Underground/Подполье

«Решения, принятые глухой ночью, обычно теряют силу при свете дня.»

— Диана Сеттерфилд. «Тринадцатая сказка»

Подготовка списка ингредиентов отобрала у неё слишком много времени. Хотя, если говорить начистоту, то она просто тянула время. Этот процесс мог бы отнять у неё вдвое меньше времени, но определённые обстоятельства «вынуждали» ее продолжать сидеть на одном месте битый час, а может и все три. Гермиона оттягивала как могла момент столкновения с ним лицом к лицу. И если бы ее спросили, зачем она это делает — в ее умной голове не нашлось бы ответа на этот удивительно простой вопрос. Гермиона всегда была одной из тех, кого мало интересовали чужие нелестные высказывания в свой адрес. С самого детства, ещё со времен ее маггловской школы, сверстники регулярно находили повод для того, чтобы потравить юную волшебницу. Иногда окружающие цеплялись к внешности Гермионы, но гораздо чаще мишенью для насмешек становились ее заинтересованность в учебе и книгах. Уже тогда она понимала, насколько же это глупо издеваться над человеком, который всего-навсего хочет получить новые знания. Потому даже будучи маленькой девочкой ее это редко задевало, обида уходила на второй план после первой же прочитанной странички новой книги. Так было всегда, пока она не попала в Хогвартс. В Хогвартсе дела обстояли иначе. Гермиона Грейнджер продолжала выслушивать в свой адрес издевки, но они все по-прежнему проходили мимо неё. Все. Ну или почти все. Все, кроме тех, что вылетали из его уст. Он был первым, но, к сожалению, далеко не последним, кто называл ее грязнокровкой. Стоит признать, что слизеринец довольно редко выдавал что-то особенно гениальное и оригинальное. Одно и тоже. По кругу. Друг за другом. Абсолютно ничего нового. Но ей всегда было обидно. И девушка до сих пор не может объяснить самой себе почему ее это так задевало. Осадок оставался всегда. Неоднократно гриффиндорка лила слёзы в подушку из-за небрежно брошенного им издевательства, о котором он сам наверняка забывал уже через секунду. Досадно лишь одно — она ненавидела Малфоя не из-за травли, которую он так профессионально организовывал, а из-за того, что у Гермионы не получалось это игнорировать. Такой «успех» в дальнейшем смог повторить разве что только Рон, раз за разом разбивавший ее влюблённость об скалы своей тупости. Вот только мотивация у двух парней была совершенно разная. Мотивацию одного из них ей разгадать так и не удалось. Не то чтобы она потратила уж очень много времени на анализ всей этой ситуации, но итогом ее самокопания и поисков причин стал один единственный вывод — Грейнджер была влюблена в блондинистого гаденыша и весь первый курс верила в то, что он просто пытается таким образом привлечь ее внимание. Миссис Грейнджер часто говорила дочке, что все мальчики те ещё дураки и «дерганье за косички» означает очевидную симпатию, которую проявить другим способом они просто боятся. И она действительно верила в это, несмотря на всю колкость и жестокость его издёвок, пока слизеринец не заклеймил Гермиону «грязнокровкой». В это мгновение гриффиндорка поняла, что ее мозг верил в то, во что хотел и надумал много чего лишнего. В реальности же Малфой не был влюблён в неё и задирал только потому, что действительно хотел этого. Потому что ненавидел ее. Других причин не было и быть не могло. И дурак в этой ситуации не он, а она. Это она просто дурочка, верившая в то, что рано или поздно он придёт к ней с извинения и поклянётся в вечной любви. Премию «Мисс-наивность» пожизненно присудили бы ей. Но такое «стечение обстоятельств» объясняет и то, что с каждым годом его слова задевали девушку все меньше, а возникшая к Рону симпатия и вовсе отодвинула все былое на второй план. Хотя скорее одно было заменено другим. Стоит отметить, что былая ненависть на почве обиды, особенно одолевавшая ее в школьные годы, сошла на нет, но Малфой все ещё продолжает бесить ее своими выходками, острыми словечками, напускным безразличием и чрезмерной самоуверенностью. Но даже несмотря на это Гермиона признаёт, что парень сильно