Я не люблю тебя

За окном постепенно сгущаются сумерки. Я медленно, с чувством и расстановкой разбираю чемодан, раскладываю вещи по небольшому номеру, очень стараясь, чтобы мне было максимально удобно. Это место еще минимум месяц будет моим убежищем, так что я выдавливаю из него домашний уют почти что с надрывом. Около половины десятого вечера, когда вся пыль протерта уже несколько раз, и в комнате не остается совсем никаких занятий, чтобы отвлечься, я спускаюсь вниз к управляющему. Хозяин этого заведения – милый престарелый господин по имени Масоши улыбается мне из-под глубоких морщин. – Добрый вечер, – дружелюбно говорю я, подходя ближе. – Не подскажете, откуда тут можно позвонить? Мобильная связь совсем нулевая. Для достоверности я демонстрирую ему свой новенький телефон, ни на что не годный в такой глуши. Господин Масоши несколько раз дергает кустистыми седыми бровями, чешет лысый череп и со старческой хрипотцой отвечает: – Мобильная, говоришь? У нас тут только стационарные. – Он, как бы подтверждая свои слова, кивает на замызганный проводной телефон в углу стола. Когда-то белая поверхность трубки пожелтела от времени, а провод в нескольких местах перемотан клейкой лентой. Я с сомнением смотрю на это чудо техники, прикидывая, ответит ли мама на незнакомый номер. – А может, тут в округе есть какие-нибудь места, где лучше ловит связь? – С надеждой спрашиваю я, оглядывая тесный холл, как будто увижу табличку «по мобильным звонить здесь». Господин, пожевав губы, внимательно рассматривает меня бесцветными глазами. Потом наклоняется – я ожидаю услышать скрип костей, но, к счастью, этого не происходит – и, покопошившись где-то секунд пятнадцать, достает большой ржавый ключ. – Вот, можешь попробовать на крыше. – Добродушно изрекает управляющий и протягивает его мне. Так просто? Я поражена беспечностью жителей Конохи до глубины души. В многоквартирном доме, откуда я с болью на сердце уехала, чтобы получить доступ на крышу нужно еще добиться специального разрешения и, вроде как, даже подписать какие-то бумажки. А здесь, пожалуйста: отдает первому попавшемуся постояльцу. – А вдруг я воровка? – Спрашиваю с ироничной улыбкой, забирая ключ. – А вы мне его так просто даете. Пожилой господин усмехается и качает головой. – Было бы что у нас там красть. Я выхожу на плоскую крышу, с трудом открыв проржавевшую насквозь дверь. Достаю из кармана пачку сигарет и зажигалку, подхожу ближе к краю. Летний ночной воздух пьянит, и я с наслаждением вдыхаю полной грудью, затягиваюсь сигаретой и выдыхаю дым в безоблачное темное небо. В Химачи световое загрязнение настолько сильное, что я уже и не помню, когда в последний раз видела звезды. А звезды, вот они: серебристой россыпью блестят над черными тенями гор. Стараясь сохранить этот позитивный и романтичный настрой, я набираю мамин номер. – Привет, родная! – Слышу ее голос из трубки через несколько гудков. – Ну как ты, устроилась там? – Привет, мам. – На губах сама собой появляется улыбка, и я начинаю расхаживать взад-вперед по крыше, отрешенно поглядывая вниз, на тусклые фонари улиц. – Да, поселилась в небольшом отеле. А еще меня взяли на работу! – Ог…и кем…будешь? Морщусь, смотрю на экран мобильника, проверяя связь, а потом неосознанно наклоняю голову, чтобы правое ухо было повыше. – Ну, они сказали, что на должности врачей первых попавшихся не берут, тем более вчерашних студентов. – Вообще-то, та белокурая дама высказалась несколько суше и жестче, но не хочется расстраивать маму. – Ты помнишь Цунаде? Трубка несколько секунд задумчиво молчит, а я рисую носком кроссовка круги в пыли. Спохватившись, делаю очередную затяжку. – По-моему, имя знакомое… – Протягивает мама наконец. – Она случайно не была Хокаге? – Была-была, – я