Красное солнце голубой луны

Им точно влетит, если кто-нибудь увидит, как они наперегонки несутся по городской стене, карабкаясь на сторожевые башни и тихо спрыгивая с них обратно на стену. Если бы Крепус увидел, как двое его детей бесстрашно сигают с высоты и лихо заворачивают, рискуя вывалиться к чертям, он бы сначала схватил остановку сердца, потом воскрес, и остановку сердца схватили двое малолетних, очевидно, бессмертных. В какой момент дурацкое «давай проверим, кто быстрее с разных сторон городской стены добежит до ворот, а Розария пусть рассудит, потому что тебе я ни черта не доверяю», из единоразового забега превратилось в будничное противостояние не помнил никто. Зато Розария из раза в раз выигрывала из этого всё, что могла. Делать ставки на победителя, перед состязанием оценив физическое состояние обоих, было до смешного просто. А когда оба были более менее равны, условием было — проигравший оплачивает сегодняшние похождения. Эти два дурачка так легко на это велись, просто очаровательно. И очень глупо. Послушница выпускает дилюковского сокола в воздух, подавая сигнал о начале забега. Забавно смотреть, как маленькие точки постепенно увеличиваются, несясь красной молнией с одной стороны и синей с другой. Они прибегают одновременно. И теперь просто оба будут платить за Розарию, которая была судьей на этом поприще двух упрямых балбесов. Святые Архонты, хорошо, что Джинн этого не видит. — Думал, ты никогда не дотащишься, — фыркает Кэйа, незаметно выравнивая дыхание. — Ох, прости, ты слишком короткий, чтобы тебя было видно, и я думал, что ты ещё на старте. Розария почти готова, что сейчас ей придётся их разнимать, но они слышат шаги и окрики стражников, которые, по всей видимости, их заметили, а бренчащие ключи, открывающие дверь в башню, говорят, что гонка возобновится. И очень срочно. Ни у одного, ни у другого особо сил нет, но стоит кому-то брякнуть какое-то нелепое оскорбление в адрес второго, как у обоих открывается второе дыхание, и помимо бега они успевают ещё и подраться. Только вот в какой-то момент всё идёт не так: поворот оказывается слишком резким, Розария спотыкается, врезаясь в спины двух бегущих впереди, и по инерции, как плашки домино, оба они летят вперёд. Момент, когда дыхание застывает в воздухе? Кажется, что секунда растягивается в вечность, и ты видишь, как человек медленно оступается и падает? Нет. Всё происходит с бешеной скоростью, и единственное, что тебе остаётся — это уповать на свои рефлексы. Это первый раз, когда Кэйа мысленно благодарит отцовские тренировки. Не Крепуса. Своего отца. Он даже не раздумывает, хватая воротник брата и резко дёргая на себя. Он знает, что он просто поменяет их местами, и в итоге один из них точно упадет. Розария в ужасе смотрит, как Дилюк плюхается на задницу, не успевая понять, что происходит, а Кэйа просто исчезает. Всё так быстро, что моргаешь медленнее. А потом они слышат ужасный хруст и тишину. Они смотрят на место, где только что была синяя макушка, и обоих просто примораживает к месту. Они знают, что занимаются потенциально опасными штуками, но реальная угроза никогда ещё не кусала их так ощутимо. Два перепуганных подростка смотрят на одно место, не в силах ни оторвать взгляд, ни двинуться и посмотреть. Воображение рисует слишком красочную картину — бездыханное переломанное тело Альбериха в потоках крови. А затем мир вновь обретает чёткость, когда они слышат кэйевские ругательства и вспоминают, что дышать вроде бы как бы нужно. Заглянув вниз, они видят, как Альберих злобно вытаскивает колючки, листву и палки из своей одежды. И лёд отпускает два сердца, когда они видят просто сломанную, мать ее в Бездну, ветку. Дилюк готов поклясться, что сейчас он пойдёт и добьёт этого придурка самолично, но Кэйа так нелепо-неправильно спускается с дерева, что Дилюк снова начинает волноваться. Они не могут спросить всё ли в порядке, потому что стража все ещё рядом, и голоса точно привлекут внимание, и они просто беспомощно наблюдают, как Альберих, пошатываясь, облокачивается о стену. Но судьба к ним не так милосердна, и с той стороны, где кряхтит Кэйа, тоже бегут стражники. Единственное, на что хватает