Я не люблю тебя

Немая сцена. Мы стоим друг напротив друга, я – с трясущимися руками и занесенной над головой шваброй, он – с широко распахнутыми глазами, на полусогнутых, как зверь, готовый к прыжку. Мне страшно, хотя парень угрожающим вроде не выглядит, но его внушительная мускулатура говорит сама за себя. Молчание затягивается. Слышно только мерное гудение ламп в коридоре, да размеренный стук капель, стекающих с мокрой тряпки. Наконец, незнакомец выходит из оцепенения и медленно поднимает руки ладонями вверх, показывая, что безоружен и нападать не собирается. Я ему не очень верю. – Слушай, – начинает он тихим вкрадчивым голосом, слегка хрипящим после сна. – Я не какой-нибудь преступник или маньяк, ладно? Давай я просто тихо уберусь по-хорошему, а ты ничего обо мне не скажешь, окей? Хорошенькое дело! Интересно, это все в Конохе такие наивные, или только мне подобные кадры попадаются? Естественно, я ему не верю, и угрожающе направляю древко швабры парню в грудь, будто это копье. – Погоди, не так быстро. – Я неосознанно тоже понижаю голос, и мы общаемся полушепотом. Хмурюсь, чтоб придать себе значительности. – Для начала медленно повернись и покажи, что у тебя ножей при себе не спрятано. Это я фильмов про полицейских насмотрелась. Наверное, мое требование звучит глупо, но парень подчиняется. По-прежнему держа руки над головой, он плавно поворачивается вокруг своей оси, давая мне рассмотреть себя во всех подробностях. Надо сказать, в плюс ему это не идет – высокий, крепкий, спина широкая, руки сильные и ноги явно тоже. В общем, если стукнет, то прибьет на месте. Потом он приподнимает серую поношенную футболку, обнажая подтянутый живот, и вновь крутится, уже быстрее – оружия при себе не имеет. Против воли я отмечаю, что фигурка у парня ничего себе. Да ну, – тут же одергиваю себя, – шиноби же, с него станется. – Ну что, налюбовалась? – С некоторой наглостью вопрошает парень. – Я милый и безобидный, и не имею привычки обижать бедных уборщиц. Так что давай я все-таки… – Во-первых, – тут же прерываю его я, аж поперхнувшись от такой фамильярности. – Я не уборщица. А во-вторых, нельзя вот так вламываться в запертое помещение, мусорить, и смываться безнаказанным, как только тебя заметят. Можешь попробовать бежать, но знай, что я попытаюсь тебя остановить, – я демонстрирую ему швабру, будто он и так ее не видит, – а еще нажалуюсь начальству, уж они-то тебя точно сцапают! Выслушав мою предостерегающую тираду, незнакомец сначала пару секунд недоуменно молчит, а после расплывается в широкой искренней улыбке, аж зубы сверкают. – Очень страшно. – Проникновенно говорит он, и делает аккуратный шаг в сторону окна. Я крепче вцепляюсь в древко швабры. Дальше все происходит будто в одно мгновение: парень стрелой бросается назад, к свободе, а я на почти такой же скорости, подгоняемая адреналином – за ним. Естественно, за шиноби мне в жизни не угнаться, но старая-добрая швабра наконец-то оправдывает себя. Ее конец с такой силой втыкается парню в бок, что он сгибается пополам, уже занеся одну ногу над оконной рамой. – Ты че, – хрипит он обиженно, – охренела? Больно же… Я напряженно соплю, как вскипевший чайник, а пальцы мои уже белеют от стальной хватки. Ночной гость оборачивается, в глазах плещется досада, а поджатые губы изображают оскорбленную до глубины души невинность. Его широкая спина полностью заслоняет собой оконную раму, и мой боевой настрой быстро улетучивается. Ну все, сейчас отберет швабру и треснет ею мне же по башке. – Погоди, погоди! – Испугавшись его злобного взгляда, я все-таки выпускаю свое импровизированное оружие и быстро семеню назад. – Хорошо, давай только без эксцессов. Словно только