Перемены грядут

      Пряный аромат витает где-то совсем рядом — ложится на плечи нежным прикосновением тёплых ладоней, касается щёк в мягком поцелуе; воздух все ещё пропахнувший сладкой сдобой оседает на губах с рваным не то вздохом, не то всхлипом, да смешивается с блеклым запахом пиона — от Ноэлль всегда пахнет пионами: такими свежими, что на них ещё блестит утренняя роса.       Гань Юй чуть всхлипывает — одиночество ощущается совсем иначе — горячее пышное тело не прижимается к ней с рассветом, и это заставляет ее вздрогнуть от порыва чуть прохладного осеннего ветра — окно она так и не закрыла на ночь. Забыла.       Если бы Ноэлль была сейчас рядом, если бы она была в доме.. она бы оставляла горячие поцелуи на щеках и плечах, она бы шептала чужое имя тихо, и от осознания Гань Юй невольно скользит рукой под одеяло, куда-то вниз по мягкой коже живота и белью с мелким кружевом.       Нежный вздох звучит в ушах слишком громко — просто в доме непозволительно тихо — и безымянный палец скользит вовнутрь, раздвигает узкие стенки; и лишь бархатные шторы чуть вздрагивают с шорохом от легкого ветра. Пальцы сами собой касаются выпуклой от возбуждения бусины, отодвигают края складочек и чуть надавливают на неё, и Гань Юй сжимает губы плотной линией — как бы ей хотелось вместо собственных пальцев ощущать чужие губы — такие нежные и мягкие в своих прикосновениях; и пусть обычно предпочитает главенствовать она, временами чужой язык заставляет ее захлебываться в слезах и чувствах.       Внутри тепло и уже достаточно влажно, и Гань Юй вжимается лицом в подушку — круглую, в форме пончика, и она пахнет пионами и сдобой ещё сильнее, словно Ноэлль пекла блины вместе с ней в обнимку. Колокольчик на шее звенит тихо с каждым толчком пальцев, и тихий задушенный стон сдавливает горло ощутимо — обвивает нежно цветущим вьюном, словно невесомый браслет на лодыжке; волнение грохочет в грудной клетке, распирает ее изнутри — о если бы это и правда была Ноэлль: с ее мягкими руками и поцелуями в оголенное бедро.       И Гань Юй невольно стонет громче, да беспорядочно шепчет чужое имя, будто сейчас на расстоянии ее возможно услышать, будто чужие губы всё-таки смогут коснуться ее там, будто язык сможет скользнуть вдоль розоватых стенок.       Собственные пальцы дрожат — надавливают на нежную кожу чуть сильнее чем стоило, и возбуждение вот-вот накроет с головой — ее тело вздрагивает само собой, и следом пальцы с хлюпающим звуком покидают тело, и горячая влага на них чуть блестит под лучами солнца, лукаво выглядывающими из-за шторы. Гань Юй дышит чуть тяжело и раздосадовано — как таковой разрядке ей одной не получить, и накрывает нагое тело мягким пледом — гораздо проще и желаннее сейчас уснуть.       Да только перед глазами все ещё мерещатся нежные губы и тонкие пальцы, настолько ярко в воспоминаниях, что Гань Юй сучит ногами, сбивая плед в неясный ком синей ткани.       Ноэлль сейчас далеко, совсем-совсем далеко, и Гань Юй свой единственный за последние пару недель выходной проводит в одиночестве; когда она наконец засыпает, ей снятся ласковые прикосновения к голой спине и пояснице, ей снятся поцелуи в лоб и щеку; а запах пиона западает в легкие так ярко, что сердце клокочет у горла.       Ей снится ещё непозволительно много: и как ласковые руки почти что убаюкивают ее, и как на плечи ложится плотное одеяло — наверняка то самое, с традиционными вышитыми узорами Ли Юэ, под которым они спят каждую ночь.       Будит ее хлопок окна — звонкий в утренней тишине, и Гань Юй вскакивает в кровати, укрывая покрытую мурашками грудь краешком одеяла — того самого, которым заботливые руки укрывали ее в сказочном сне.