Перемены грядут

      Воротник кофты — длинной, вплоть до подбородка — чуть давит — неприятно сжимает горло, и Кэйа в хаотичном движении оттягивает его края.       Кожа чуть болит — усыпанная укусами — цветущими бутонами синих и лиловых оттенков. Они всюду: по всей шее, они уходят к самим ключицам и плечам — Кэйа помнит это отчетливо, даже нет потребности смотреться в зеркало. И Кэйа сглатывает напряжённо. Его сердце колотится где-то в гортани — такие следы скрывать сложно.       У Божественного зверя потребность — быть охотником и искать жертв; и когда заместо демонов и отродий гнева богов он впивается клыками в чужую плоть, Сяо урчит диким хищником.       Порой, ему не нужен повод; в другой же раз, его шершавый язык скользит по свежим ранам, зализывает их, и следом новые укусы сыпятся снегопадом.       Кэйа всматривается в еще совсем свежие укусы на запястье: одни — трехдневной давности, чуть блеклые и с желтым оттенком; другие — еще совсем красные, с примесью синеющих мелких вкраплений; и с раздражением опускает ткань рукава.       Кэйа даже вспоминать не хочет, боится, что творится с его телом: как ноют несколько рёбер и выступающие косточки бёдер, как с колючей болью отзываются на них синяки — точно отпечатки чужих пальцев и когтей. — Ты скоро? — зовёт Джинн после нескольких постукиваний в дверь кабинета, — У нас совещание, помнишь? — Животное, — осипшим голосом почти шипит Кэйа, и накидывает на плечи ещё один слой одежды, — Уже иду.