сейчас осознав, в каком я нахожусь положении, к сознанию медленно возвращается здравый смысл. И чего ради я решила разыграть из себя бесстрашного блюстителя общественного порядка? Да этот лось меня одним пинком может отправить в долгий полет до другого конца коридора, а я против него со шваброй лезу. – Я не хотела так налетать, просто испугалась. Давай поговорим спокойно, а? – Предлагаю со всей возможной дипломатичностью, на какую способна. Он все еще выглядит уязвленным, но, вроде, больше не злится. Недовольно кивает и указывает большим пальцем за спину. – Иди к черному ходу. – И, не успеваю я моргнуть, все-таки прыгает за окно. В палате вновь воцаряется тишина, нарушаемая только моим неровным дыханием. Что это было? Может, мне вообще привиделось, или это от сбитого режима? Странно, с психическим состоянием у меня вроде все должно быть нормально, сама же недавно проверялась, прямо перед переездом. Ну не могла же Коноха так быстро довести меня до бредовых осязаемых галлюцинаций! Бегло осматриваю помещение – разруха, да и только. В углу у кровати одиноко стоит пара пыльных ботинок с налипшей на подошву грязью. Ужас, и где этот тип нашел столько грязи в разгар жаркого сухого лета? Я подхожу и брезгливо беру обувь, исключительно из врожденного человеколюбия решив избавить наглого незнакомца от необходимости бегать босиком. Быстро направляюсь к ближайшему туалету, и под струей воды из-под крана смываю это непотребство с ботинок. Авось, пару часов хоть чистыми побудут. После, все еще держа обувь в вытянутой руке, я спускаюсь к черному ходу. Меня там, естественно, ждут. Белый пес кидается ко мне, яростно виляя хвостом и высунув язык от радости. Я улыбаюсь и глажу его по большой круглой голове. – Ну ничего себе! – Раздается возмущенный голос из угла, и на свет выходит мой недавний посетитель. – Это как понимать? Он с укором смотрит на нас обоих, так что непонятно, к кому конкретно обращается. Я с победным выражением лица жму плечами, а песик издает короткий недоуменный скулеж. – Это твой питомец? – Спрашиваю я, продолжая ласково поглаживать великана. Тот ничуть не возражает. – Он не питомец. – Хмуро буркает мой собеседник в ответ. – У тебя что, еда в карманах спрятана? Он недоверчиво тянет носом воздух и мрачнеет еще больше. Сияя ярче чем единственный стоящий тут фонарь, я качаю головой. – Не-а. Я ему, наверное, просто приглянулась. Что ж, его задело. Ну естественно я не «просто» приглянулась этому милому пушистому созданию, а за вполне конкретные мясные палочки, но этому лохматому чучелу такие детали знать не обязательно. Я присаживаюсь на корточки, отставляю в сторону уже чистые ботинки и беру белую морду в обе ладони, борясь с искушением чмокнуть собачку в черный нос для пущего эффекта. – Как же тебя зовут? – Тяну елейно, почесывая пса за длинными ушами. Его хозяин насмешливо фыркает, но не может удержаться и встревает: – Акамару. – И добавляет уже с легким нажимом, – Ты с ним собралась беседовать или со мной? Я коротко вздыхаю, встаю и поворачиваюсь к нему. Смотрю сначала на его грязные ноги, презрительно дернув уголком рта, и указываю взглядом на принесенные мной ботинки. Парень слегка приподнимает брови. – Хм, – тянет он задумчиво, будто решает, надевать ему их сейчас или нет. В итоге, понятное дело, надевает. Мы оказываемся вдвоем под тусклым фонарем, и какое-то время просто с интересом рассматриваем друг друга. А что, – думаю я, – симпатичный. Каштановые волосы картинно растрепаны, глаза ясные и пронзительные, с каким-то животным отблеском, на волевом подбородке негустая щетина, на щеках красные татуировки шиноби. Губы тонкие, скулы высокие, нос с обаятельной горбинкой. А, и зрачки