Красное солнце голубой луны

Крепус сидит и третий час пытается выискать подковырки в договоре с поставщиком из Ли Юэ, но взгляд устало плывёт. К тому же, он слышит две пары ног, весело скачущих вверх по лестнице, и поэтому спокойно расслабляется в кресле. Лицо тоже немного меняется, переходя из состояния «серьезная работа серьезных людей» в состояние «вытирать сопливые носы и приманивать конфетами». И он не ошибается в предположениях, когда слышит стук и видит двух ввалившихся заснеженных детей. Два крио-слайма выбрались на свободу. — Привет, пап, — раскрасневшийся Дилюк чуть пошатывается по инерции после бега, и его сзади за куртку ловит Кэйа, закатывая глаза. — Можно взять старый гобелен? На вопросительно уехавшие брови отвечает Кэйа, одновременно со злорадной усмешкой закидывая старшему за шиворот кусок снега, заставляя того ужом взвиться. — Нам нужен опознавательный знак, — Альберих уворачивается от летящего в него кулака. — Возможно, мы вернём его в целости. Что? Не смотрите так, он вам всё равно не нравится. Я слышал, как вы жаловались Аделинде, что, если вы его выкините, кто-нибудь узнает и скажет, что Рагнвиндры не чтят традиции. Ребенок прав, потому что Крепус действительно говорил такое горничной. Но старый потрёпанный жизнью гобелен настолько убит, что милосерднее было бы его сжечь, чем восстанавливать. Да и особой красоты или значимой ценности в нем нет. — К тому же, если гобелен вдруг случайно сгорит, вы сможете спихнуть всё на нас, — Альберих заманчиво улыбается, сверкая чуть слезящимся глазом, а потом ойкает, когда ему всё-таки прилетает от Дилюка. — Мы не будем жечь гобелен, — рычит на него младший Рагнвиндр. — Конечно, мы не будем, — легко пожимает плечами Кэйа, видя по реакции мужчины, что заветная тряпка у них в руках. — У меня-то глаза бога нет! И пока до Дилюка доходит смысл реплики, Альберих успевает смотаться на первый этаж. Конечно, Крепус им разрешает. А ещё он хмурится, пытаясь понять, что не так. Следущий тревожный звоночек раздаётся во время немного запоздалого ужина. Запоздалый, потому что двух юных капитанов из снежных окопов Крепус пошёл выкапывать собственноручно, так как от всей остальной прислуги дети ныкались потрясающе быстро и тихо. С приятным чувством мести он смотрел на прожжённый в двух местах и значительно подпаленный с краев кусок ткани, пока за шкирку вытаскивал не успевших сбежать детей. О да, он жестокий и беспощадный злодей, который украл ближе стоявшего к нему Кэйу, закинув того, как мешок с картошкой, на плечо. Злобного злодея остановил храбрый маленький красный рыцарь, а мелкий вертлявый синий гаденыш заехал ему острой мальчишеской коленкой в подбородок. Ну, а дальше традиционная для всех историй снежная битва, где неизменно добро побеждало зло. Похищенное добро тоже победило зло, пока это самое зло барахталось в снегу, поваленное двумя малолетними отважными рыцарями с неровно, но очень старательно вырезанными тканевыми гербами из старой одежды. Короче говоря, переодеваться из мокрого пришлось всем троим. Теперь они мирно сидят за столом, отогреваясь горячим супом, и синхронно шмыгают носами от растаявших соплей. И если через двадцать минут ленивого ужина носы обоих Рагнвиндров пришли в нормальное состояние, то Альберих продолжает шмыгать весь ужин, задорно чихнув к десерту, тут же заводя разговор про что-то неоднозначное, втягивая Дилюка в жаркий спор. После ужина по традиционному расписанию все торчат в кабинете, играя с Крепусом в шахматы в наивных попытках его