И по хлебным крошкам мы придем домой

Майкрофт Майкрофт полагал, что в Амбле ему будет думаться легче, так как там проще всего восстановить то чувство безопасности, которой давал ему Грегори. Поначалу действительно так и было. Он посидел в спальне Грегори наверху, где они были еще только вчера, потом рискнул и, заталкивая язвительный голос куда подальше, спустился вниз, туда, где они так отчаянно наскоро любили друг друга в прошлый раз, а потом последовательно обошел все те места, где они хватали друг друга за руки и целовались в его краткие визиты, прошел по берегу, и даже, несмотря на дождь, разулся и зашел в воду. Да, здесь было проще. Ньюкасл был слишком загрязнен, и Грегори там было слишком мало; в доме Грегори Майкрофт не чувствовал себя так свободно, а здесь не было соседей и этот дом хотя бы через опекунство принадлежал ему самому. Он сделал себе большую чашку с какао, расположился в спальне Грегори и принялся очищать воспоминания. Грегори они не касались и, к его большому расстройству, Майкрофт не мог сделать никаких прогнозов, когда же он сможет наконец приняться за воспоминания с Грегори. Зато он ясно осознавал, что сделал большую ошибку, когда изначально занялся именно ими, в особенности теми, которые легче было очищать. Другие, те самые, в которые Майкрофт пока не мог заставить себя смотреть, мало того, что задавали тон всей плеяде воспоминаний – они вновь загрязняли уже очищенные. «Моя собственная лернейская гидра», - с отвращением подумал Майкрофт. Похоже, ему предстояло погрузиться в самые ужасные для него воспоминания о том, что Кромптон делал с ним, или о разговорах с ним. Майкрофт был уверен, что воспоминания о физическом обработать куда проще, однако стоило ему зайти в эту область, как его внимание переместилось на стадию торга: он стал думать, что было бы, если бы он не сказал Кромптону тех слов насчет Уолли. Отсюда было недалеко до чувства вины, и Майкрофт в него погрузился во всей красе, рассматривая то одно, то другое: «Если бы я не». Он задумался, почему Кромптон не трогал, например, ни Элейн, ни Касси. Дело явно было не в поле, потому что к леди Эвелин у него поначалу было желание. Кромптон женился на ней не из-за денег (у него своих на тот момент было достаточно, и он капитал Эвелин почти не трогал) и не из-за положения в обществе: отказ от наград, конечно, мог быть особым родом кокетства, но Кромптон тогда прочно был прописан в самых требовательных гостиных, несмотря на все слухи вокруг Марка Финни. Он также не искал в ней прикрытия своим склонностям. Но его как будто оскорбляло, что он растратил свое желание на нее. «Я эту старую корову даже хотел, - рассказывал он. – Сколько раз мечтал к ней поскорее вернуться. И уж, конечно, не собирался ей изменять. А она поцелуй с официантом не смогла перенести. Самое невинное, что могло бы быть». На этом месте Майкрофту срочно пришлось бежать в ванную, потому что его снова вырвало. Зато теперь он понял, что одним из триггеров тошноты выступала его реакция конкретно на поцелуи Кромптона. Он сел на край ванны, налил себе воды для полоскания и стал очищать воспоминание о том, как Кромптон поцеловал его в первый раз. Попутно ругая себя за то, что делает это невообразимо медленно. На этих эпизодах его высокая скорость мышления как будто вообще не работала. «То ты станешь похож на обычного человека», - вспомнил он слова Грегори. Идея быть похожим на обычного человека у Майкрофта могла вызвать только отвращение. Надо было найти способ вернуть привычную скорость в обработку воспоминаний. «Но я не могу, - жалобно подумал он. – Не могу». На глаза Майкрофта навернулись слезы. Ему ужасно захотелось, чтобы Грегори был сейчас здесь, обнимал его, гладил по спине. Ага, особенно гладил по спине. «Ты идиот, Майкрофт Холмс». Но, по крайней мере, это обвинение вывело его из состояния жалости к себе. Майкрофт мужественно бросился в работу с воспоминанием, раз за разом просматривая, как Кромптон целовал его. Это было еще перед встречей с Грегори в Лондоне, перед той отчаянной встречей – Майкрофт знал уже, что придется рассказывать Кромптону и об этом. Тогда уже знал. «Ну что же ты? – сказал тогда Кромптон, только что объявивший Майкрофту свои условия. Он даже не спрашивал его согласия: был на сто процентов уверен, что Майкрофт в его власти. - Подойди ко мне поцелуй меня». Майкрофт приблизился. Кромптон влез языком в его рот, пошарил там – Майкрофт вообще не мог отвечать, это потом уже ему пришлось заставлять себя отвечать, чтобы не злить Кромптона. Но сейчас Кромптон, кажется, наоборот наслаждался его недвижностью. «Ну вот, скрепили договор, - сказал Кромптон, отпустив его. – Съезди по своим делам, возвращайся ко мне, и я буду использовать тебя и в хвост и в гриву». Майкрофт вздрогнул. Его наполняла такая смесь отвращения и ненависти, что ему хотелось кричать. Хуже всего, что эта ненависть была и к себе самому. Почему он ничего не придумал тогда? Ведь