павшего, это неизящно грохнуться в кусты, прячась хоть как-то. — Эй, ублюдки, попробуйте догнать! — внезапно кричит Розария, швыряя какой-то трухлявой деревяшкой в рыцарей. — Ты с ума сошла?! — Дилюк перехватывает её руку со второй деревяшкой. — А, по-твоему, твой братец в состоянии куда-то убежать сейчас? — огрызается послушница, но проигрывает бой за палку. Секундное замешательство на лице Рагнвиндра сменятся осознанием, и палка внезапно вспыхивает, как и задорный огонек в глазах. — Это они точно заметят. И он швыряет горящую деревяшку в сторону стражи. На самом деле в озеро, чтобы никто не пострадал, но кажется, что в стражу. Розария смотрит с уважением, и они несутся дальше, убедившись, что всё внимание стражи теперь у них, и выкрикивают оскорбления, чтобы непутёвые вояки не вздумали отвлечься. Хвала ленивым стражникам Ордена за их попустительство молодому поколению. Или собственной лени. Как бы то ни было, погоня остаётся далеко позади, позволяя, наконец, отдышаться. Они уже в спокойном темпе добегают до конца стены и спускаются вниз. Путь до павшего, в буквальном смысле тоже, хотя Дилюк бы добавил, что ещё и в моральном плане, товарища проходит в тишине. Вообще они редко когда так долго находятся в компании друг друга без отбитого синеволосого, но на удивление такое существование оказывается мирным. Дилюк думает, что Розария не такая уж бессердечная стерва, которой хочет казаться. И соображает чертовски быстро, за что ей почёт и уважение. Послушница думает, что Дилюк хоть и напыщенный придурок из богатенькой семейки, весь из себя пай-мальчик, но всё-таки, вроде бы, ничего такой. По крайней мере, она может хотя бы понять Кэйу, восхваляющего Рагнвиндра пьяным шепотом после пары бокалов вина. После чего он обязательно попросит монахиню забыть всё и ни слова не говорить названному брату. Розарии нет дела до их отношений, поэтому она каждый раз безразлично кивает. Оба вновь переходят на бег, когда видят у озера скрюченную фигуру. Стоит Дилюку приблизиться и упасть рядом на колени, как в него прилетает ком мокрого песка смешанного с тиной. — Что ноги совсем не держат? — злобно шипит на него Кэйа, и Дилюку стоит огромных усилий, чтобы не рассмеяться, глядя на откровенно несчастное лицо, но из разряда драматического героя домашнего театра. — Посмотри, что теперь с мой рубашкой! Она вся в крови и это не отстирается! Знаешь почему? Потому что она белая. — Сам виноват, — небрежно бросает Рагнвиндр, отряхивая свою одежду. — Кто носит расшитые рубашки на тренировки? К тому же, белые. — Стрельбой из лука сложно испачкаться! — Ах, ну да, и как же при этом не повыделываться?! — Я хотя бы не размахиваю своей гребаной горящей железякой при каждом удобном случае! — Я тренируюсь! — А я забочусь о своей внешности! — У тебя кровь. Странное, конечно, оскорбление, думает Кэйа, но кто он такой, чтобы останавливаться в этой борьбе. — А от тебя несёт тиной! — Кэйа! Кровь! — Что? — он удивлённо смотрит, не особо понимая, а потом до него доходит. Он вздыхает ещё тяжелее, следя, как капля крови падает на ткань, и яростно воззряется на Дилюка. — Это всё твоя вина! И ещё я всю задницу отбил. Кэйа сообщает эту информацию и утирает уголок губ ладонью, смывая кровь сразу в озере. — Не смотри так, просто губу разбил, — он легонько ударяет брата в плечо, намекая, что с него теперь причитается, но он не зол, и в целом всё в порядке. А потом оба получают по смачному подзатыльнику от Розарии. — Справедливо, — выносит вердикт Альберих и опирается на протянутую руку. Потом они напились. Розария с Кэйей напились, Дилюк же культурно проводил время. Рагнвиндра заставили платить, потому что в состязании «ничья», а Альберих самоотверженно пожертвовал задницей, спасая брата. Комментарий про задницу был сопровожден нравоучительным тычком под рёбра, после которого последовала очередная тирада бедного и измученного жестокой жизнью и гравитацией. Они возвращаются далеко за полночь, предварительно сопроводив монахиню до храма. Не потому что Розарии нужна защита, а чтобы посмотреть на вытянувшиеся лица пожилых монахинь, которые встретят девушку, по-хозяйски прижимающую к себе две фигуры противоположного