изменился. Он перестал называть ее грязнокровкой. Этот факт никак не укладывается в ее голове, потому девушка продолжает ждать, когда выдержка парня сойдет на нет и все вернётся на круги своя. Драко все ещё оставался заносчивым говнюком, но в последнее время он стал гораздо тише и терпимее, старается держаться поодаль от всех, даже от своей «свиты», сохранившейся в целостности ещё со школьных времён. Он не выпал из социума окончательно, но очевидно перестал искать внимания и бессмысленных стычек, как делал это в Хогвартсе. Грейнджер практически на сто процентов уверена в том, что немаловажную роль в этих изменениях сыграла его новая деятельность. Когда она узнала от Падмы, что Малфой теперь числится в списке целителей штаба, ее накрыл истерический смех. В ее идеальной картинке мира никак не рисовался бывший Пожиратель смерти в медицинском халате, но это оказалось правдой. Шокирующей, но правдой. Его история лишь подтверждает уверенность девушки в том, что «по ту сторону» много людей, совершивших неправильный выбор, но сумевших взять себя в руки и исправить своё положение. Это сильный поступок, на который способны далеко не все. Но Драко смог. Малфой оступился, но быстро понял, что способен на большее и пошёл на риск. Хотя откуда ей знать, что легло в основу такого его решения? Но для собственного душевного спокойствия она решила остановиться на том, что этим решением парень пытается искупить свои грехи. Даже если это было сделано не из добрых побуждений, то все равно это приносит много пользы для их штаба и много рисков для него самого. Именно за это Гермиона его и уважает. Особенно за то, что он сменил сторону, не успев наломать большого количества дров. Многим не посчастливилось запятнать себя перед «побегом». Со слов других, она убедилась и в том, что из блондина вышел вполне хороший специалист. Он справлялся со всей нагрузкой, что взвалена на целителей в такое непростое время, так ещё и забирает себе почти все ночные дежурства и смены в лаборатории. Видимо у них есть хоть что-то общее — умение абстрагироваться под средством большой занятости. Девушка часто использует сверхурочную работу как средство отвлечения. Но даже все эти очевидные изменения в его поведении не давали ей возможности чувствовать себя спокойной, экс-гриффиндорку передергивало одновременно и от мысли о том, что он не согласиться и ей придётся работать самой, что сильно усложнит и замедлит процесс, и от факта их постоянного взаимодействия, если он даст добро. Кроме того, она продолжала ожидать от Малфоя стремления ее унизить. Она вовсе не удивится, если он вдруг предложит ей совсем недвусмысленно умолять его о «сотрудничестве», стоя на коленях. Судя по тем слухам, что ходили о нем по школе — это вполне себе похоже на правду. И, честно говоря, Гермиона практически готова это сделать, если бы не ее львиная гордыня. Да, возможно, Грейнджер драматизирует, но ее с детства учили готовиться к худшему, надеясь на лучшее, а своим принципам она изменять не привыкла. Наконец поднявшись из-за стола, за которым девушка провела слишком много времени, она пошла в сторону двери, ведущей к выходу из небольшой библиотеки Подполья. Ее сформировали сразу после создания этого штаба. Многие, покидая свои дома, взяли с собой книги, потому первый поток жителей штаба единогласно решили отвести отдельное помещение под их хранение. Покидая своё временное пристанище, никто не стал забирать свои книги, оставляя частичку себя в этом месте. Поэтому с каждым последующим заездом коллекция библиотеки только лишь пополнялась и теперь тут выстроились в стройный ряд несколько стеллажей. Гермиона пообещала самой себе, что и она оставит в этом месте частичку себя. Неуверенность читалась в каждом ее шаге, но лишь действительно проницательному человеку удалось бы это считать. Половицы то и дело приятно скрипели под ногами, напоминая Гермионе о родительском доме. Это место вселяло в неё такое удивительное и редкое в нынешних обстоятельствах чувство спокойствия, что у Грейнджер то и дело захватывало дух. Другие штабы нагоняли на