киваю, как если бы мама меня сейчас видела. – Но я не поэтому спрашиваю. Цунаде сейчас главврач в больнице, я подумала, может, ты ее знала, когда работала там. – Не-а, когда мы уезжали никакой Цунаде там не было. Так кем работать-то будешь? Стараюсь подавить разочарованный вздох, присаживаюсь на корточки и тут же поднимаюсь, боясь ненароком испачкать брюки. – Сказали, что я пока на испытательном сроке побуду помощницей медсестры. – Отвечаю деланно-безразличным тоном. На самом деле «выскочка из столицы» в лице меня побудет санитаркой на побегушках, и про испытательный срок никакой речи не было. Подумать только: высшее медицинское образование в столице, а уезжаю в глушь работать санитаркой! Мне снова начинает казаться, что вся эта затея была глупой и импульсивной, и, чтобы не дать разрастись подкрадывающемуся отчаянию, я быстро меняю тему. – Коноха изменилась. Я, конечно, не очень хорошо все помню, но людей явно побольше стало. – И все шиноби? Смеюсь, снова бросаю взгляд вниз, на мирно гуляющих прохожих. По сравнению с Химачи все ходят невероятно медленно, словно погруженные в желе. – Мам, ты как будто в Конохе не была. Не все же тут шиноби, иначе жить было бы невозможно. Знаешь… – я пару раз кручусь вокруг своей оси, сначала в одну сторону, потом в другую. Нервно вдыхаю дым, как в последний раз в жизни. – Очень непривычно тут совсем одной. Ну, без друзей, без знакомых… – Так познакомься с кем-нибудь. – Отвечает мама будничным тоном, как будто я жалуюсь, что у меня закончилась зубная паста. Из трубки доносятся тихие шипящие звуки, и я догадываюсь, что она, должно быть, сейчас готовит ужин. – Сходи в бар или на дискотеку, как там у вас делается… Я вновь хихикаю, продолжая мерить шагами крышу. – Так я же не пью. – Напоминаю ей в сотый раз уже скорее по привычке. – Да и не знакомилась я ни с кем с начала университета. Уж и не помню, что и как. – Познакомишься с коллегами в больнице. А в баре, между прочим, не обязательно пить. Главное-то, что все вокруг будут пьяные. – Почти вижу, как она хитро подмигивает. – Ага, и дружелюбные. – Хмыкаю в ответ. Мы с Моно пропустили уже четвертый или пятый по счету бокал пива и планировали переходить на что-нибудь покрепче. Я с пьяной нежностью смотрела на его сверкающую улыбку, когда он рассказывал забавную историю нашим друзьям, размахивая правой рукой. Левая покоилась на моем колене: мы часто так сидели, упиваясь ощущением близости друг друга. Оно все никак не надоедало даже спустя годы. Похоже, эти картинки так и продолжат назойливо появляться перед глазами, будь я хоть на краю света. Оно, в принципе, логично: небо везде одинаковое, что в Химачи, что в Конохе, так что от дурацких болезненных ассоциаций, возникающих на каждом шагу, поможет только время. По крайней мере, надеюсь. После трогательного разговора с мамой, наслушавшись пробуждающих аппетит звуков приготовления ужина, я решаю, что неплохо бы на сон грядущий где-нибудь перекусить, а заодно осмотреть окрестности. Выспрашиваю у любезного господина Масоши ближайшие неплохие едальни и отправляюсь на прогулку, предварительно приодевшись покрасивей. Вечерняя – вернее даже, ночная – Коноха оставляет после себя крайне приятное впечатление. Можно даже попробовать забыться и вообразить, что я нахожусь где-нибудь на курорте, так сказать отдыхаю от шумной и суетной городской жизни. Прогревшийся после жаркого дня воздух постепенно остывает, на улицы просачивается приятная прохлада, и я, выпрямив спину и распустив волосы, гордо вышагиваю средь новостроек в недавно купленных брендовых шмотках. А потом быстро соображаю, что зря так вырядилась: на фоне довольно блекло одетых жителей деревни я выгляжу как павлин в курятнике – чересчур ярко и