вертикальные, конечно же. – Нравлюсь? – Он ехидно ухмыляется. Такой неожиданный поворот в еще не начавшемся разговоре заставляет меня слегка опешить. Хлопаю глазами как дурочка, даже рот наверное слегка приоткрылся. – А? – Только и могу выдавить я. Я-то настраивалась на серьезный тон, но этот парень, похоже, воспринимает ситуацию несколько легче. – Ну, ты так на меня таращишься. Подумал уж, что приглянулся. Я морщусь и не могу подавить усмешку. Глупо как-то, но забавно. Не удерживаюсь от ответа: – Я, может, для полиции твое лицо запоминаю. Парень вскидывает брови и трагично складывает ладони на груди, восклицает притворно: – Неужели не нравлюсь? Тут уж улыбка сама по себе расползается у меня по лицу. Не знаю даже, что меня так рассмешило – его глупая шутка или сама нелепость ситуации, но дышать сразу становится будто легче. – Ты как-то дико выглядишь. – Протягиваю я, сама не знаю зачем. Это вроде и не ответ, да и собрались мы среди ночи в этом мрачном переулке не за этим, но почему-то очень хочется продолжать в том же непринужденном тоне. – Дико? – Он фыркает. – Н-да, хорошенький комментарий от девчонки, которая кидается швабрами. – Да не кидалась я ничем! – Эта дурацкая болтовня как-то легко затягивает, и я все ближе к тому чтобы забыть, зачем вообще спустилась. – И вообще, было бы проще если бы ты не пытался удрать. Парень сверкает глазами, и огонек в них очень живо передается и мне. Что ж за наваждение-то? – Ну-ка, и как бы ты отреагировала, если бы тебе угрожали этим страшным оружием? Его улыбка так сочится обаянием, что я окончательно теряюсь. Магия какая-то, должна же возмущаться, проводить допрос с пристрастием, а вместо этого весело отвечаю: – Какая мне разница, у меня и так она всегда под рукой. Уж как-нибудь отобьюсь. – Ой, ну настоящий воин. – Шиноби демонстративно потирает ушибленный мною бок, однако не теряя невероятно располагающего и дружелюбного вида. – Слушай, – начинаю было я, и резко осекаюсь. Я собиралась назвать его по имени, но тут неожиданно приходит понимание, что имени-то я и не знаю, как не знаю фамилии, дня рождения, любимого цвета и вообще чего бы то ни было об этом человеке. Так странно: за пару минут непринужденного общения я будто уверилась, что знакома с этим парнем всю жизнь. Он терпеливо ждет продолжения, и я спрашиваю: – А как тебя зовут-то? Парень протягивает мне большую ладонь. – Киба. Можно Дикий Ки, если хочешь. Я вновь прыскаю, и уверенно жму его руку – она твердая и мозолистая. – Юки. Могу быть Блондинка Со Шваброй. – Будем знакомы. Ой, и действительно – какая же заразительная у него улыбка! Даже клыки не портят общую картину, только шарма придают. Так, чего это я? О, Небо! Давно не общалась с мужчинами, очень давно. Нельзя позволять первому попавшемуся обаятельному парню вскружить себе голову. Тем более что обаяшка этот, между прочим, еще должен объясниться. Я разрываю наше рукопожатие и напускаю на себя серьезный вид. – Ну так, Дикий Ки, объясни наконец, что ты делаешь в больнице? Киба тут же мрачнеет и, наверное по привычке, тянется к Акамару. Пес незамедлительно подходит к хозяину, видимо представляя собой моральную поддержку. Интересно, как быстро эта тема изменила его дружелюбный настрой. – Живу. – Просто отвечает он. Я фыркаю, не знаю даже, как на это реагировать, и для верности переспрашиваю: – Живешь? В смысле? Шиноби складывает руки на груди и встает в позу, всем видом показывая, кто из нас двоих дурак. В таком положении его обаяние быстро пропадает, и в голове у меня тут же проясняется. – В прямом. – Холодно отвечает он. Не понимаю, чем я его так задела, но без всех этих улыбочек и шуточек мыслить логически становится куда проще. Поиграв