пола. Кэйа пустит какой-нибудь до жути неприличный комментарий, и разъярённые праведным гневом старушки устроят им третий за ночь забег до ближайшего телепорта. Когда, разойдясь по комнатам, они уже будут лежать по своим кроваткам, как послушные мальчики-зайчики, с ужасным перегаром, Кэйа будет напряжённо разглядывать балки на потолке, пытаясь понять, почему единственной мыслью при падении было «неужели всё закончится, и больше не придется лгать» и, может быть, совсем чуть-чуть «будет ли Дилюк скучать по мне?» И совсем-совсем-совсем чуть-чуть «смирись с разочарованием, отец». Дилюк, ворочаясь за стенкой, будет думать о том, какой Кэйа идиот. И что у него такой лёгкий смех. И когда он улыбается, очень мило морщит нос. А родинки на спине немного похожи на созвездие прямо над винокурней. И дурацкая светлая прядка ему чертовски идёт. И даже когда он пьяный и раздражающе флиртующий со всем, что движется, — он всё равно внимательно приглядывает за своей компанией, хоть и делает вид, что ему безразлично и беззаботно. И Дилюк всем сердцем хранит моменты, когда они по-домашнему обнимались или просто складывали конечности друг на друга. Мысли, что утренний чай за обсуждением снов, подкинутые тайком конфетки в сумку, внезапные цветы, потому что хорошо пахнут, всё более и более странная одежда, мирные перепалки перед сном, битвы подушками и ленивые чтения у камина могли так легко и глупо закончится, пугают до ломоты в костях. Дилюк пытается уснуть, но с каждой попыткой ему все чётче и чётче видится бездыханное тело в крови, и теперь эта картина преследует его, даже когда он просто закрывает глаза, а в тишине винокурни он отчётливо слышит, как хрустят кости при ударе. Картинки становятся слишком навязчивыми, а распаленный культурным времяпровождением мозг не собирается останавливаться и подчиняться владельцу. И он не выдерживает. Он просто посмотрит и убедится, что Кэйа дрыхнет, развалившись по всей кровати, скинув подушку на пол во сне, как обычно, и со спокойной душой, что тот не скопытился, пойдет спать обратно. Просто посмотрит, ладно? Но план терпит поражение, стоит ему приоткрыть дверь. Синий глаз вопросительно сверкает на него из темноты. — Малыш Люк не может уснуть? — поддразнивающим шепотом спрашивает Кэйа и садится. — Иди сюда, и братишка Кэйа расскажет тебе сказку на ночь. Как один храбрый рыцарь поджёг сам себя, пока выделывался на своих «тренировках». — Тебе мозги окончательно отбило при падении? — так же шёпотом интересуется Дилюк, замирая у кровати. Альберих усмехается, что ничего умнее братец как-то не придумал. — Кэйа, — зовёт Дилюк после некоторого молчания, но отворачивается, глядя в окно. — Не умирай, ладно? Это было бы глупо. Кэйа хочет сморозить в ответ что-нибудь ужасно нелепое, но Рагнвиндр слишком серьезен. — Неужели даже кошмары обо мне снились? — он все ещё пытается смягчить обстановку. — Да. Дилюк смотрит прямо в глаз, и Кэйе становится немножечко стыдно за шутливый тон. Он осторожно берётся мизинчиком за мизинчик. — Тогда не буду. — Хорошо. Дилюк пожимает мизинчик в ответ. Каждый раз что-то внутри него немного умирает от этого жеста, словно Селестия и без того недостаточно довольна раздраем в его душе. Ноги будто наливаются свинцом и сообщают мозгу, что дальнейшие передвижения в ближайшее время заблокированы, а сердце тревожно ухает, поддерживая ультиматум снизу. — Останешься? — на грани слышимости спрашивает Кэйа и ослабляет мизинчиковую хватку, мол, я не держу, делай, что хочешь. И Дилюк едва ли не стонет от облегчения, что не придётся выдумывать внезапные причины поторчать в комнате подольше. Он валится на брата, мягко, но крепко прижимая к себе, и в голове светится лишь одна мысль. Живой. В порядке. Живой и невредимый. Кэйа теплый и доверчиво жмется лицом куда-то в грудь, переплетая ноги. Пальцы сами порхают по синим, в темноте ночи почти чёрным волосам, ненавязчиво проверяя голову на наличие травм. Кэйа замечает это и ухмыляется. Дилюк замечает, что его замечают, и очаровательно краснеет. Только никто не видит, потому что единственный свидетель, который мог бы морозить его этим фактом до конца жизни, всё ещё сопит красноволосому в грудь.