Я не люблю тебя

В отель я возвращаюсь уже утром, падаю на кровать и сплю без задних ног до самого вечера. Мне не нравится такое положение дел: нельзя сбивать режим, иначе опять начнутся проблемы со сном. Я подумываю купить себе легкое снотворное, чтобы лучше влиться в новый рабочий график. Утром в среду, чуть только мне стоит зайти в больницу, Чи – девушка за стойкой информации – сообщает, что меня ищет Цунаде, и ищет со злобным видом. Прекрасно, не успела начать работу, а уже где-то напортачила. Взволнованная, я поднимаюсь на третий этаж, в кабинет главного врача. Дверь приоткрыта, из комнаты доносится женский голос, и я останавливаюсь у порога с занесенным для стука кулаком, прислушиваюсь. – Нет, я понимаю, что это «для блага деревни», но он со своими амбициями в итоге просто добавляет нам больше бессмысленной работы. – Говорит разгоряченная Цунаде, судя по звукам, меряя шагами кабинет. – Вы же сами говорили, что все ниндзя должны обучаться медицинским техникам. – Возражает ей другой голос, и я узнаю в нем Сакуру. – Какаши-сенсей просто продолжает ваши идеи. – Конечно должны, но не принудительно же! – Восклицает Цунаде, проходя опасно близко от двери, так что я слегка отодвигаюсь. – К тому же, я говорила это в совсем другие времена. – А еще вы не ожидали, что он столь серьезно подойдет к должности Хокаге? Оба голоса замолкают, перестает раздаваться щелканье каблуков. Почувствовав, что ситуация накаляется, я все-таки стучусь и медленно открываю дверь. – Доброе утро. Вы хотели меня видеть? Цунаде оборачивается и сверкает на меня гневными глазами. Поняв, кто перед ней стоит, она вздыхает, проходит к своему столу и садится за него, складывает руки на объемной груди. Еще с первой встречи интересно – у бедняги спина не болит от такого бюста? Я приветственно киваю Сакуре, она улыбается в ответ. – Да, Юки. Подойди сюда. – Холодно произносит моя начальница. Ее ледяной тон окончательно дает понять, что я сделала что-то не так, и, гадая, в чем может заключаться моя оплошность, я почти на цыпочках подхожу к ее столу. – Что такое? Цунаде хмурится и смотрит мне прямо в глаза, положив подбородок на сцепленные пальцы. Маникюр у нее как всегда безупречен. – Зачем ты приехала к нам в деревню, Юки? Почему променяла столичные больницы на нашу глухомань? Мои ноги медленно становятся ватными, а руки наоборот наливаются свинцом. Что же я такого успела натворить? – Как я уже говорила на собеседовании, – отвечаю я на выдохе, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно и ровно, – я приехала набраться опыта в работе врачом. У меня есть хирургическая квалификация и сертификат об окончании… – Да-да, это я уже слышала. – Прерывает она меня, и я тут же замолкаю, сжав кулаки. – Хирургическая квалификация – это, конечно, похвально, без должного образования ноги твоей в моей больнице и не было бы. Но скажи мне, Юки… – Она поднимается из-за стола и упирается длинными ногтями в его стеклянную поверхность. Наши глаза оказываются на одном уровне, и я командую себе не опускать подбородок. – Как же так вышло, что, имея высшее медицинское образование ты не можешь справиться даже с такой простой работой как поддержание чистоты в палатах? Нервно сглатываю слюну, молниеносно прокручивая в голове всю вчерашнюю ночь, пытаясь вспомнить, где могла облажаться. Но все открытые палаты я вылизала до блеска… – Прошу прощения, – спокойно отвечаю я, и голос даже не дрожит. – Но свою работу я выполнила хорошо. Ох, зря я это сказала… Светлые брови главного врача ползут вверх, на лбу собираются морщинки. Краем глаза замечаю, как кривится Сакура. Цунаде выходит из-за стола. – Пойдем и вместе посмотрим, насколько хорошо ты выполнила свою работу. Сакура, – Цунаде указывает на стопку бумаг в углу. – Разберись с отчетами. Когда мы выходим из кабинета, внутри меня слегка потрясывает. Я точно знаю, что права, но от этой уверенности становится только страшней – как это доказать моей строгой начальнице? Мы спускаемся