Decadence

Казалось бы, всё идёт просто превосходно. Тяжёлые и массивные двери университета, поступить в который мечтают тысячи, среди которых был и он в прошлом, теперь открыты перед ним, стоит сделать пару шагов и войти в новую жизнь. Его собственное имя занесено в документы о зачислении. Ещё и место в общежитие дали. Но не так всё должно было быть. И Москва его не так должна была встретить. И вообще не его, а их. В висках кровь стучит с безумной скоростью, бьёт по черепной коробке, хочет её проломить. Руки трясутся, всё нутро переживает землетрясение. Ещё чуть-чуть и лёгким, скованным массивным камнем, воздуха перестанет хватать. Их давит ещё непонятное и необъяснимое для себя самого чувство. Разумовский ожидал, что осень встретит его на своём пороге более... ласково, что ли. Но Москва оказалась неприветливой и лицемерной сукой. Даже в вечно промозглом и холодном Питере было намного теплее. Его серые улицы казались ярче и живее, чем этот муравейник. Люди несутся в нём по заученным маршрутам, шаг влево у третьего от метро столба, чтобы не сбили такие же спешашие люди, два шага вправо — навстречу велосипедист, пройти ещё три метра и остановиться у светофора. Всё это было где-то на подкорке мозга. Каждые будни алгоритм действий повторялся. По выходным он был другой, но тоже не блистал разнообразием. Всё вокруг было серым и безликим. Не было в Москве постоянных дождей, не было Невы, что может выйти из берегов, чтобы пройтись по оживлённым улицам, но зато можно было утопиться в толпе, в чужих делах и мыслях. Все стремятся в твою сторону, загруженные делами и бытовыми проблемами — по взгляду можно понять, кто идёт на вторую деловую встречу, кого ждёт уставшая жена и трое детей, кто опаздывает на важную встречу, кто спешит к любовнице — и распространяют своё внутреннее давление, оглушают им, и как в ледяной омут с привязанным на шею тяжёлым камнем кидают в серую повседневность. И выплыть не получается, лучи солнца пробираются сквозь толщу воды, но не дотянуться до них. Ад опустел. Все бесы в Москве скрываются за масками педантов. В Питере тоже по улицам разгуливала эгоцентричная рутина, но даже она казалась более живой. И теплее было даже в стенах ненавистного детдома, среди ещё более ненавистных людей. Олег не входил в их число. Возможно, он был причиной тому. С ним было всегда хорошо. Выслушивать поток оскорблений и насмешек перестало быть страшно, когда в жизни появился Олег. Он защитит, как волк будет скалиться, заткнёт своим взглядом. Уверенным и твёрдым, как королевский топаз. А на Серёжу посмотрит мягким, янтарным, взглядом. Не страшны стали и побои. Их стало меньше. Реже пропадали вещи. Можно было не так тщательно прятать уже изрядно потрёпанный альбом с рисунками. А ещё он так правильно лежал в руках Олега, когда тот аккуратно, словно драгоценный, переворачивал листки, разглаживая чуть помятые уголки. И Серёжа точно знал, что может доверить ему самое сокровенное. А после, в чуть более старшем возрасте, можно было незаметно проскользнуть на крышу или даже сбежать к заливу вдвоём. Не так страшно было попасться, а за спиной чувствовалась поддержка. Вдвоём все наказания переставали быть чем-то бесконечно массивным и тяжёлым. Они даже приобретали в некоторой степени положительные черты. Можно было остаться вдвоём, без противных сожителей. Без лишних глаз и ушей. Можно было говорить-говорить много-много. Сергей постоянно что-то быстро тараторил, рассказывал всё о чем знал: от истории искусства, которую прочитал из старой пыльной библиотечной книги, до своих мечтаний и надежд. Или же можно было просто молчать, сидя напротив друг друга, перекидываясь взглядами. Словно они понимали друг друга — между ними невидимая связь, крепко связывающая их. И так спокойно вокруг и на душе. И так хорошо. С Олегом всегда так было. Х-о-р-о-ш-о. Сейчас же реальность приобрела противоположные черты. Грубые и острые — коснёшься, и сразу капелька крови покажется на бледной коже. Но ведь всё вообще не так должно было получится. Но никто никому не должен, поэтому всё так, как есть. Хуёво в общем. Пришлось принять слишком болезненные факты. У жизни свои планы, у Олега тоже. И они расходятся с надеждами Серёжи абсолютно во всём — параллельные прямые. Сергей в чужой Москве, Олег за несколько сотен километров в своей армейке. И их общее «хорошо», видно, он прихватил с собой. Сейчас же всё слишком противоестественно. Бутафорно. Ещё и гложет чувство, что всё могло быть по другому. И это «другое» было совсем рядом, так близко. Волков поговаривал ещё до выпуска, что хотя бы год отучится с Серёжей, а что будет дальше они решат потом. Это дало зелёный свет надеждам о совместном поступлении и о съёмной квартире, и о поездках на