неуместно, настолько, что аж самой хочется укрыться где-нибудь в тени. Да уж, в Химачи народ не бросает на тебя косые взгляды только из-за того, что твоя блузка сделана из шелка, а не изо льна. Я не привыкла к столь обильному вниманию, и потому очень радуюсь, когда на горизонте наконец показывается пункт назначения: небольшая бургерная с еще не успевшей истрепаться вывеской «недавно открылись» на двери. И снаружи, и внутри местечко оказывается вполне себе цивильным. Я беру большой бургер с картошкой фри, радуюсь действительно низким ценам и сажусь за свободный столик у окна. К слову, свободных столов гораздо больше, чем занятых: кроме меня в заведении находятся только парочка – какой-то лохматый парень и темноволосая девушка – мило воркующие в углу, да мама с ребенком, что-то устало выясняющая у кассы. Девочка лет пяти дергает мать за розовую юбку и тыкает маленьким пальчиком в меню. Пережевывая вкусный бургер, я ощущаю себя героиней кино. Как будто смотрю на себя со стороны, как будто все это происходит не со мной: разве могла бы та Юки из столицы сидеть в какой-то забегаловке в деревне посреди лесной глуши, есть бургер в десять вечера, да еще быть при этом свежеиспеченной санитаркой? Словно чтобы добавить эффектности, лампочка над моей головой начинает слабо мигать. Я вздыхаю, роняю бургер на поднос и прячу лицо в ладонях. Так хочется рассказать ему обо всех впечатлениях за день. О том, что мама приготовила на завтрак, о том, как семья обнимала меня на прощание, о том, какую книгу читала в поезде, о том, что в Коноху все-таки ходят автобусы, о больнице и своей новой начальнице, о том, как уютно обставила номер, стараясь сделать его по-уютному домашним, как люди тут одеваются и какие же низкие цены за такие вкусные бургеры… – Ино! Детский голос раздается совсем рядом с моим столиком. Я медленно поднимаю голову и поворачиваюсь. Та самая черноволосая девочка, подслеповато щурясь, с милой улыбкой на губах смотрит на меня радостными темными глазами. – Что ты сказала? – Уточняю я у нее, не особенно надеясь, естественно, услышать осмысленный ответ. Девочка решительно подходит ближе, и уже откровенно не стесняясь указывает пальцем на мою еду. – Ино, дай калтошки! Сбитая с толку, я перевожу взгляд с нее на картошку и обратно, хоть и знаю, что никто из этих двоих не поможет мне прояснить ситуацию. Поколебавшись немного, я аккуратно беру одну картофелину и протягиваю маленькой нахалке. – Держи. – Спасибо! – Она, выглядя при этом донельзя уверенной в своих действиях, хватает выпрошенное угощение и забирается на диванчик, усаживаясь рядом со мной. – А булгелом поделишься? – Заискивающе спрашивает она, болтая в воздухе ногами в черных туфельках. Я уже открываю рот чтобы логично поинтересоваться, куда же пропала ее мама, но предмет моего интереса появляется раньше, чем я успеваю что-то сказать. – Сарада, ты чего делаешь? Это не Ино! К нам наконец подбегает бедная родительница и испуганно оглядывает сначала свое новообретенное чадо, а потом и меня. Девушка, отмечаю я про себя, довольно приятной наружности с добрыми глазами цвета нефрита – ох, почку бы отдала за такой цвет! – Простите нас, пожалуйста. – Сбивчиво извиняется она, бережно оттаскивая дочь с моего диванчика. – Понимаете, у нее зрение плохое, а вы очень похожи на одну мою подругу, ну, то есть, не очень, просто со стороны… – Все нормально, не переживайте. – Я мягко прерываю ее покаянную тираду и стараюсь улыбнуться как можно более доброжелательно. – Она успела выторговать только одну картофелину. – Да? – На эту небольшую шутку девушка радуется так искренне, словно и впрямь поверила в мою мелочность. Ее дочь тем временем растерянно смотрит на упущенное лакомство. – Мне не жалко, – заверяю я их обеих