на второй этаж и подходим к палате под номером двести семь. Едва увидев цифры на двери, я поднимаю палец вверх и набираю в грудь воздуха, но не успеваю ничего сказать, потому что Цунаде уже скрывается внутри. Пройдя за ней, я тут же понимаю, откуда у нее взялись претензии. Пол грязный, со следами уличной пыли, кое-где даже видны комья засохшей грязи. Постель хоть и заправлена, но белье на ней измято и явно недавно использовалось. Я подхожу к кровати и присматриваюсь. – Ты что, решила вздремнуть на рабочем месте? – Сурово спрашивает Цунаде у меня из-за спины. Я знаю, почему она так подумала: по всей кровати тут и там прилипли длинные белые волосы. Я аккуратно беру один, подношу к глазам. Моя шевелюра, конечно, светлее, чем у Цунаде, плюс к тому еще и выгорела на летнем солнце, но такого идеального белого оттенка мне не добиться даже лучшим осветляющим шампунем. Я оборачиваюсь. – Это не мои волосы. Видите, они короче и светлее. – И жестче, добавляю про себя. Их обладателю стоит воспользоваться какой-нибудь увлажняющей маской. – Да к тому же, эта палата была заперта. Помните, вы сказали мне прибраться во всех занятых и недавно освободившихся палатах, а с двести третьей по двести пятнадцатую все были закрыты. У Чи наверняка в журнале отмечено, кто и когда брал ключи – я не брала. Она подтвердит. Страх перед наказанием испаряется. Слава Небесам, я не виновата! Это просто какое-то странное и загадочное, но все-таки недоразумение. Цунаде кладет одну руку на бедро и хмыкает. – Заперта, говоришь? – Задумчиво тянет она. – Что ж, ладно. Разберемся с этим. Извиняться за несправедливое обвинение она, судя по всему, не собирается. Пускай, и так сойдет. Главврач еще несколько секунд придирчиво осматривает помещение, а после разворачивается к выходу. – Как бы то ни было, приберись здесь. Твоя работа состоит в том, чтобы все палаты были чистыми. А если хочешь чего-то добиться, то, будь добра, выполняй свою работу хорошо. – С этими словами она, стуча каблуками, выходит за дверь. Через тридцать-сорок минут мне удается привести палату в идеальное состояние, а еще через три часа мы с Сакурой усаживаемся рядом в столовой, раскладывая наш обед. Я освобождаю онигири с тунцом и сливочным сыром от упаковки, аккуратно поливаю его соевым соусом, а моя коллега посыпает солью картофельное пюре с рыбой. – А о чем вы с Цунаде разговаривали с утра? – Начинаю я, откусив маленький кусок от рисового треугольника. Сакура помешивает ложечкой свой чай и облизывает губы, неопределенно взмахивает рукой: – Да все о работе. Какаши-сенсей, похоже, решил удариться во внешнюю политику и собирается поднимать авторитет нашей деревни. В последнее время заказов для шиноби все меньше и меньше. От меня не ускользает, что она назвала нового Хокаге сенсеем, но эту тему я решаю оставить на потом. – А какая связь между больницей и внешней политикой? – Спрашиваю со смешком. – Цунаде выглядела очень раздраженной, даже сильнее, чем обычно. – Она не злая. – Вдруг заверяет Сакура, отхлебнув чаю. – Поверь, на самом деле она очень разумная и справедливая, просто строгая. И требовательная. Недоверчиво поднимаю бровь: – Да? А по ощущениям она ненавидит всех вокруг, а меня так вообще… Сбоку от нас, у раздачи блюд, раздается громогласный шум: кажется, кто-то уронил поднос. От неожиданности я чуть не разливаю всю воду из бутылки, которую держу в руках. Сакура тоже вздрагивает, но быстро поворачивается назад ко мне. – Просто ее уважение нужно заслужить. – Улыбается она. – Мне в свое время пришлось очень постараться. Но правда, тебе просто стоит узнать ее получше. Видела бы ты, как она помогала мне, когда только родилась Сарада… – Кстати. – Я перебиваю ее, оборачиваюсь к спинке стула, на котором висит моя сумка. Открываю, несколько секунд перебираю вещи, и разворачиваюсь обратно. – Держи, отдай Сараде. Думаю, ей понравится. Я протягиваю ей небольшой листок с карандашным наброском: маленькая Сарада сидит на диванчике в обнимку с огромной