бровями от изумления, я достаю из кармана пачку сигарет, и, когда поджигаю одну, вижу, как мой собеседник морщит нос. – Ты в курсе, что больница – это не отель? – Уточняю саркастически и затягиваюсь. В принципе, я сказала это не с большей долей сарказма чем он, когда отпускал комментарии про мою достопамятную швабру, только в этот раз реакция совсем другая. Киба становится похож на растрепанную грозную тучу, и остатки озорного тепла покидают его глаза. Напряжение между нами ощутимо возрастает. – Да, я в курсе, что это не отель. – В том же едком тоне парирует он, продолжая с отвращением коситься на сигарету у меня в руке. – И основное отличие больницы от отеля – отсутствие платы за проживание. – А-а-а-а. – Я понимающе киваю. – Так ты просто нахлебник? – Ну, знаешь! – От подобного оскорбления, которое, впрочем, звучит вполне правдиво, Киба взмахивает руками и угрожающе наклоняется вперед, но в присутствии Акамару я уже почему-то не боюсь, так что не реагирую. Что же на него нашло такое? Вроде спокойно разговаривали, да и то что он нахлебник – чистая правда: живет на наших харчах, спит в наших палатах, и при этом не прибирает за собой, а я за него отдуваюсь. После этой короткой, но обличительной логической цепочки и я начинаю чувствовать зарождающееся раздражение. А Киба недовольно продолжает: – Я просто нашел хороший и экономный способ коротать ночи, и это не делает меня каким-то… – он мнется несколько секунд, словно собираясь с силами, – прилипалой. – Нахлебником. – Ехидно поправляю я, стряхивая пепел на землю. – Да, ты просто живешь за государственный счет, никому не платишь, в комнате не прибираешься, воруешь еду… – Я не ворую! – Уже в крайней степени возмущения восклицает он, так громко, что даже Акамару вздрагивает, и по переулку раздается гулкое эхо. – Я просто беру ее взаймы! Я борюсь с искушением прикрыть глаза ладонью. Кажется, даже слышен свист, с которым испаряется дружелюбная атмосфера. А хотя нет, это Киба пыхтит. – Берешь взаймы без спроса, угу. – Тяжело вздыхаю и, как к святому источнику, приникаю к сигарете. Вместе с дымом из меня будто уходит желание плюнуть этому дураку под ноги и пойти прямиком в полицию. – Ну ладно, предположим. И когда же ты собирался возвращать долги? Киба самоуверенно пожимает плечами, но его бравада все же несколько спадает. Еще бы, на его месте я с такими аргументами и рта бы не раскрыла. – Как только так сразу. – Кисло изрекает он. От подобного обиженно-уязвленного вида я испытываю острый укол неприязни. Скорее даже, не укол, а острую волну, прокатившуюся по всему телу. Терпеть не могу людей, ведущих себя как дети. Похоже, любой мой довод на эту тему он заранее принял в штыки, и даже слушать не собирается. Я вдруг понимаю, что очень устала, и продолжать этот бессмысленный разговор не имеет смысла. А что толку с ним разговаривать? Уперся рогом и все тут, и ведь искренне не понимает, в чем неправ. – Короче, – тяжело выдыхаю я. – Мне без разницы, с чего ты выбрал такое оригинальное место жительства, но это не дело. Мало того, что незаконно, так еще и за твой бардак по голове регулярно прилетает мне! – Киба открывает рот чтобы возразить, но я ему не даю. – Поэтому, – с нажимом продолжаю я, – уходи, пожалуйста, отсюда, и возвращайся только если будут проблемы со здоровьем. – Еще раз обвожу взглядом его атлетическое телосложение и про себя отмечаю, что проблемы со здоровьем-то ему уж точно не грозят. – А если приберешься в палате, из которой выпрыгнул, – подумав, добавляю я, – то я даже не настучу на тебя начальству. Идет? Несколько секунд Киба прожигает меня взглядом обиженного ребенка. Давая ему время подумать, я методично тушу сигарету и