метро с, обязательно, одними наушниками на двоих, и о ночных разговорах на кухне за самым дешёвым вином, и собаку можно было бы взять, когда будет денег больше, а квартира — не съёмной, а своей, родной. И о многом. О целой жизни. Но даже года не прошло, а Волкова уже нет рядом. Об отъезде он предупредил всего за неделю. Словно это было не важно. Олег спешно, слишком лихорадочно, будто бежит от чего-то или кого-то, дособирал все нужные документы, проверил печати «годен», потом ещё быстрее собрал свои вещи. Несмотря на тщательную проверку, Олег забыл очень важное — поговорить. Поговорить с Серёжей, выяснить все недомолвки между ними, которых накопилось слишком много за короткое время, может объяснить решение. Они думали, что их не существует. Не у них точно. Разумовский и не настаивал на серьёзный разговор. Не пытался даже. В своей голове он уже выстроил цепочки причин и следствий, придумал возможные варианты сценария разговора и большего не нужно было. Это лично его, Олега, дело, а Серёже он ничего и не был должен. Никто никому не должен. Особенно Олег, особенно Серёже. Он увидел в нём абсолютно точное желание уйти от студенческой суеты, от бездушной Москвы. И от него самого. А на душе осталось множество невысказанных слов. Много, много, много. Если бы они были материальны, в них можно было бы погрузиться с головой и утонуть в них самому, утянуть за собой Волкова, затопить соседей. И много вопросов. Неизвестность оставшаяся облаком пыли от фундамента железнобетонного плана на жизнь, который был разрушен в мелкие крошки, не даёт нормально вдохнуть— неизвестность неприятно оседает в лёгких, забивает дыхательные пути. Олег вернётся — не подвергаемый сомнениями факт. Серёжа был верен этой мысли, повторял, как мантру, отпечатал в подкорке мозга. Но не было таким же неопровержимым фактом, что вернётся Волков к нему. Захочет ли Волков вернуться практически в прошлое, где оставил Серёжу или решит пойти в будущее. Новое и прекрасное. Разумовский готов был одними губами утром и вечером шептать, как молитву: Волков вернётся к нему или хотя бы, ну, пожалуйста, захочет увидеться. Хоть один раз, но глаза в глаза. Знание, что никто её не услышит, и что в целом она бессмысленна как и все молитвы, никому не нужная, кроме тебя самого, как верному фанатику, не мешало.Религия вообще несправедливая вещь. Боги распивают божественные вина, и до их одурманенного разума не долетают молитвы. До их ушей долетают лишь сладкие и приторные речи, а не жалкие просьбы и горький плач снизу. И приходится уживаться со своим страхом вновь остаться одному и совсем не нужным. Он ледяной дорожкой проходит вдоль всего позвоночника, импульсами по нервам разбегается. Хочется оттянуть время, притормозить. Разумовский долго ждал, когда придёт во двор вуза, найдёт свой факультет, а дальше речь декана, общежитие, круг людей, близкий ему по уровню, по интересам, а теперь хочет остановить время и вернуться обратно. Но времени всё равно какие тебя паразиты грызут изнутри. Оно бежит и подгоняет тебя палками. Бьёт по спине, оставляя больные алеющие полосы на бледной коже. Поэтому Разумовскому остаётся лишь смириться и глубоко вдохнуть, закрыть в себе все свои переживания. Натянутая улыбка — шаг в несущуюся толпу. Нужно найти во дворе вуза свой факультет. Люди — не его конёк. Скопления людей всегда навевают панику, желание не только морально выстроить стены вокруг себя, но и физически укрыться, уйти от лишних взглядов, касаний. Он всегда стремился в общество, не сливаться с ним в серую массу, но быть в нём, чтобы приняли за своего. По головке гладить не просил, не хотел только, чтобы били по ней, не дёргали за рыжие волосы. А взаимодействия с людьми почти всегда заканчивались синяками и разбитым носом. Пока, конечно, Олег не появился. Ушибы и носы расцветали теперь у обидчиков Серёжи — Волков старался. Но сейчас же ему не нужна помощь — сам справится. Сам вывезет всё. Серёжа наконец замечает свой факультет, пробираясь через группы людей, идёт в нужную сторону, иногда натыкаясь, плечами задевая окружающих. Потирая плечо, он втискивается в группу людей, к этому времени появляется ректор. Попривествовав собравшихся хрипловатым голосом, он коротко поздравляет первокурсников, монотонно зачитывает классические напутствия о важности учёбы, посещаемости, взаимного понимания и уважения в колективе. Его сменяет декан факультета: хвастает успехами вуза и его выпускников, говорит о правилах и заученном им уставе. Пока кто-то слушает в пол-уха, зевает, Разумовский с меньшим количеством заинтересованных студентов внимает его словам, пытается, словно свежий воздух, заглотить — его стремления не дадут апатии проглотить полностью, у скребущих кошек в душе перерыв.