миской картошки фри. Рисунок выглядит несколько неопрятным и сырым, но таким он мне нравится даже больше – душевнее, что ли. – Ого. – Сакура, округлив глаза, принимает от меня маленький подарок и с удивлением его рассматривает. – Очень красиво! Ты не говорила, что рисуешь. Я криво ухмыляюсь. О чем и речь: не стоит размениваться на подробности о себе при новом знакомстве, всегда нужно оставлять пространство для неожиданных сюрпризов. – Это так, небольшое хобби. – Жму плечами. – От скуки набросала на днях. Что правда, то правда: чуть только у меня появляется свободное время, как я сразу же лихорадочно ищу, чем его можно занять, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Вот даже вернулась к увлечению, заброшенному уже лет пять назад. – Спасибо. – Сакура благодарно улыбается. – Хочешь, принесу тебе чай? А то ты все только воду и пьешь. – Не надо, – трясу головой, откидываюсь на спинку стула и отпиваю воды из бутылки. – Чай и кофе зубы темнее делают. Говорю это, не подумав, и тут же жалею. За мной и так закрепилось негласное прозвище «столичная фифа», которое, между прочим, удовольствия особого не доставляет, а подобными высказываниями я только даю больше поводов меня так называть. Моя собеседница вскидывает брови: – Ничего себе. – Она смотрит на меня как-то по-новому, оценивающе. Не люблю такое, а преимуществом Сакуры как раз и было отсутствие этих взглядов. – У вас в столице все так щепетильно за собой ухаживают? Я смеюсь, неловко отводя взгляд в сторону. – Конечно нет. – Вздыхаю, закручиваю крышку и ставлю бутылку на стол. – Да и я не всегда была такой. Из меня будто выскребли внутренности. Звуки вокруг затихли, словно в уши мне набили плотный слой ваты. На деревянных ногах я вернулась к лифту, нажала на кнопку. Перед глазами плыло. Этого не может быть. Это происходит не со мной. Я сплю и вижу похмельный сон. Этого не было. Он не приезжал, и не говорил ничего. А если и приезжал, то это точно был не он. Это не мог быть Моно. Он бы никогда не сказал мне ничего подобного. Я зашла в свою маленькую квартиру. Там было душно и пыльно, в ноздри ударил кислый запах прокисшего пива. Сняв грязные изношенные ботинки, я доковыляла до кровати, споткнувшись по пути о пустую бутылку. Села на измятые засаленные простыни, уставившись в пол. И просидела так несколько часов. – А почему стала такой? Моргаю несколько раз, стряхивая наваждение. Наполняю легкие кислородом до краев и медленно выдыхаю, пытаясь очистить грудную клетку от холодного мерзкого ощущения. – Ну, знаешь… – Я качаю головой вправо-влево, подбирая слова. – Мне нравится чувство, когда смотришь в зеркало и неожиданно думаешь: вау, какая я красивая. Это как дополнительный повод для радости. – Ерзаю на стуле, пытаясь устроиться поудобнее. – И я стараюсь создать себе побольше этих поводов. – Интересно. – Сакура берет чайную ложку и задумчиво всматривается в свое отражение. – Никогда не думала в таком ключе. Несколько секунд мы молчим. Я рассматриваю свои ногти и отмечаю, что маникюр пора бы подправить. – Я думаю, что самое лучшее ощущение – это восхищение самим собой. Ничто не может доставить тебе большей радости, чем гордость за себя и за то, какой ты классный. – Говорю наконец, поднимая голову. Сакура снисходительно хмыкает и улыбается краешком губ. – Спорное, но интересное утверждение. Я постукиваю ногтями по поверхности стола, а после аккуратно сворачиваю обертку от онигири и протираю его салфеткой. – Слушай, – наведя чистоту и успокоив тем самым нервы, я вновь складываю руки на коленях. – Хочешь, приходите ко мне с Сарадой на днях, или в выходные. Устроим девичник, я вам маникюр сделаю. У меня из дома припасено много лаков. Помолчав немного, переваривая информацию, моя коллега обрадованно кивает. – Да, хорошая идея. Ненадолго все снова возвращается в почти уже привычное русло. В свой график вношу небольшие изменения: теперь бегать не получается каждое утро, так что в дни после ночной смены я занимаюсь спортом