убираю ее в карман. Переглядываюсь с Акамару – все это время песик заинтересованно следил за ходом нашей беседы, возможно, даже что-то понял. – А если я не соглашусь? – Скрипуче спрашивает шиноби. Беспечно жму плечами: – Ну, имя свое ты мне назвал, и лицо я твое, как ты мог заметить, запомнила. И начальству в больнице, и полицейским нетрудно будет тебя найти и призвать к ответу. По-моему, даже воздух вокруг похолодел. Наверное, с моей стороны это было подло, но не корить же себя за то, что выгоняю со своей законной работы дурачка, почему-то решившего, что он имеет право бесплатно распоряжаться всеми нашими благами! Киба сжимает челюсти, мгновение злобно двигает желваками. – Прекрасно. – Выплевывает он и поворачивается к питомцу. – Пошли, Акамару. Я хочу было погладить пса на прощание, но Киба срывается с места так быстро, что времени не остается, потому что Акамару тут же бросается ему вслед. Получается, никто из нас ни с кем не попрощался. Ну и ладно. Чувствуя себя старой и изможденной, я возвращаюсь в больницу. Иду по пустым коридорам, шаркая ногами, и напряженно размышляю. Противным мальчишкой оказался этот Киба, и именно что мальчишкой, хотя на вид мы с ним примерно ровесники. Не знаю, как другие, а я просто теряюсь перед откровенным инфантилизмом! И даже его первоначальный всплеск обаяния этим объясняется: ну конечно, кто может милее улыбаться, чем дети? Моно, например, очень редко улыбался, он всегда был предельно серьезен, и это мне в нем нравилось. Да и если вспомнить те ужасные заляпанные ботинки – ну как можно, находясь в здравом уме, ходить в подобном? Конечно, я и сама таким не брезговала эдак полгода назад, Моно меня всегда из-за этого упрекал. Но видел бы он меня сейчас! Так, стоп, вот такие мысли надо пресекать еще в зародыше. Я вздыхаю, и дохожу до палаты триста три, в которой и был пойман с поличным мой недавний знакомец. Заглядываю внутрь – бардак, как и до этого, окно распахнуто, и швабра на полу валяется. Да плевать на него! Подбираю свою чистящую принадлежность и, задрав нос, выхожу. Запираю дверь на ключ. Я же сказала: приберется – не настучу, а уж коль не приберется…в общем, все условия были обговорены, дело за ним. Подчищать за ним сейчас или позже мне уже не важно. Домой я возвращаюсь часа в четыре утра, абсолютно разбитая. Наскоро смываю макияж, мажу лицо кремами, и падаю в постель. *** Просыпаюсь в десять от нестерпимой жары, хотя могла бы поспать еще пару часов. Кондиционер в углу едва-едва подает признаки жизни, только мутные капли стучат об пол. С трудом отлепив себя, липкую и потную, от кровати, я шлепаю в душ. Настроение почему-то чрезвычайно поганое, так что я даже не навожу особый марафет, хотя времени навалом, и ограничиваюсь только тушью, да подводкой на брови. Потом, завязав еще мокрые волосы в высокий хвост – по дороге высохнут – надеваю легкую рубашку, хлопковую юбку, босоножки, пшикаюсь пару раз духами, и спускаюсь в общую кухню к завтраку. – Доброе утро, красавица! – Улыбается мне абсолютно свежий Масоши, оборачиваясь от плиты. – Хочешь яиц с беконом? – Здравствуйте. – Я чувствую манящий запах, исходящий от сковороды, и живот у меня урчит. – Да, только без бекона, пожалуйста. Спасибо. Овощи еще остались? Мы с Масоши повадились готовить друг для друга. Обычно готовлю я – чему он безумно рад, так что даже разрешает использовать свои продукты – но после ночных смен готовка обычно за ним. Я достаю из холодильника две свежие помидорки и огурец, нарезаю их, и скрупулезно выгладываю на тарелку к уже готовой яичнице. Эту красоту я посыпаю измельченной зеленью и, взяв столовые приборы, усаживаюсь за один из трех деревянных столиков. За другим уже сидит