***

Вместе с потоком таких же как он студентов Сергей наконец входит внутрь. Здесь давка ещё больше. Волосы падают на лицо, закрывая рыжей ширмой лицо, ноги несут по направлению потока. Наконец масса рассасывается, а Сергей со своей группой входит в аудиторию. Он наконец осматривает своих сокурсников, на улице он лишь мельком пробежался по незнакомым лицам. Все они пестрят своей разностью, но Сергей пытается высмотреть хоть немного знакомые черты: вот у этого нос с горбинкой, но не такой выразительной, у девушки слева карие глаза, но совершенно не такие яркие, не мёдом облитые, а кофейной гущей, у того похожее телосложение, но Олег выше, и плечи у него более широкие. Поиски —господи, какие они бесполезные — прерывает голос достаточно молодого человека, назвавшегося их нынешним куратором. Начинается обсуждение насущных организационных вопросов: посвящение в первокурсников позже, старости найдут позже, расписание сейчас озвучат, аудитории найдёте сами, всё, всем до встречи. После ухода старосты все переглянулись—стадия знакомства самая неприятная. С нуля хотя бы немного узнать о человеке сложно, а когда людей целая аудитория и нужно со всеми познакомиться для вежливости, чтобы в голове галочку поставить — выполнено— ещё сложнее. Разумовский неохотно втягивается в разговор, но после пары правильно вставленных фраз в поток чужих слов, он становится полноправным участником беседы. Всё же язык у него был подвешен, говорил он всегда много, иногда через чур, иногда до побоев и драк, молчать у него получилось хуже. Слушать видимо тоже. Чужие реплики смешивались, путались, Разумовский не всегда мог понять о чем именно говорят — это утверждение или вопрос? Ты меня спрашиваешь? — Может отметим и выпьем за знакомство, — громко предложил низкий, но крепкого телосложения, шатен, Сергей не слышал его имя. После такого предложения гул стих, и все в согласии начали покидать аудиторию. Разумовскому бы по-быстрому свалить, уйти в общажную комнату, но его пытаются вернуть в прерванный диалог (О чём он вообще был?) и увлекают за собой.