у него были почти сутки. Если бы он успокоил разум, он мог бы найти вторую копию списка уже тогда. Ну да, а дальше что? Кромптон-то был жив. И даже Валентин был все еще в Малайзии. Убить его тогда? Самому? Нет-нет, невозможно. Майкрофт не мог себе представить этого. Свести с ума? Или по крайней мере затуманить разум так, чтобы тот не мог связно мыслить? Майкрофту ничего не стоило достать нужные препараты. Почему он не сделал этого тогда? Почему он позволял этому человеку два месяца мучить себя?! Почему?! Почему?! Майкрофт сполз на пол и разрыдался. Умом он понимал, что иных вариантов на тот момент у него не было. Как минимум лишить тогда Кромптона дееспособности означало лишить всего и Элейн. Это же он был неоспоримо должен Уолли. Если бы не его идея составить новую сеть, Уолли бы не растратил капитал матери и Элейн была бы защищена. С одной стороны, Уолли, конечно, был взрослым человеком и сам должен был отвечать за свои решения, с другой – он пошел бы за Майкрофтом куда угодно. Майкрофт это знал и беззастенчиво этим пользовался. «Я всего лишь пожинаю плоды собственных деяний, - подумал он. – Ничего более. Я затеял все это. И я за это наказан. Я знал риски, когда все это начинал». Кромптон и правда был не худшим из того, что могло с ним случиться. И уже случалось. «И это уже позади, - напомнил себе Майкрофт. – Я должен, должен сделать это сейчас». Он снова стал прокручивать воспоминание о первом поцелуе, и его снова вырвало. Но Макрофт заставил себя просматривать эпизод вновь и вновь, вытаскивая на поверхность все мысли, улавливая и называя последовательно все оттенки чувств. В конце концов градус отвращения и ужаса, мешающий ему быть объективным, снизился, но тут же его внимание перебежало на момент, предшествующий поцелую и даже объяснению, – момент, когда он впервые в жизни поссорился с Кромптоном. Теперь ему казалось, что не будь этой ссоры, всей истории с Кромптоном не было бы. «А ведь я начал ее сам. Грегори накрутил меня». Это было как раз после ночного визита, и Майкрофт толком не спал ту ночь и как раз только сложил два и два, а утром Дерек захотел покататься, и в полях спросил его: «Я вижу, я тебе сегодня немил». И Майкрофт… Майкрофт сделал грубейшую ошибку: выплеснул на него свой гнев. Не столько, надо полагать, за то, что Кромптон делал с Уолли, но за свое расставание с Грегори. Ошибку, с которой все и началось. Он прокрутил в голове этот момент раз сто. Как Кромптон выслушал его и сказал: «О Майкрофт, Майкрофт, ты сейчас думаешь, что тебе все можно. Ты думаешь, что со мной так можно. Но уверяю тебя, мой дорогой мальчик, это тебе даром не пройдет». Тем не менее, тогда Майкрофт и понятия не имел, какая бездна разверзнется через несколько дней. Что же в сухом остатке? Он сделал попытку бросить Грегори, потому что считал, что так будет безопаснее для обоих, и в итоге вышло еще хуже. Но и с Грегори в его жизни была проблема – тот вносил в его жизнь хаотическую составляющую, которую Майкрофт был не в состоянии тянуть. За прекрасными восторженными ощущениями вроде тех, что на ярмарке, следовали гневные накрутки, страх собственного разоблачения, страх, что Грегори используют против него, страх за Грегори, страх, что Грегори убьют или сделают с ним еще что-нибудь похуже, а Майкрофту потом придется с этим жить. Сейчас все эти страхи, казалось, разом напали на него. Воспоминания о присутствии Грегори здесь уже не помогали – душили. Майкрофт понял, что совершил ошибку, приехав в Амбл. Надо было найти другое место, абсолютно новое, место, где никто не помешает ему. Он мысленно перебрал в уме ближайшие гостиницы. Первые два места пришлось отмести – в одном ночевал Грегори на неделе после Ньюкасла, вторым владела тетушка Трея – тоже связь с Грегори. Потом вспомнил вывеску, виденную им у дороги сегодня утром. Да, новое незнакомое место – это риск, с другой стороны - оно только что открылось, и есть вероятность, что хозяева будут стараться. Неприятно, что оно тоже недалеко от городка, то есть даже может возникнуть искушение увидеть Грегори. Однако это искушение может настичь его в любой точке – не в расстоянии дело. Если желание будет слишком сильно, он проедет и пол Англии. «Что ж, надеюсь, что это будет выигрышный вариант. Посмотрим, есть ли там вообще места», - подумал Майкрофт. Телефон был на вывеске, ему хватило пары мгновений, чтобы запомнить его, но отсюда он звонить не собирался. Он выехал из дома, закрыл ворота и поехал в гостиницу, тщательно проверяя, нет ли за ним хвоста. И, как только дом в Амбле и присутствие Грега перестали давить на него, его мысли начали раскручиваться с привычной скоростью. И чем дольше Майкрофт ехал, тем яснее становилось ему – они снова должны расстаться и на этот раз точно навсегда. К моменту, когда он подъехал к гостинице, идея превратилась в твердое решение и четкий план: он ничего не скажет Грегори, но, так же, как и Элейн, уедет отсюда сразу после похорон.