женщина средних лет, другой постоялец, третий пока пустует. Кондиционер на кухне работает исправно, так что никаких проблем с жарой не возникает. – Ты сегодня какая-то хмурая, милая моя. – Изрекает подошедший Масоши, ставя передо мной стакан с холодным апельсиновым соком. Я благодарно улыбаюсь. – Случилось что-то? Тщательно прожевав еду, я пару секунд раздумываю над ответом. – Слушайте, господин Масоши, – осторожно начинаю я. – Вот если бы ваш знакомый…ну, даже не знакомый, а так, приятный человек, совершил какое-нибудь незначительное преступление…ну, даже не преступление, а так, нарушение общественного порядка… – я слегка путаюсь, трясу головой и собираюсь с мыслями. – В общем, вы бы на него настучали в полицию? Или хотя бы начальству? Это в Конохе вообще принято? Дедуля удивленно вскидывает брови, добавляя на лоб с десяток морщин. – Принято ли у нас стучать? Блин, он может даже не продолжать, и так все ясно. Ну кто же знал, что тут во главе всего не Закон, а общественное единство? У нас в столице не так. – Я ни на кого не стучала, не думайте! – Размахиваю ладонями, пытаясь состряпать самое невинное выражение. – Просто интересно стало. Выражение его лица смягчается, и Масоши миролюбиво изрекает: – Все мы люди, и каждый из нас совершает ошибки. Если правонарушение, как ты говоришь, и вправду было незначительное, то зачем же доводить до крайней точки? – Ну да. – Я обреченно опускаю голову, безэмоционально тыкаю вилкой в яичницу. – Спасибо. Становится немного стыдно. Конечно, ничего плохого я не сделала, даже наоборот, но, как говорится, с кем поведешься. Наверное, если уж я теперь живу в Конохе, то надо следовать местным правилам. Жара на улице такая, что меня хоть тряпкой выжимай, и никакой дезодорант не поможет. Еще один минус работы в ночную смену – на следующий день выходить приходится в самый солнцепек. Кажется, что даже земля под ногами плавится. Изнемогая под палящим солнцем, я добираюсь до больницы вовремя, и фойе встречает меня вожделенной свежестью и прохладой. Уже у ресепшена меня окликают. – Эй! – Мэй, администраторша, машет рукой, подзывая к себе. – Тебя Цунаде искала. Я бросаю взгляд на настенные часы – четырнадцать пятьдесят, все по расписанию, не опаздываю. – Зачем это? Мэй жмет плечами: – Кто ж ее знает. Она ждет тебя у триста третьей. А. Ну понятно. Настроение, и так пребывающее не в лучшем состоянии, стремительно опускается под уровень плинтуса. Окончательно поникнув, я бреду к печально знакомой палате как на казнь. – Ну, полюбуйся. – Вместо приветствия говорит мне Цунаде, обводя рукой беспорядок, ничуть не изменившийся с ночи. Да, при свете дня все выглядит еще хуже. Я поднимаю взгляд на начальницу, и признание так и рвется с языка, но ничего сказать почему-то не получается, и я просто напряженно выпячиваю глаза. – Что? – Она хмурится, сканируя меня снизу-вверх. – Ты что-то знаешь? По спине пробегает холодок, ноги становятся ватными. Ну, давай, разоблачи этого придурка! Он же так и не выполнил мое условие, так что я имею на это полное право. Все еще раздираемая внутренней борьбой, я неуверенно мотаю головой из стороны в сторону. Не знаю, верит мне Цунаде или нет, но, похоже, сейчас у нее есть дела поважнее. Вздохнув, она говорит: – Ладно, приберись здесь, а после сразу в мой кабинет. Ну прекрасно, и в итоге палату все равно убирать мне. Очень обидно, и я злюсь одновременно на себя, что почему-то струсила, на Масоши, который так не к месту начал мне втирать про союзнический дух в Конохе, и на Кибу этого треклятого, из-за которого все и началось. Надеюсь, ему хватит ума больше не возвращаться сюда, а иначе я совсем себя закорю, что не призналась. С такими мрачными