***

Они вваливаются в какой-то бар (Разумовский очень надеется, что просто бар), неизвестный ему. Он не смог разглядеть вывеску с названием. Теперь узнать насколько прилично это место он не может. И как добираться обратно. Вот чёрт. Пить он не собирается, не для этого он выгрызал из гранита путь в Москву. Все выпьют, забудут о нём, и он ускользнет. А уже потом посмотрит, куда же его привели. Внутри же помещение было уставлено столиками, оставляя между собой лишь узкие проходики. Побольше места было лишь между зоной со столами и стульями у барной стойки, хотя и там стулья стояли близко-близко к себе настолько, что между ними не втиснется даже ещё один стул на одной ножке. Всё казалось неимоверно тесным, а в воздухе повисла плотная духота. Бледные коричневые стены лишь давили, а из-за ободравшейся местами краски, казалось, что она покрыта слоем грязи. Разумовский поморщился, оглядевшись. — Да нормальное место, — перед ним возник новоиспеченный одногруппник. — Денис, — коротко представляется парень, протягивая стакан с пивом. В другой руке он держал свой. Видно на что-то лучше у них не хватило. Разумовский чуть нахмурился, от ударившего в нос запаха. Нет, конечно он пил. С Олегом. Они тогда нашли открытую крышу и свою первую банку распили на двоих на ней. Её ещё Волков обменял у ребят старше на что-то. Или просто украл. Подробностей Серёжа не знал, но это было и неважно. Вкус был противным, но они давились и пили. В свой последний год в детдоме— последний год вместе — они предпочитали пить самое дешёвое кислое вино на всё той же крыше. Её закрывали очень редко, но пару раз Разумовского пришлось взламывать дверь, Волков в первый раз смотрел с открытым ртом, как он ловко перочинным ножичком открывает замок. — Я не пью, — Серёжа лишь выставляет ладонь в перёд — он уже решил, что не будет. — И в таких местах не бывал, не могу судить о его нормальности. — А чего так? — Изогнул бровь Денис.— На таблетках или буянишь спьяну? — Хуже, — ему становится до невыносимости тошно, не хватало ещё объяснять свои принципы новому знакомому. — Начинаю о политике говорить. Денис усмехнулся. — А у нас и не светская беседа, — гоготнул он, настойчивей протягивая стакан, касаясь им до всё ещё вытянутой ладони Разумовского. — Да что ты, сегодня можно. Витёк угощает. Он тыкает стаканом в ладонь и Разумовский рефлекторно берет стакан. А Денис развернулся и пошёл в сторону беседующей компании, откуда доносится периодически смех и возгласы. Витёк, видно, одногруппник, что решил расщедриться и поднять себя в глазах новых знакомых. Или ему просто некуда девать деньги. Сергей фыркнул от этой мысли — это ему придётся экономить на всём и срочно искать подработку, чтобы совмещать её с учёбой. На одной стипендии он не протянет. А в голове у него идеи для проектов, которые тоже нужно финансировать. Хотя бы в начале, а потом найти инвесторов. Но все это не скоро, не в том пока он положении, чтобы задирать голову вверх и надеяться на светлое будущее. Разумовский, прищурившись, смотрит на жидкость в стакане. Он идёт к барной стойке, чтобы оставить там стакан. У неё собралась основная масса группы. —Ну, выпьем! За нас! — Восклицает кто-то из толпы, и все поднимают стаканы. Разумовский не поддаётся порыву, но тут же чувствует легкий тычок в бок и всё же повторяет жест. Горькая жидкость разливается по горлу, оставляя неприятный привкус. Ещё несколько шуток, однотипных тостов из толпы — несколько глотков и стакан пустой. А после в руке появляется ещё стакан. Разумовский слегка растерялся, в голове шум, он не понял это он не выпил или ему подали ещё один. Голова болит от шума. Он ставит полный стакан, так к нему не притронувшись, на стойку и проскальзывает сквозь толпу к выходу, но на пути встречает того самого Витька. —Уже уходишь? Не рановато? —По голосу слышно, что он то, выпил далеко не два или три раза. — Пришли же только недавно. — Да, мне нужно идти, — обходит одногруппника. — Да ладно тебе, куда…— у выхода до него доносится ещё один раскат смеха, перекрывающий слова Вити. В нос ударяет спасительная, после духоты бара, свежесть. Хотя казалось запах алкоголя остался на нем, прилип, запутался в рыжих волосах. Сергей оглядывается, в поисках вывески с названием или адресом. Ему нужна минута, чтобы разглядеть её среди других пестрящих реклам. Не так далеко, чтобы тратиться на такси, к тому же дорогу он примерно запомнил, пару поворотов из памяти выпали, но на месте сориентируется, по пути зайдёт в магазин.