и, поддавшись порыву альтруизма, пододвигаю картонную тарелку с картошкой ближе к малышке. – Если хотите, то присаживайтесь ко мне. В моей охоте за новыми знакомыми это был выстрел наугад. Я понятия не имею, какие нравы у людей в Конохе, и нормально ли для здешних жителей вот так зазывать незнакомцев вместе отужинать. Однако, стреляла я, может, и с закрытыми глазами, а попала точно в цель. – С радостью. Когда я захожу назад в номер, время уже перевалило за одиннадцать. Сакура оказалась очень милой – и, как мне показалось, несчастной – девушкой, с которой приятно вести беседу. Основным ее преимуществом я без сомнений могу назвать то, что на вопросы она отвечает охотно, а сама их практически не задает. К примеру, она без колебаний рассказала мне, почему водит свою дочку по ресторанам быстрого питания в десять вечера: завал на работе, ребенка оставить не с кем, а мужа постоянно нет дома. Меня очень умилила подобная открытость жителей Конохи – знакомы полчаса, а уже такие сердечные подробности из личной жизни. Про работу, на которой у нее завал, Сакура, кстати, тоже упомянула – я чуть не подскочила на месте, осознав, что задушевно болтаю со своей новой коллегой, да к тому же выше меня по званию. И не просто коллегой – это был третий факт о новой знакомой, который уже особо не удивил – а опытной шиноби, или, как она скрупулезно уточнила, куноичи. Короче говоря, за те сорок минут разговора я наводящими вопросами выудила у нее максимум, нужный для поддержания светской беседы и возможности при случае коротать вместе обеденный перерыв. Неплохо для первого дня в Конохе! Про себя удалось практически ничего не упомянуть – не знаю, неосознанно я так вечно делаю или намеренно, но все равно в итоге не будет лишним поддерживать этакий ореол секретности. Жизненный опыт научил меня, что не стоит вываливать свою подноготную первому встречному, каким бы милым он ни казался. В общем, денек выдался насыщенный и плодотворный. Охваченная противоречивыми чувствами – а именно усталостью и воодушевлением – я чищу зубы, умываюсь, мажу лицо и руки ночным кремом и, закончив традиционный ритуал, укладываюсь спать. *** Через четыре дня уже практически можно утверждать, что я пришла в себя и вернула связь с реальностью. В этом мне помог строго выверенный график: я с несвойственным мне рвением загрузила его до такой степени, что задуматься о доме, родителях или, не приведи Небо, Моно – просто нет времени. Каждый день я встаю в шесть утра, умываюсь и иду к опушке леса на получасовую пробежку. После этого, вернувшись в номер, принимаю душ, наскоро готовлю завтрак на общей кухне внизу, периодически угощаю своей стряпней господина Масоши. Потом наношу макияж, надеваю предварительно отобранную и выглаженную одежду и отправляюсь на свое новое рабочее место. Быть санитаркой оказалось хоть и унизительно, но, по крайней мере, не очень сложно. По большей части я, как выразилась Цунаде «просто болтаюсь у всех под ногами», потому что реальной работы в больнице и так немного: времена нынче мирные, шиноби все менее востребованы, а значит, и травм получают меньше. Вот и остается мне только заправлять шприцы да выносить утки. Странности и интересности для меня начинаются только на новой рабочей неделе. Дело в том, что я, как раз в конце субботы, имела неосторожность учтиво брякнуть своей начальнице, что хотела бы иметь побольше обязанностей. Какова наглость, а? И вот, как раз вспоминая тот прелестный разговор, в двенадцать ночи, облаченная в белый больничный халат, я намываю пол уже в седьмой по счету палате. Кто же знал, что «побольше обязанностей» будет подразумевать под собой ночные смены? Выпрямляюсь и вытираю пот со лба. Ночка обещает быть долгой, а мыть еще три этажа. Видел бы меня