мыслями, и посылая Кибу во все плохие места, я навожу порядок, и, опустив голову, подхожу к кабинету главного врача. Там, как водится, атмосфера не лучше. – Пошел бы этот Какаши! – Злобно шипит Цунаде из-за двери. Боюсь представить, зачем я ей, такой раздраженной, сейчас понадобилась. Захожу внутрь; благо, хоть Сакура тоже тут. В кабинете завал: повсюду разбросаны кипы бумаг, бедная Сакура с всклокоченными волосами носится туда-сюда, а Шизуне, заместитель Цунаде, что-то оживленно втолковывает нашей общей начальнице. Но больше всего в обстановке комнаты внимание притягивает огромный аквариум, стоящий на полу у стола, и здоровенная рыбина, мерно покачивающаяся в воде. Я стою, замерев, несколько секунд, не желая быть замеченной, и с интересом рассматриваю царящий здесь бедлам. Тем не менее, от разгоряченной Цунаде скрыться не удается. – Ага. – Строго говорит она, перебивая Шизуне. – Так, Юки, подойди-ка сюда. Волнение разрастается, и, нервно покусывая губу, я встаю пред ее грозными очами. Молчу, решив не встревать, пока меня не спросят – с Цунаде это лучшая тактика. – Напомни-ка мне, что ты знаешь о медицинских техниках? – С интересом спрашивает главный врач. Да я ей эту информацию чуть не каждый день втолковать пытаюсь, а она меня только игнорирует. С чего бы сейчас ей стало интересно? – Я прошла двухгодовой курс по использованию медицинских техник, целительству, контролю чакры, а также использованию трав для создания ядов и противоядий к ним. – Быстро отчеканиваю давно заученную речь. Цунаде поджимает губы и суживает глаза, коротко кивает. – Прекрасно. Шизуне, достань ее. Сперва я думаю, что это она про меня, и смущаюсь: как это Шизуне должна меня доставать? Однако, догадка моя, к счастью, оказывается неверной. Заместитель главврача обходит стол и наклоняется над огромным аквариумом, опускает руки в воду и достает оттуда трепыхающуюся рыбину. Совершенно сбитая с толку, я молча наблюдаю за процессом, и даже Сакура прекращает мельтешить. Шизуне кладет рыбу на пол недалеко от ее предыдущего места обитания, и оставляет биться в предсмертной агонии. Кажется, я начинаю понимать, к чему все идет. Похожую проверку нам устраивали после первого года обучения на курсах, только там все было наоборот: топили бедных мышей, а потом велели откачивать. Не знаю даже, что сложнее – реанимировать маленькую утопленную мышь, или воскресить здоровенную рыбину. С одной стороны, мыши гораздо меньше по габаритам, но с другой им надо было выталкивать воду из легких прежде чем пытаться запустить сердце, а с рыбой всего лишь придется исхитриться, поработав над дыхательной системой… Цунаде внимательно изучает мое сосредоточенное лицо, в то время как остальные следят за мучениями задыхающейся без воды рыбы. Наконец, они прекращаются, и я понимаю, что момент настал. Интересно, что Цунаде даже не велит мне ничего делать, не знаю уж, намеренно, или просто не успевает, но я склоняюсь над рыбой, касаюсь ее холодного склизкого тела кончиками пальцев, и фокусируюсь на своей чакре. Нужно позволить ей проникнуть к жабрам, нет времени пытаться полностью перестроить ее дыхательную систему, но можно по крайней мере вновь запустить жизненные процессы, хотя бы ненадолго. Сдвинув брови от напряжения, я контролирую, как моя чакра просачивается в ее застывшую кровь, обволакивает сердце, и… – О. – Тихо выдыхает Сакура у меня за спиной. Рыба слабо дергает хвостом раз, другой, ее жабры трепещут, и вот она вновь извивается под моими пальцами. Я быстро обхватываю ее тело и опускаю назад в аквариум. Поднимаю голову, и встречаю серьезный взгляд Цунаде. – Очень хорошо. – Медленно протягивает она. – Ты молодец, что догадалась вернуть ее в