***

Простояв в очереди больше сорока минут, казалось, в жизни уже ничего не страшно. Конечно, он догадывался, что сегодня соберутся студенты отмечать, но не подозревал, что они будут стоять толпами в очередях с выпивкой вечером. Завтра с утра все явно срочно побегут за таблетками от похмелья. Его же юность и молодость проходили менее интересно, он с головой нырял в книги, мог бы в библиотеке жить, чтобы не тратить лишнее время. Так удобнее. Возможно, он просто привык в детстве, что он один, а от мира хочется спрятаться, голову закрыть книгой. А потом многое поменялось, года прошли, а привычка осталась, как рефлекс для выживания. Разве что Олег стряхивал с него книжную пыль, чтобы совсем паутиной не зарос. А потом и его пылкий нрав проснулся, иногда совершенно безрассудные идеи зарождались в голове. Но только с Олегом — с другими Разумовскому не было интересно. И сейчас он не видит смысла в лишних гуляниях и знакомствах — люди все равно однажды уйдут, Волков ушёл же, а вперёд, по диагонали вверх, идти надо. Может это и вправду слишком скучно, и после он пожалеет о потерянной молодости (в чём он всё же сомневается), зато сейчас у него есть пачка пельменей. Тоже довольно хорошо. На улице уже темнеет, ветер поднимается, его порывы становятся более жёсткими, бесщадно хлыстом по лицу бьют. Серёжа ускоряет шаг. Дождя сегодня в лживом прогнозе погоды точно не обещали, погода решила действовать назло по другому. Он смотрит под ноги, чтобы ветер меньше бил по лицу, дорогу он запомнил, поэтому шёл по большей части по памяти. Асфальт сменяется на плитку, плитка снова на асфальт с редкими, но большими ямками. На дороге валяются маленькие камушки, побольше, поменьше, а мысли разбросанными камнями-глыбами тяготят. В глаза вдруг ударил яркий свет, а откуда-то далеко — совсем рядом, прямо перед ним —послышался гудок. Громкий, оглушающий, до невозможности противный звук. Он резко остановился, встал, в землю в рос, а перед глазами смазанный силуэт проезжающей белой машины. — Пиздец, — выдохнул Разумовский. Он посмотрел на светофор — горит красным. Дождавшись зелёного, он более спокойно отправился в сторону общежития, мысли испарились, ветер укротил свой гнев.

***

Наконец дойдя до блока, он закинул пачку пельменей в морозилку, заранее подписав их, и ушёл в отведенную комнату. Соседняя кровать была пустая, своего соседа он ещё не видел — не получилось пересечься ни во время заселения, ни после него. Остальные в блоке либо уже спят, либо тоже ещё гуляют. Разумовский вдруг почувствовал ужасную усталость, сковавшую тело камнем. Он лёг на предоставленную ему кровать. Веки тяжелели. В голову пришли мысли: «А как там Олегу в своей армии?» Но усталость оказалась сильнее, разогнав все мысли, накрыла собой, как тяжёлой плитой, и погрузила в сон.