blowing kisses in the wind

      искать любовь в клубе (ебаном притоне) — всё равно что играть в русскую рулетку.       засунь не туда — бойся сдавать на вич.       но Чуя видит ебучего Дазая не в первый раз (всегда — за столиком, расчерченным белыми дорожками) и искренне надеется, что участь пожизненно больного обойдёт его стороной. ему, знаете ли, всё это в прикол. двадцать один. в голове — нихуя. зато в штанах жмёт, когда Дазай запрокидывает голову и открывает рот, пытаясь не задохнуться от пыли в носу.              опускаться на дно вот так, облизывая губы и чьи-то пальцы, — ещё уметь надо.       дай Бог здоровья.       Чуя сам — ничего, кроме старого доброго этила. лучше уже не будет, а хуже — нахуй не надо. особенно когда Дазай, являющийся живым (пока ещё) представлением этого самого «хуже», говорит, что парочка вдохов реально делает мир лучше. при этом у него — кровь из разъёбанного носа и тремор неверных рук.       он пытается подкурить сигарету, но получается так себе.       дай сюда, чудище.       и всё это — вместо прозаичных «привет» и «как тебя зовут?».       Чуя поджигает чужую сигарету, делая затяжку.       он знает, это просто дивиденды в будущее.       будущее наступает через пару часов.       Дазай сглатывает, даже не морщась, и это что-то вроде заочной любви, но со знаком минуса, а у Чуи сейчас вся жизнь — один ебучий минус. невольно вспоминается сраная школьная арифметика, от которой остался только счёт (в долларах, конечно же, на грамм, чтобы заплатить за Дазая), и что-то о том, что минус на минус даёт плюс.       — да ты больной, — хрипит Чуя, когда Дазай снова ласкается щекой к его члену. — дай хотя бы отдохнуть.       в ответ — тишина. ещё через минуту — глубокий вдох где-то над раковиной. в ход идёт банковская карта, рассекающая горстку белого дерьма на ровные дорожки. было бы забавно просто чихнуть над всем этим.       несколько сотен баксов — просто в сортир.       Дазай бы умер.       кстати, о смерти.       — не вздумай сдохнуть в моём сортире, — у Чуи даже нет сил сказать погромче.              в ответ — тишина. причём такая, от которой буквально давит в ушах. их, если что, и вовсе закладывает.       Чуя старается не двигаться лишний раз. слишком уж лень.       а через несколько минут Дазай скачет на его члене как в последний раз. чувствовал бы хоть что-то — уже орал бы от боли. ну а Чуе не на что жаловаться. алкоголь снижает чувствительность, так что это только в плюс.              арифметика, оказывается, работает.       Дазай впервые просит в долг.       — что хочешь, — нервно тараторит он. — дам хоть куда.       Чуя смеётся.       не то чтобы реально смешно.       просто у Дазая, этой сучьей полукровки, глаза огромные, и это делает просьбу вдвойне жалобной.       — сколько?       — двести.       Дазай шмыгает носом, будто бы вообще ни при чём тут.       — потерпишь до завтра? у меня баксов нет. только йены.       Дазай закусывает потрескавшуюся губу.       Чуя — спонсор передоза.       ни больше, ни меньше.       но у каждого свой путь.       правда.       ведь правда?       — до утра доживу, — разочарованно бросает Дазай и толкает Чую куда-то вглубь тёмной квартиры.       квартира — Чуи, но он её совсем не узнаёт. чужие губы обхватывают головку члена. дальше — язык старательно вылизывает ствол. хочется толкнуться глубже и глубже, до самого «прекрати» прохладной рукой по бедру, но Дазай, скорее всего, тогда просто сблюёт.       он — ёбаная порно-звезда (разве что без гонорара).       сидит на коленях, глядя на Чую, и блядски лижет быстро выступившие по стволу вены.       ему жить, блять, осталось два понедельника, а он член изо рта не выпускает.       Чуя бы заплакал, если бы мог.       ему так хуёво и в то же время так хорошо, что хочется выть в голос.       всё, что остаётся, — поднять Дазая с колен.       — можно? — зачем-то спрашивает Чуя.       у кресла ведь не спрашивают, можно ли на него сесть.       это просто функционал.       Дазай размазано кивает и сам валится на скрипучий диван. то ли по стечению обстоятельств, то ли по привычке — уже в коленно-локтевой. остаётся только стянуть узкие брюки и, смочив пальцы вязкой слюной, скользнуть внутрь.       — я ничего не чувствую, — Дазай еле ворочает языком.       стараться незачем.       но Чуя отвратительно трезв и, как бы там ни было, не может просто долбиться в чужой зад.       ему, блять, отклик подавай.       ну или что-то вроде того.       у Дазая охренительно тонкая кожа. прикуси самую малость — уже до красноты. Чуя кусает до синевы.       Дазай действительно не чувствует.       с ним можно делать что угодно.       но Чуя не способен ни на что, кроме щемящей жалости.       в следующий раз они встречаются случайно.       по сути, и не встречаются вовсе.       Чуя не отвечает на звонки, потому что сведутся они к одному заебавшему «дай в долг».       он видит Дазая с балкона второго этажа и машет ему рукой. Дазай останавливается, словно случайно мимо проходил, и отвечает таким же жестом.       от Дазая уже — одно имя.       Чуя помнит, что главное — не искать любовь. где — не важно. просто не искать.       потому что твоя любовь запросто может убить себя.                   Дазай посылает воздушный поцелуй. он, наверное, знает, что наверх, к Чуе, больше не поднимется. интереса нет. трахаться за деньги — что-то вроде бешеного аттракциона. никогда не знаешь, что предстоит: обрыгаться или получить какое-никакое удовольствие.       Чуя шлёт воздушный поцелуй в ответ.       они обмениваются взглядами. самыми первыми настоящими. ведь Дазай никогда не был трезвым.       по сути — извечными.       по сути — последними.       Чуя же не идиот.       в кой-то веки грёбаная арифметика не сработала.       минус на минус — всё тот же сраный минус, только в два раза длиннее.