обыграть. Возможно, через пару лет им и удастся, но не сейчас. Сейчас они усилено скрипят мозгами, пытаясь не лишиться короля хотя бы за десять ходов. Всё это время, пока мужчина сидит между шахматными досками, он подозрительно косится на младшего, внимательно прислушиваясь. Кэйа в свою очередь, заметив такой пристальный интерес, умудряется шмыгать носом абсолютно бесшумно и постоянно отвлекать внимание какими-нибудь провокационными разговорами. Дилюк, уже проигравший отцу, лежит у того на коленях грудью, подпирая щеки ладонями, и смотрит, как медленно, но верно Альберих сдает позиции по всем фронтам. Глушить чих, задерживая дыхание и двигая при этом ребрами, словно дышит, не прерываясь, было всё сложнее. Прятать начавшие слезиться глаза хоть и можно за чёлкой, но это абсолютно не в характере Кэйи, привыкшего пристально вглядываться в глаза всем присутствующим. — Шах и мат, Кэйа, — Крепус забирает фигурку с доски и смотрит, что будет дальше. Альбериха нельзя заставить. Его можно убедить или подкупить — это мужчина выяснил на собственном опыте в первый год жизни ребёнка здесь, когда они все только привыкали друг к другу. А ещё Альберих ненавидит болеть. — Ещё одну? — Кэйа делает вид, что поправляет волосы, незаметно утирая заслезившийся от насморка глаз. И видя, что взрослый не купится, меняет тактику. — Дилюк, не хочешь проиграть второй раз? Действенный прием, но Дилюк тоже понял, что Альберих заболел. — Нет. Вот так вот и выглядит предательство. Нож в спину от того, кого считал другом. Но Кэйа не сдаётся. — Схожу помогу Эрнесту, он хотел… — Помнишь, — Крепус ловко ловит уже бегущего к выходу ребёнка за локоть и вынуждает вернуться на место. — Мы обсуждали, чем может закончиться игнорирование простуды? — Ужасными последствиями, — театрально вздыхает Кэйа. — А что? Неужели кто-то заболел? Кажется, утром я слышал кашель Дилюка, вам стоит проверить у него температуру. Хороший ход, и Крепус действительно почти ведётся, собираясь перевести внимание на старшего ребёнка, но вовремя вспоминает, что уже проверял, пока они наблюдали за проигрышем Кэйи. — Что, нет? — вопросительно вглядывается Альберих и судорожно пытается придумать, как бы ещё отвести подозрения. И внезапно решается на совсем безумный ход: перевести внимание если уж не на кого-то другого, то хотя бы на себя, но в другом ключе. — Помните, вы потеряли отчёт для Ли Юэ? Жутко важный в такой дорогущей обложке. В общем, это я уговорил Дилюка его поджечь, чтобы проверить, загорится кожа или нет, и загорелись странички. Кэйа испытующе смотрит, прекрасно осознавая, что сейчас Крепус должен быть в ярости, потому что отчёт был действительно очень важен, и наказание должно быть просто феерически кошмарным, настолько, что это займёт у мужчины вечность. Сначала на отчитывание, потом на лекцию о безопасности, а потом он перейдёт к суровому выносу приговора. Но не видя нужной реакции, Альберих добавляет: — Отчёт сгорел отлично, а кожа правда плохо горит. Но здоровски пузырится, — он вскользь кидает взгляд на побелевшего Дилюка и милостиво добавляет. — Если что, Дилюк был против, но я его вынудил. От бумаги почти ничего не осталось, а обложку я закопал среди новых сортов винограда. И это его контрольный выстрел. Вершина косяков, которые можно было совершить. Экспериментальные образцы винограда настолько неприкосновенны, что даже ходить рядом с ними было запрещено, чтобы не нарушать процесс. И Крепус не позволял им, под страхом недели семичасовых занятий этикетом ежедневно, даже