аквариум, а то не всем это приходит в голову. – На секунду ее глаза перескакивают на Сакуру, и сразу же возвращаются ко мне. – Главная задача – не просто реанимировать пациента, а сделать так, чтоб он жил и дальше. Встань. Она что, меня только что похвалила? Цунаде меня похвалила? Ошарашенная, я выпрямляюсь и расправляю плечи, с куда большей уверенностью гляжу на начальницу. – Значит так. – Начинает она, собирая в стопку разбросанные по столу бумаги. – Ты уже слышала о программе повышения квалификации для шиноби? Трясу головой и подкрепляю этот жест ответом: – Нет. – Неудивительно, с чего бы. – Цунаде морщится будто от отвращения, рассматривая документы. – Дело в том, что наш нынешний Хокаге утвердил новую, как ты поняла, программу повышения квалификации. Шиноби должны проходить обучение и сдавать экзамены по медицине, тайдзюцу, нинзюцу и все такое прочее. – Она отмахивается рукой как от комара. – Для нас главное – медицина. Участие в программе добровольное, никакого принуждения… – Цунаде замолкает, погружаясь в свои мысли. Мы втроем – в смысле я, Сакура и Шизуне – недоуменно переглядываемся и ждем продолжения. В конце концов, я не выдерживаю: – Так что такое? Участие добровольное, и? – Стараюсь сказать это предельно вежливо, но голос сочится нетерпением. Встрепенувшись, Цунаде вздыхает и качает головой. – Дело в том, что добровольное оно исключительно для шиноби-учеников. Нам выбора никакого не оставили. Да какого выбора, о чем она вообще? Я напрягаю мозги, стараясь поспевать за ее мыслью и не прослыть тугодумкой. Возможно, знай я чуть больше о порядках в Конохе, или хотя бы живи я тут подольше, то сообразила бы быстрей. Меня выручает Сакура: – Вы хотите сказать, что ответственность за обучение лежит на нас? – Да. – Цунаде гневно бьет кулаком по столу. – И ведь этот жук так умело заговаривает зубы, что я сама согласилась! Два часа лил мне в уши, расписывая все преимущества, и не перебьешь же его… Воспользовавшись ее возмущенной болтовней, я аккуратно наклоняюсь к Сакуре. – Жук – это она про Хокаге? – Шепчу я ей на ухо. – Ага, – так же тихо отвечает она. Шизуне выступает вперед, не позволяя нам продолжить перешептывания. – Но госпожа, насколько мне известно, программа не пользовалась большой популярностью общественности. – Когда делает такое озабоченное лицо, Шизуне напоминает мне мою маму. – Кто знает, может, и учить никого не придется? Цунаде поднимает вверх наманикюренный указательный палец и вскакивает, гневно потрясая светлыми прядями. – Какаши не дурак. – Заключает она, обводя нас троих сверкающим взглядом. – Он предусмотрел вознаграждение. – Какое это? – Заинтересованно спрашиваем мы, причем почти одновременно. Мне становится еще интереснее. Деньги? Сокровища? Что он мог пообещать за участие? – Те, кто по завершении обучения и прохождении финальных тестов покажут хорошие результаты, – поясняет нам Цунаде, – получат возможность повысить ранг до Джонина. Сакура и Шизуне понимающе кивают, а я борюсь с тем, чтобы разочарованно выдохнуть. Всего-то? Успела уже себе напридумывать золотые горы – хотя с чего бы? Я все равно не собираюсь участвовать, не шиноби же. Видимо, для ниндзя повышение в должности значит куда больше, чем деньги, а я окончательно испорчена столичным меркантилизмом. – А зачем вы позвали меня? – Не выдерживаю. Дала мне эту рыбину вонючую, посвятила во все подробности. Не собирается же она… – У тебя, Юки, наконец появился шанс проявить себя, как ты давно упрашиваешь. – Заключает Цунаде, испытующе глядя мне в глаза. – С завтрашнего дня тебе на попечение предоставляется класс шиноби, желающих повысить квалификацию. Ты зачислена в ранг специалистов по медицинским техникам.