все ее существо внутреннюю тревогу, причём без видимых на то причин. Тут же пахло домом и умиротворённостью. Если бы не ее обязательства и синдром спасателя, девушка предпочла бы остаться в этом месте пока буря не затихнет. Но она не может. Подходя к дверям больничного крыла, ее вновь охватила паника. Может ну его нафиг? Глядишь и сама справится. Она ведёт себя как ребёнок, но ничего не может с этим поделать. Нужно взять себя в руки. В конце концов не убьёт же он ее? Мерлин. Звучит как полуправда. Бесшумно постучав по поверхности двери она зашла внутрь. Никого. И где ей теперь его искать? Девушка пробежалась взглядом по всей комнате. Каждый предмет в помещении был расставлен настолько идеально, что ее буквально начало подташнивать от одного лишь вида на эту картину. Гермиона готова поспорить, что это дело рук Малфоя, он создаёт впечатление того, кто раскладывает носки по цветам. Хотя вряд ли ему хотя бы раз приходилось самостоятельно убираться и делать что-то по дому, учитывая их семейное пристрастие к порабощению домовых эльфов. Помфри конечно тоже очень чистоплотная, но в этом месте она стала появляться реже, да и к тому же в Хогвартсе больничное крыло выглядело «вылизанным» только до появления первого студента. От мыслей ее отвлёк звон склянок, доносившийся откуда-то сверху. Только сейчас она заметила лестницу, ведущую куда-то наверх. Стараясь не создавать много шума, девушка подалась вперёд. С каждой ступенькой ее сердце ускоряло свой темп. Постучаться она конечно же не додумалась, потому вошла без приглашения, создавая шум одной лишь предательски скрипнувшей дощечкой под ногами. А вот теперь ее сердце перестало биться вовсе. Прямо перед ней, развернувшись к девушке спиной, стоял Малфой и… Что он делает? Раздевается! К такому ее жизнь не готовила. Ступор пронзил все ее тело, ей следует дать о себе знать. Ей действительно следует это сделать. Но она продолжает стоять молча. Великолепие. Тишину разрывает низкий голос парня: — Астория, я тебе уже все сказал. Астория? Младшая Гринграсс? С чего он вообще взял, что это она. Гермиона отчётливо помнила, что в Хогвартсе за Малфоем бегала Паркинсон и ещё несколько сверстниц с Рейвенкло и Слизерина (хотя, будем честны, гораздо проще на пальцах рук пересчитать тех, кто за ним не бегал, чем наоборот), но вот ее в числе поклонниц змеиного принца она не припоминала. Не то чтобы она интересовалась его поклонницами, но ее она точно не припоминает. Вероятно, у кого-то намечается недурная такая интрижка. — И долго ты собралась стоять там? — вопрос конечно хороший, знала бы сама Гермиона ответ на него, — Сколько, твою мать, можно… — резко обернувшись, она воочию лицезрела то, что лицезреть не хотела (да, именно не хотела). Черт, этот гаденыш слишком хорошо сложен для такого гаденыша. Так быть не должно. Было бы гораздо проще, если бы вселенная наделила его внешностью нескладного пухлого гнома и с сеном на голове. Но природа одарила его просто так, без каких либо личных заслуг. Со времён Хогвартса Малфой однозначно прибавил в росте. И если раньше он был немного выше Гарри, то теперь он однозначно сравнялся с Роном. Плечи стали шире, оттого даже в расстёгнутом виде рубашка плотно их облегала. Его тело не было мясистым, например, как у Гарри, Рона или Симуса, но он действительно хорошо сложен, что выдаёт его спортивное прошлое. В напряжении можно было разглядеть каждую мышцу на жилистом подтянутом теле, но Грейнджер конечно разглядывать их не будет. Волосы, которые ещё вчера небрежно лежали, обрамляя бледное лицо с впалыми скулами, теперь были влажными и зализаны назад, как в «старые добрые времена», а лицо украшал румянец, делая парня практически неузнаваемым. В полутьме лаборатории его глаза выглядели словно грозовое небо, которое медленно поглощает тьма. Ее взгляд метнулся чуть ниже, где тонкая полоска светлых волос вела туда, куда ей не следовало смотреть. Она моментально осознала свою ошибку и быстро подняла глаза обратно к лицу, которое теперь украшала его стандартная самодовольная ухмылка. Заметил. Гермиона так и жаждала