blowing kisses in the wind

      привычный звук, с которым кисти касаются холста, все больше напоминает то ли отсчет стрелки часов, то ли барахлящую колыбель Ньютона. в этом звуке есть нужная плотность, чтобы он не растворялся в завитках сигаретного дыма и не походил на призрачный шепот; есть ритм, есть живая репетативность, но нет прежнего — нет созидания, мягкости и любви, которую никогда не имел начал терять.       Дазай — художник, но все его искусство — в острых локтях и косточке на правом запястье, которое, вместе с нервными пальцами, так и не создало ничего лучше, чем умелое, но все же бездушное подражание мастерам прошлого. ожидание гениальности в двадцать первом веке, который еще даже не закончился, — глупая затея, но у Чуи-то она была. почему-то ему казалось, раньше казалось, что в этом всем есть что-то сакральное.       в итоге он остался один на один с этими локтями и бесконечными сигаретами, находящими свой последний приют где угодно, но только не в пепельнице. наверное, он ждал чего-то большого, чего-то великого, а оказалось, что экстремум на графике, — слабый раствор голубой краски в стакане с остывшим чаем.       Дазай спрашивает, красиво ли то, что он рисует.       Чуя знает, что отвечать надо отрицательно, потому что красота, по мнению Дазая, — самое тривиальное и недостойное описание тому, что вроде как должно пережить его самого.       проблема в том, что Чуя уже не беспокоится о реакции. и он говорит: "да, красиво".       и он говорит да да да и еще раз да да боюсь во мне не осталось любви но это ведь ничего правда.       давай напьемся и побьем друг друга всю посуду в доме. давай начнем с того, какой ты милый, а потом я честно, оторвав от сердца, скажу тебе, что это не так. больше не так. ты смеешься невпопад, пытаясь быть тем, кого я вроде как полюбил, и это совсем не обязательно, потому что я необязательный, я когда-то сказал то, что не имел в виду, и зачем-то продолжаю это говорить.       ну, давай, перестанем.       я действительно забыл, как любить проявлять тот такт, что держал все на плаву.       Дазай разливает вино по бокалам и рассказывает что-то о том, как тяжело принадлежать миру искусства. он ведь только пробует выйти в обычный мир, пробует взглянуть на вещи так, как их видит большинство, и, разумеется, гребаные пять на два по восемь с перерывом в один — это что-то запредельное сложное. какая-то заведомо проигрышная, жульническая арифметика, потому что восемь в итоге не восемь, а один — меньше одного.       он устроился в небольшое издание, которому вдруг понадобилась колонка о живописи, но хуже того — им понадобилось, чтобы человек, который пишет о Ренуаре, сидел в офисе с девяти до пяти, соблюдал какой-никакой дресс-код и придерживался дедлайнов.       — что можно создать, когда у тебя ебаный дедлайн? — возмущается Дазай, устраиваясь на диване рядом с Чуей. — ну, то есть, блять, я правда должен прийти к какому-то озарению только потому, что статью надо сдать до двадцатого числа?       раньше это было милым и каким-то немножко неземным, что ли. вот эта тотальная неприспособленность, жуткая неуживчивость со всем, что скучно и неинтересно; желание существовать так, как существовали авангардисты (но не те, что смогли продать свои картины за десятки тысяч долларов, а те, что так и остались нигде); апломб американских хипстерских шестидесятых при японских двадцатых двадцать первого века за окном. это было правда здорово и необычно.       пока из Дазая не ушло то, что делало его поведение таковым независимо от реальности; пока Чуя не потерял то, что придавало Дазаю иной смысл.       теперь это пусто. как часто говорит сам Дазай, "тривиально". его прошлая "инаковость" — простая обыденность, которую превращаешь в волшебную химеру, если любишь.       красота не в глазах смотрящего. красота в сердце смотрящего. в тех сотнях причин, которое оно способно выдумать, чтобы не перегореть.       вино здесь не поможет.       у Дазая самое красивое лицо из тех, что Чуя видел, но что такое красота, когда ей поперек горла запросто встает оставленная где попало кружка?       мелочи. все это сущие мелочи, но из мелочей, как из мозаичных осколков, складывается целая жизнь (с полной верой, без капли лицемерия, утверждать противоположное вольны или бессмертные, или вздернувшиеся во временной петле, а значит, — никто на свете). окурки, чай с краской и пустые кружки на подоконниках, — вот его жизнь.        я не могу говорить, потому что кружка встала мне поперек горла, а тебе она его и вовсе перерезала, потому что я слышу только хрип, какой-то белый шум, но не историю о том, как ты провел день.       