по вечерам. Все так же тщательно поддерживаю порядок в номере – господин Масоши отмечает, что приятнее меня постояльцев еще не видал – готовлю, глажу и сортирую вещи, иногда рисую. Цунаде по-прежнему очень строга, но после разговора с Сакурой я стараюсь списывать это на ее гипертрофированное чувство ответственности и не обижаюсь. Когда через пару дней после «инцидента в запертой палате» меня вновь ставят работать в ночную смену, я подхожу к уборке с еще большим усердием, чем раньше. Около двенадцати вновь выделяю себе время на перекур и открываю дверь черного хода. – О, ну здравствуйте. А я уж и забыла про этого огромного пса. Он лежит на том же месте, как будто и не уходил, хотя я точно знаю, что днем его тут не бывает. Хмыкнув, я подхожу к нему и уже без прежней боязни присаживаюсь рядом на корточки. – Ты тут ночи коротаешь? Пользуясь тем, что пес по-прежнему умопомрачительно спокоен и, вроде бы, настроен дружелюбно, протягиваю руку и провожу ладонью по жесткой белой шерсти. И замираю, округлив глаза. – Погоди-погоди… Мой животный знакомый непонимающе урчит и поднимает голову, словно заинтересовавшись переменой моего настроения. Я наклоняюсь ближе и присматриваюсь к его меху. Да быть не может. – Ты что, ночами лазаешь по запертым палатам? – Спрашиваю я недоверчиво и зарываюсь пальцами в густую шерсть на загривке. Пес не отвечает. – Молчишь, да? А мне из-за твоего пушка досталось на днях. Подумав немного, я выпрямляюсь и отхожу назад под свет фонаря, поджигаю сигарету. Ошейника у него нет, но бродячим этот песик не выглядит. Куда же подевался его хозяин? Отрешенно поднимаю голову и смотрю, как дым поднимается вверх, к черным окнам больницы. Еще запутанней эта ситуация становится через день, когда Цунаде вновь вызывает меня к себе на ковер. Я уже догадываюсь, по какому поводу. – Говоришь, и эта была заперта? – Переспрашивает она меня, стоя напротив двери в палату номер триста два. Я уверенно киваю. Внутри все так же, как и в прошлый раз: грязный пол, измятая постель с налипшими на ней волосами. Только сейчас я уже почти поклясться готова, что волосы эти – не человеческие, а принадлежат одному вполне себе конкретному животному из семейства псовых. Тем не менее, не спешу высказывать Цунаде свои наблюдения, не вполне представляя, как строгая начальница отреагирует на мои подозрения. На этом странности не заканчиваются. Постепенно мне начинает казаться, что жить в далекой, скрытой лесом Конохе – ничуть не скучней, чем в шумной и просторной столице. Уже на следующий день нашу обеденную беседу с Сакурой прерывает главный врач собственной персоной – вернее, нас-то она прерывать не собиралась, но ее грозная фигура в дверях столовой тут же привлекает всеобщее внимание. Мы с Сакурой замолкаем, глядя, как Цунаде устрашающе движется в сторону кухни и после скрывается там, тряхнув напоследок светлой шевелюрой. – Чего это она? – Я заговорщицки подаюсь вперед и перехожу на полушепот, сама не знаю зачем. Сакура, наверное неосознанно, повторяет за мной. – По секрету, – тихо отвечает она, поглядывая по сторонам, как бы кто не подслушивал. – Я вчера слышала, как Цунаде громко ругалась с поварихой. Точнее, это повариха с ней ругалась…в общем, они обе были на взводе. Округляю глаза, как будто что-то поняла, и киваю. – А из-за чего ругались-то? Подруга наклоняется еще ближе, сгущая атмосферу разговора. – Как я поняла, из столовой кто-то начал таскать продукты. Вроде бы, они подозревают кого-то из поваров. – Я-ясно… – Многозначительно выдыхаю я, откидываясь назад. – Интересные дела. Хорошо хоть, что на меня все опять не свалили. Таинственный пес со своим невидимым – а может, и несуществующим – хозяином и без того доставляют хлопот. На следующее свое ночное дежурство я предварительно приношу каких-то мясных палок, купленных в ближайшем зоомагазине. Продавец утверждал, что собакам они ну очень нравятся. Пес, как я и ожидала, одиноко лежит на прежнем месте, разве что хвост в другую сторону