть, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       Холодная дверь под его рукой — он уже с трудом мог определить, из чего она была — и повторяющиеся, в место молитв просьбы.       Аль Гулы не просили, не умоляли — но он им и не был; он не был ничем перед лицом чужой болезни, чужого надрывного дыхания.       — Я люблю тебя — ради всего святого, возвращайся домой.

***

      — Тебе не обязательно… было так… волноваться,.. ты знаешь?       Он стиснул руку — и тяжелый хриплый смех вернул в его скомканные легкие воздух, в его сердце — искру, чтобы вновь его зажечь.       — Я могу волноваться сколько хочу и когда захочу, спасибо большое.       — Это… вообще-то… моя реплика, — слабая хватка на его собственной ладони ужаснула бы его раньше — но сейчас это все, о чем он мог просить последние недели бесконечного, съедающего ожидания. Дэмиен закрыл глаза — и, наконец, это далось ему легче.       Воздух возвращался в его легкие — ясность заполняла его ум.       — Тише, — прошептал юноша, крепче сжимая чужую руку, гладя прохладные пальцы — и чувствуя в собственной груди благодарность; радость, — береги дыхание.