треснуть по нему чем-нибудь. Ей следует перестать пялиться и сказать что-то. Следует, но она не может. — Это не Астория, — молодец, разве самая выдающаяся ведьма столетия могла сказать что-то ещё более тупое? — и часто ты работаешь в таком… эм, виде? — да, действительно могла… — А что? Мой вид будоражит тебя, Грейнджер? — конечно же да, но ему об этом знать необязательно. Блондин заулыбался ещё пуще прежнего. — Ну, если подступающую тошноту можно так охарактеризовать, то да, — а вот это уже было очень даже неплохо. Горжусь. — Почему же тогда продолжаешь смотреть? — хороший вопрос. Очень хороший. — Потому что… это отвлекает! — плохой ответ. Очень плохой. — Отвлекает, Грейнджер? Сложно держать себя в руках? — Мерлин, что же такого натворила Гермиона, что теперь вселенная на ней отыгрывается. Было бы неплохо умереть прямо на этом самом месте. — Прекрати паясничать, Малфой! Я не это имела в виду. Будь добр, оденься, — она быстро сообразила, что переборщила с приказным тоном. Оставалось надеяться, что он пропустит это мимо ушей. — Я могу быть кем угодно, но точно не добрым. Изволь узнать, что ты вообще здесь делаешь? — как мило, что он напомнил Гермионе, для чего она сюда перешла. Из-за разглядывания все из головы вылетело. — Оденься, нам нужно поговорить. — Во-первых, указывать будешь своим шавкам, а во-вторых, мне не о чем с тобой разговаривать, Грейнджер, — начало безусловно воодушевляет. — Малфой, — ещё чуть-чуть и Гермиону начнёт трясти. Только он способен вывести ее из себя в одночасье, — во-первых, я тебе не приказывала, а просто попросила, во-вторых, если у тебя есть склонность к эксгибиционизму, то без проблем, стой тут и дальше в неподобающем виде! Ну и в-третьих, этот разговор касается не нас двоих и нашей неприязни друг к другу, а всего магического сообщества. Так что ты обязан выслушать меня, даже если для этого мне придётся связать тебя! — кажется, что от ее напора содрогнулись даже стены, но не Малфой. — Я же в штанах. — Чего? — девушка все ещё пыталась отдышаться после своей эмоциональной тирады. — Я говорю, что я в штанах. А эксгибиционисты предпочитают находиться без них. Связать, Грейнджер? Любишь острые ощущения? — улыбка на его лице становится шире с каждым последующим словом. Это просто безумие. Что он несёт? — Ещё одно слово и ты… — все ее лицо окрасилось в красный, а на лбу даже выступила испарина. Обычно так выглядел только Рон во время их стычек с Малфоем. — Ладно-ладно, Грейнджер, можешь выдохнуть и отложить мое убийство на потом. Я сейчас переоденусь и мы, так уж и быть, поговорим, — развернувшись, Малфой поспешил удалиться. А она наконец выдохнула. Несмотря на то, что Гермиона сейчас кое-как удержалась от убийства с нанесением особо тяжких телесных увечий, экс-слизеринец все же согласился с ней поговорить. Дело за малым — остаётся лишь успеть договорить хотя бы одно предложение до конца, пока он не пошлёт ее куда подальше. В волнении Грейнджер прокусила губу, теперь во рту отчётливо ощущался металлический привкус. Гадость. Ясно одно — ей как можно чаще нужно думать о том, что каждый раз вылетает из его рта и поменьше о сногсшибательном теле парня. Эти мысли отрезвляют ее поехавшее сознание. Его не было всего несколько минут, но время тянулось бесконечно долго. В проеме вновь появилась высокая фигура. На нем были темные брюки прямого кроя и чёрная водолазка, обтягивающая все то, что ещё мгновение назад не было скрыто за слоем одежды. Лицо его вновь приобрело свой обычный оттенок. Теперь уже сухие волосы были аккуратно зачёсаны назад, за исключением нескольких прядей челки, небрежно упавших на лоб. Вместе с его приходом духоту лаборатории заполнил древесный аромат вперемешку с терпким запахом табака. Гермиона сделала глубокий вдох, с трудом понимая зачем. Малфой уверенно пошёл по направлению к ней с пустым выражением лица. Ещё один фактор влияющий на ее нестабильное состояние рядом с ним — отсутствие возможности распознавать эмоции. С другими собеседниками ее аналитические способности работали на сто процентов. С кем угодно, но не с