Дазай не умолкает. у него сегодня была встреча с главным редактором (омерзительный тип, который импрессионизм от экспрессионизма не отличит; более того — он под белую рубашку белый галстук выбирает); потом он застрял на парковке, потому что ебаный терминал не принимал оплату за талон; а еще немногим позже какой-то тип подрезал его на дороге.       — господи, — тянет Дазай, завершая свою повесть о потерянном дне, — пара таких недель — и я спрыгну с какой-нибудь девятиэтажки. знаешь, почему именно девятиэтажки? да потому что небоскребы — жуткая безвкусица.       ну, а с кружкой-то что? почему так трудно поставить ее на кухне? хотя бы на кухне, но не на балконе.       утрата интереса к человеку пахнет как мокрый пепел от сигареты, затушенной в кружке, которая, в свою очередь, тоже не на месте (когда не на месте сердце).       Чуя надеется, что его я-не-здесь-я-думаю-о-другом заметно, потому что сегодня утром его раздражала еще и зубная щетка, оставленная на краю раковины, и это, похоже, только начало.       конца и края перепалке не видно.       Дазай, проспавший четвертый будильник подряд, искренне возмущен тем, что его просят либо встать хотя бы по второму, либо вообще забить и не утруждать себя повторной попыткой.       — ты не выключаешь будильник, — монотонно твердит Чуя. — ты откладываешь его на пять-десять минут, и так до бесконечности. это мешает спать, понимаешь? у меня было ощущение, что ты специально.       Дазай закатывает глаза. ему кажется, что все это ничего не стоит. в конце концов, гребаных три года это не имело никакого значения, Чуя молчал, а тут вдруг — целая лекция. ладно-ладно, плохое настроение, еще черт пойми что, один раз можно послушать и забить... потому что, в конечном итоге, он и забьет. потому что, в конечном итоге, ему и самому почему-то не очень интересно, что именно раздражает Чую. никогда не было интересно, и если бы Чуя знал, то все стало бы гораздо проще.       у них есть общие друзья. разумеется, как у любой пары, — целая свора знакомых знакомого, с которым один когда-то учился, а второй — в тренажерку ходил. весь этот блядушный сброд без ума от Дазая.       он такой милый и остроумный. он так замечательно разбирается в живописи. он читает Аристотеля перед завтраком, а вместо ужина предпочитает Пруста и Джойса. любая абстракция из его уст превращается то ли в какой-нибудь уайльдовский парадокс (что там о безвкусице?), то ли в нечто, что должно последовать за постмодернизмом. постапокалиптический. пост-человеческий. пост-накахаровский.       Акутагава, тщедушный выкормыш пыльных аудиторий, откровенно подмазывается и соглашается с вещами, до которых Чуе давно дела нет.       — Хаксли — вчерашний день, — вторит он, — но кто сказал, что мы не возвращаемся в прошлое?       "о дивный новый мир". Дазай недавно подхватил подработку над иллюстрациями для японского переиздания, поэтому, конечно же, Акутагава все это читал. он так старается подобрать каждую вещь, оброненную Дазаем, что давно пора было догадаться — они трахаются. они точно трахаются.       — о, брось, мы даже не знакомы толком с концепцией времени. то, что для нас "вчера", — одно сплошное "сегодня" для вселенной. правда, и ее мы, возможно, выдумали.       с каждым новым бокалом дурацкого шампанского беседа становится все щедрее на псевдоинтеллектуальную дурь. вычеркнуть "псевдоинтеллектуальное" — и ничего не изменится. вычеркнуть Чую — и ничего не изменится. он, кажется, мог бы встать и уйти прямо сейчас, и никто из этого кружка пьяных пророков ничего бы не заметил. они так увлечены перспективами будущего (в котором, очевидно, человечество ждет только крах и разрушение), что настоящего для них попросту нет.       дай им это будущее, дай им гребаный искусственный интеллект, дай им технологический конец света и идеальное общество потребления во главе с условными "майкрософт" или еще какой гигантской корпорацией, — все это удостоится только пары едких изречений.       Дазай ни черта не видит дальше своего носа. он не видит, как все, что Чуя любил, превращается в мокрый сигаретный пепел. иначе говоря — он никогда и не пытался увидеть.       шампанское же не затуманивает зрение. Чуя, напротив, вдруг обретает ту остроту зрения, какой прежде не обладал. самое красивое лицо — не самое красивое. самые хитровыебанные загоны — не самые хитровыебанные. Дазай — всего-навсего человек, а то и вовсе — неполноценный. этого с лихвой достаточно, чтобы понимать: горе тому, кто прозрел, потому что прозрение — даже не первый шаг к выходу из цикла, а лишь сама мысль об этом шаге.