дышать в сторону именно этой самой грядки. И что Крепус за такое очень. Очень. Злится. Однажды они просто бежали в десяти шагах от кустов, и он разозлился настолько, что Кэйа был уверен, что это его последний день на винокурне. — За отчёт я накажу тебя позже, — выносит после недолгого молчания мужчина и видит, как страх стремительно нарастает в детских глазах. — А сейчас ты идёшь лечиться. — Я абсолютно здоров! — С выражением чистого ужаса заявляет Кэйа. — И ещё я совершенно не раскаиваюсь за содеянное и считаю, что наказание незаслуженно. Очень дерзкая выходка. Крепус едва сдерживает смешок, видя на какие отчаянные меры идёт ребёнок, лишь бы не лежать в постели с грелкой под боком. — Да ладно тебе, — вступает в дело Дилюк, потягиваясь, — полежишь неделю, тебе будут приносить еду прямо в постель. Как раз дочитаем ту книжку. — Я не болею, — самоуверенно заявляет Альберих, скрещивая рученки на груди. — И лечить меня абсолютно нет никакой нужды! И вообще!.. Его скручивает ужасным приступом удушающего кашля, который он давил в себе последние десять минут. Приступ настолько сильный, что у него нет сил бороться с подхватившим его на руки Крепусом, который несёт его в кровать, раздавая по пути указания служанкам, что делать с болеющим чертенком. Дилюк бежит впереди, открывая двери. В перерывах между кашлем Альберих кидает злобные взгляды на одного Рагнвиндра и немного испуганные на другого. Пока Дилюк по указанию отца мчится вниз передать что-то горничным, Крепус поправляет одеяло насупившемуся ребёнку. — Дилюк прав, — начинает мужчина. — Одни привилегии. Всего пара дней в кровати, и несись куда хочешь. Можешь даже немножко поиспользовать Дилюка, чтобы он бегал и носил тебе что-нибудь, чем плохо? — Я не болею! Это всего лишь кашель! Ничего со мной не случится! — Кэйа, я серьезно, если запустить, парой дней в кровати не отделаешься. Ты ведь не хочешь болеть месяц? Крепусу не очень нравится тактика запугивания, но он уже просто не знает, что делать. И застывший в глазу ужас немного колет его совесть. — Я не болею! — каким-то дрожащим голосом заявляет Альберих, вцепившись в одеяло. — И все быстро-быстро пройдёт! Я просто хорошенько посплю и буду здоров утром! Правда! Мне не нужно лечение! Я не слабый! Честно! Ах, вот оно что. — Да брось, это совсем не страшно. И ты не слабый, даже самые сильные могут подхватить простуду. Я тоже болею, это же не значит, что я слабый? — Нет, но… — Но? — Крепус ласково смотрит, заправляя порядку за ухо. — Тебя что-то тревожит? Ты можешь сказать мне. Хочешь, я закрою дверь, и никто не услышит, кроме меня, а я никому не скажу. — Всё в порядке! — выпаливает Кэйа слишком быстро, чтобы это было правдой. Крепус видит, что ребёнок понял, что его поймали, но мужчина не делает суровых лиц. — Что-то случилось, когда ты болел там, где ты раньше жил? — аккуратно и максимально мягко, спрашивает мужчина. — Лечили очень больно? Что-то неприятное случилось, когда ты болел в прошлый раз? Крепус видит по вжавшемуся в подушки Кэйе, что истина где-то рядом, но также видит, что ещё чуть-чуть, и доведёт ребёнка до истерики или окончательно потеряет какое-либо доверие. — Ну-ну, всё, — мужчина собирается потрепать по макушке, но убирает руку, когда Кэйа дёргается от неё. Странно, обычно такого не бывало, и Альберих, точно кот, всегда ищет прикосновений. — Не хочешь, не рассказывай, я на тебя не давлю. Но лечиться всё равно придётся, хорошо? Ради меня и Дилюка. Обещаю, ничего плохого не случится, разве что чуть