ним. В какой-то момент он оказался настолько близко к ней, что Грейнджер на автопилоте сделала шаг назад. Это не ускользнуло мимо него, потому он вновь натянул свою тошнотворную ухмылку и резко остановился в одном шаге от неё. Его глаза осмотрели девушку с ног до головы, отчего той непременно захотелось спрятаться, но Гермиона продолжила стоять с невозмутимым лицом, гордо подняв подбородок вверх. Этим жестом она хотела бы компенсировать их разницу в росте, но получилось из рук вон плохо. —  Я полагал, что ты хочешь поговорить со мной, а не молча поглазеть, — от его глубокого голоса по спине девушки побежали мурашки. Мерлин, за что ей это. — Кто на кого ещё глазеет, — она старалась придать своему голосу настолько уверенный и высокомерный тон, насколько только могла. — Туше, — Драко шумно выдохнул, заставляя Гермиону захлебнуться в своём аромате, — может уже начнёшь говорить или так и будем стоять сутки другие? — Не думаю, что продержусь столько в твоём обществе, — зря она это сказала, учитывая то, что собирается в прямом смысле предложить ему проводить с ней ежедневно по несколько часов, — знакомо ли тебе зелье под названием «suppressio magicae»? — Допустим. Я кое-что читал о нем. Оно подавляет магию магглорожденных волшебников на 12 часов, если в течение этого времени не принять противоядие, то весь магический потенциал «подопытного» будет окончательно утерян. — Верно, его использовали несколько веков назад, во времена наибольшего угнетения прав магглорожденных. Тогда их действительно считали угрозой всего магического сообщества и радикально подходили к ликвидации данной «ошибки природы». Убивать «неугодных» было слишком негуманно и опрометчиво, численность населения стран и без того значительно уменьшалась из-за распространения природно-очаговых инфекций. Поэтому было принято разработать зелье, способное лишить магглорожденного волшебника того, что было даровано ему «по ошибке». Разработка зелья затянулась на несколько лет и унесла немало жизней подопытных-магглорожденных, но в итоге им удалось получить подходящую формулу и ввести ее применение в законодательную систему. — Спасибо за увлекательную лекцию, Грейнджер, но к чему ты ведёшь? — Малфой наконец сел, растянувшись на стуле, и жестом показал Гермионе последовать его примеру. Девушка недолго колебалась, но позже все же сдалась и заняла стул напротив. Ноги и без того гудели от напряжения. — Я не могу выдать тебе всех тонкостей той операции, к которой сейчас готовится Сопротивление, но одно могу сказать точно — от нас, то есть, от тебя и меня. В смысле… я хотела сказать, что от меня и тебя, но не в том смысле, что, — Грейнджер, кажется, сама с трудом понимает, что несёт ее рот отдельно от всего остального тела. После этой реплики ей захотелось применить к Малфою обливиэйт. — Грейнджер, выдохни и попробуй объяснить ещё раз, но только на человеческом, — он опять криво усмехнулся, но в этот раз в этом жесте читалось нечто действительно забавное, без примеси ненависти и упрёка. — Да, прости, я просто, — просто заткнись, Гермиона, и перестань городить всякую чушь, — это зелье и его противоядие необходимы Сопротивлению для осуществления крайне важной операции. Но я чисто физически не смогу изготовить его сама, так как в рецепте есть этапы, которые невыполнимы для одного человека. Ни у кого в Ордене и штабах нет нужных нам компетенций в сфере зельеварения, кроме… Кроме тебя. Потому мне… То есть, нам нужна твоя помощь. — И зачем оно мне надо? — одна из его бровей слегка приподнялась. Лицо выражало крайнюю заинтересованность. — Не знаю, честно говоря. Я просто прошу тебя о помощи, ты не обязан конечно, но все это действительно важно. От этого зелья будет зависеть будущее магического сообщества, поэтому прошу не отказывать, а сначала… — Ладно, я согласен, — ни один мускул на его лице не дрогнул. — Что прости? — она глупо приоткрыла рот, пытаясь понять, не ослышалась ли. — Я говорю, что я согласен. — Согласен? — это было как-то слишком легко. Грейнджер замерла в ожидании подвоха. — Да, согласен, но при одном условии…