Перемены грядут

      Одиночество — холодная хватка — клетка из медных прутьев, впивающаяся краями в тело. И они рвут, рвут нещадно, рвут на части изнутри — всю грудную клетку вспахивают копьями, да заострёнными клинками прорезают себе пути вперёд — к сердцу. И там, добившись короткой трещины, пробиваются вовнутрь скользким и липким холодом — выцарапывают себе ложе на чужих надгробиях из воспоминаний.       Одиночество жестоко — стоит вкусить его, и оно плотно засядет в голове — захватит сознание, и будет на руинах разума восседать на молитвенном алтаре, как на троне из трофеев — чужих мечт.       Кэйа думает: мифы остаются мифами; Кэйа думает: сотвори он человека из крупиц простой материи — ничего не выйдет. И он ошибается, ошибается, как никогда.       Созданный человек почти идеален, человек почти прост, и Кэйа думает: у него уйдут века на создание целой жизни — души.       Одиночество слепо и жестоко — оно влюбляет в себя предметы, не людей, и вот уже человек — излюбленная скульптура — идеальное творение. Такому отдать свое изломанное сердце отнюдь не грех, такому преподнести жизнь свою в ладонях — честь. И любить его — любить пустоту.       Марионетка без чувств, без эмоций — смотрит куда-то глубоко вовнутрь; туда же, куда стремятся поржавевшие прутья.       Кэйа знает это как никто другой, и в схватке с одиночеством он проигрывает всухую.