развернул. Я протягиваю ему угощение, наблюдая, как забавно задергался его нос. – Вот, это тебе в знак дружбы. Меня зовут Юки, будем знакомы. Новый друг решает не представляться в ответ, увлеченный лакомством. Расправившись с едой, он облизывается, показывая внушительные зубки, и замирает, уставившись на меня. Усмехаюсь: – Хорошего понемногу. В следующий раз еще принесу. – И треплю его по белой голове, почесав за длинным ухом. Ему нравится. Меня даже смешит, как Цунаде непонимающе округляет глаза и разводит руками на нашей с ней следующей встрече в очередной загадочно испачканной и предварительно запертой палате, на этот раз с номером двести четыре. – Да что же это такое… – Устало выдыхает она, проводя ладонью по лицу. – Не одно, так другое. Не зная, как ее утешить, я только поджимаю губы, раздумывая над способами вывести этого неопрятного незнакомца на чистую воду. В следующее мое ночное дежурство я прихожу в больницу пораньше. Подхожу к Чи, здороваюсь и наклоняюсь над стойкой. – Слушай, а скажи пожалуйста, какие палаты сегодня не заняты и закрыты? В полночь, протерев полы в коридорах на втором этаже, я как обычно иду привычным маршрутом к черному ходу. ¬– Ого! Я искренне радуюсь увиденной мною картине и улыбаюсь от уха до уха. Мой новый пушистый друг сидит прямо под фонарем и радостно виляет хвостом, дожидаясь, судя по всему, меня. Ничего не скажешь: приятно, когда тебя ждут. – Доброй ночи. – Говорю я, закрывая за собой дверь. – Как и обещала: держи, откушай. В сидячем положении огромный пес выглядит еще внушительней, чем лежа, но до меня уже дошло, что именно таких называют «добрый великан». – Знаешь, – я затягиваюсь сигаретой, наблюдая, как он с аппетитом уплетает мясные палочки. – Если у тебя все-таки есть хозяин, то передай ему, чтобы прибирался за собой. Возвращаюсь в больницу, беру ведро с водой и швабру и несу их к лифту. Поднимаюсь на третий этаж. Палаты под номерами сто три, сто пять, сто восемь, а также с двести второй по двести десятую, оказавшиеся сегодня незанятыми, чисты и пусты, я внимательно проверила. Медленно веду мокрой шваброй по полу, осторожно продвигаясь по коридору вдоль закрытых белых дверей. Тишина такая, что в ушах звенит, только часы тикают на противоположной стене. Я на носочках подбираюсь к триста третьей палате и затаиваю дыхание, прислушиваясь. Ничего. Разочарованно сжимаю древко швабры и уже собираюсь сделать шаг, как по телу проходит холодная волна и я в ужасе замираю с согнутой ногой. Из-под запертой двери через щель по моим голым щиколоткам скользит легкое дуновение ветра. Не дышу. Сквозняк? Все окна должны быть закрыты, а кондиционера не слышно. Силясь унять дрожь в теле, я опускаю веки и командую себе успокоиться. Достаю из кармана связку ключей, боясь издать малейший звук, выбираю ключ от дверей третьего этажа. Вставляю его в замочную скважину с ощущением, что засовываю руку в пасть к разъяренному медведю. Очень-очень медленно поворачиваю и едва не вздрагиваю, когда замок щелкает. Приоткрываю дверь и одним глазом заглядываю в щелку. Свет из коридора просачивается внутрь и, попривыкнув к темноте палаты я, наконец, вижу причину всей этой мистики. На кровати, развалившись по-королевски, лежит и самым наглым образом дрыхнет – благо хоть не храпит – молодой парень с растрепанными каштановыми волосами. Руки заложил под голову, одна нога согнута в колене, другая свисает вниз и болтается рядом с грязными ботинками. Вот ведь нахал, не мог хотя бы обувь на улице оставить! И мне же потом за ним и прибирать… Расхрабрившись и сраженная такой невиданной наглостью, я распахиваю дверь настежь и врываюсь в палату, перехватив швабру наподобие дубины. Парень подскакивает сразу же, да так высоко, будто пчела ужалила пониже спины, и легко приземляется на ноги передо мной, заспанный и, похоже, перепуганный не меньше меня. Его глаза по-кошачьи сверкают, отражая льющийся из коридора свет, и я заношу швабру над головой, готовая ударить. – Ты кто такой?!