горькое лекарство. Синий глаз все ещё смотрит с тревогой. — Но ты ведь у нас храбрый рыцарь, правда? — продолжает Крепус, видя, что, кажется, нашел правильный подход. — А храбрые рыцари не боятся лечения от простуды и принимают все лекарства. Сможешь ради меня и Дилюка, правда? Кэйа кивает, но он всё ещё напряжён. На удивление ситуацию спасает влетевший в спальню Дилюк, который резко тормозит в дверях, удивлённо смотря то на Кэйу, то на отца, а потом хмурится, ставя руки в боки, и идёт прямо ко взрослому. — Чем ты его запугал? — он спрашивает так сурово, что Крепус чудом удерживает улыбку при себе. Дилюк резво вскакивает на кровать, стискивает кокон из одеял в медвежьи объятия и воинственно смотрит на отца, при этом приглаживая синюю челку ладошкой. — Ничего не бойся! Я тебя защищу! — заявляет Дилюк, чем вызывает фырканье из одеял и настойчивые попытки вырваться. Крепус, уже не пряча улыбку, смотрит, как напуганный ребёнок превращается в добродушно-злобного, и кровать становится очередным местом сражения. Смотреть за этой возней просто очаровательно, и греет сердце. И пока эти двое самозабвенно бесятся, мужчина принимает поднос с лекарствами у Аделинды, выдавая наставления и просьбу написать лекарю, чтобы пришёл завтра. Возвращается он к выдохшимся бойцам, устало попинывающими друг друга с разных концов кровати. Убеждается, что страх пока что ушёл, и надеется, что в этом году болезнь пройдет легче. Потому что в том году, во-первых, он, к своему стыду, не замечал черт знает сколько, а, во-вторых, лечение превратилось в настоящую войну, в конце которой уставший Крепус что-то рявкнул ребёнку, а потом ещё месяц заслуживал утраченное доверие. Хотелось бы не повторить прошлых ошибок. Дилюк с некой щемящей любовью вспоминает времена, когда с мелким Альберихом приходилось воевать из-за болезни, и как они все втроём ещё больше сближались после ежегодной зимней недели, когда сваленный простудой Кэйа лежал в кровати, а Дилюк торчал рядом, подкалывая и заботясь. Тогда отец проводил с ними больше времени. И Дилюк знал, что год от года, Крепус заводил с Кэйей какой-то серьезный разговор за закрытыми дверями, но, судя по лицам обоих, ничего не добивался. Поэтому сейчас, глядя, как мастерски капитан кавалерии скрывает зарождающиеся признаки болезни, почти незаметные обычным людям, он вынимает флакон с настойкой от кашля, ставя вместе с бокалом глинтвейна. — Как мило, — тускло отмечает Кэйа, и его лицо приобретает непонятное выражение, впрочем, быстро становясь привычно флиртующим. — Неужто наш славный мастер выражает заботу о жалких рыцарях ордена? — Не хочу, чтобы ты перезаражал всю таверну, — Дилюк недовольно отмечает задавленный кашель. — Допивай и проваливай лечиться. — Я не болею. — Конечно, — соглашается винодел и милостиво не смотрит, как капитан утирает заслезившийся глаз. — Взял выходные? — Пару дней, — кивает Альберих. — Личные дела. — Мне совершенно неинтересно, — лаконично резюмирует Дилюк. — Если вы закончили, сэр Кэйа, дверь позади вас. Счастливых выходных. Альберих фыркает на деланно доброжелательное пожелание и соскальзывает со стула, незаметно пряча флакончик лекарства. Может быть, кому-нибудь удастся заметить связь между покупающим лекарства от простуды виноделом и таинственной тенью с проблеском красного, скользнувшей в районе, где проживал некий капитан. Может быть… Нет. Некий капитан никогда не расскажет, что именно делал и говорил его родной отец, случись ему заболеть в детстве. Даже Дилюку. Ему особенно.