сейчас Моно – наверное пожалел бы, или сказал, что «дорога к великим свершениям начинается с малого». Хотя нет, не нужно ему меня видеть в такой ситуации. Я и так уже достаточно перед ним унизилась. Мы стояли в лифте и оба многозначительно молчали. В голове у меня слегка гудело после вчерашней ночи, а во рту накопилась слюна с противным привкусом выпитого накануне алкоголя. Я уставилась в пол, демонстративно не глядя на Моно, и гадала, зачем же он мог позвать меня на улицу, и почему нельзя было извиниться в квартире. Возможно, он подготовил какой-то особенный сюрприз? Мы вышли из подъезда, весеннее солнце уже почти растопило остатки снега. Я растерянно шагала за своим молодым человеком и глядела ему в спину, пока он не остановился, обернувшись. – Я приехал, чтобы кое-что обсудить… Нет уж, об этом моменте я точно думать не буду. В груди холодеет и дышать становится тяжелее, я хмурюсь и сжимаю зубы, прогоняя воспоминания прочь из головы. Их не выгнать насовсем, и они еще долго будут упорно стучаться, но я постараюсь вцепиться в ручку двери и ни за что не отпускать ее, пока не буду к этому хоть немного готова. Надо отвлечься. Возможно, если Цунаде увидит ответственность, с которой я подхожу к отведенной мне работе, то повысит меня хотя бы до младшей медсестры? Хотелось бы верить. Еще через час бултыхания в мыльной воде и вдыхания ароматов бытовой химии я решаю все-таки дать себе перерыв и выхожу на улицу через черный ход чтобы покурить. Устало – но аккуратно, чтобы не размазать тушь – тру глаза, достаю сигарету, но огонек зажигалки замирает в сантиметре от ее кончика. Шагах в пяти от меня, у стены противоположного здания, прямо на грязном асфальте лежит, положив длинноухою голову на лапы, здоровенный белый пес. «Здоровенный» не в смысле «большой», а, скорее, «непомерно огромный», размером ближе к взрослому пони, чем к обычной собаке. Лежит и смотрит на меня, не ведя ухом. Благо, враждебности от него никакой не исходит, но я все равно побаиваюсь и сначала верчу головой по сторонам, высматривая хозяина. Переулок пустой и тихий, только теплый ветерок шуршит. Я делаю осторожный шаг назад, под свет единственного висящего над дверью фонаря, и внимательно слежу за реакцией животного. Пес, как был, так и остается по-слоновьи спокоен и не шевелится. Что же это за порода такая? Внезапно до меня доходит, и я вздыхаю, поражаясь своей глупости, и даже закатываю глаза. «Выскочке из столицы» и в голову не пришло, что в деревне, где всем заправляют ниндзя, она может встретить и принадлежащих им питомцев. Ситуация тут же обретает нечеткую, но ясность, и поэтому, уже не столь боязливо, но все равно медленно, я подхожу на пару шагов ближе к одинокому животному. – Привет. – Говорю тихо, внутренне стараясь быть готовой услышать ответное приветствие. Песик поднимает голову, моргает пару раз, но, к счастью, молчит. Я знаю, что некоторые животные у шиноби действительно умеют разговаривать, но не слишком горю желанием с ними знакомиться – в новый для себя мир предпочитаю погружаться постепенно. – Ты тут один? – Я наклоняюсь к нему и протягиваю руку к черному носу. – Где твой хозяин? Пес, как мне кажется, без особого интереса обнюхивает мои пальцы и поднимает какой-то поразительно-осмысленный взгляд. Я вскидываю брови: – Что? Животное смотрит на меня еще пару секунд, а после зевает и отворачивается, снова складывая голову на лапы. Я хмыкаю. – Ну и ладно, не хочешь рассказывать – не надо. Я тут покурю, ты не против? Так и не дождавшись ответа, я наконец-то закуриваю. Когда сигарета истлевает до фильтра, я тушу ее об асфальт и убираю в карман халата, чтобы после как полагается выбросить в мусорное ведро. Кидаю прощальный взгляд на странного пса и возвращаюсь в больницу.