Красное солнце голубой луны

— Да не пойду я туда! Сам катись, если так нужно! Я тебе в прислугу не нанимался! — Альберих возмущённо почти кричит и вовремя уворачивается от летящей в него подушки. — Они загрызут меня! — То есть, ты боишься? — пытается взять на слабо Дилюк, но лихо промахивается. — До дрожи в коленках, — честно заявляет Кэйа и передёргивается. — Хочешь избавиться от меня, сделай это более гуманно! Дилюк разочарованно выдыхает, раскидывая руки по кровати, и меняет тактику, притворяясь совсем уж несчастным: — Кэйа, ну пожалуйста! — Рагнвиндр смотрит искренне и так жалобно, что стойкость Альбериха даёт трещину. — Всё будет хорошо! А если возьмёшь что-нибудь вкусненькое с кухни, то будет вообще замечательно, и они тебя точно не тронут! Пожалуйста, Кэйа! Это очень-очень важно! — Ладно, — раздражённо бурчит Альберих, сдаваясь, не в силах больше выносить эту грустную мордашку, — но по кусочкам ты меня будешь собирать! — Всё будет прекрасно! — довольно кричит ему в спину Дилюк. — Ты самый лучший! — Ага, — фыркает Кэйа, — ври больше! Но он всё же улыбается, когда закрывает за собой дверь. Эти слова чертовским теплом окутывают душу, пусть это и является маленькой хитрой манипуляцией со стороны подлючего Дилюка. У Кэйи из-за сложившихся обстоятельств и в силу иногда неуёмного любопытства был большой опыт во многих вещах. В поездках верхом на всём, на что можно залезть в том числе. Как-то раз ему даже повезло покататься на плечах руинного охотника — страшно было до безумия, но потом, когда всё закончилось, было до дрожи весело. Правда, смеяться было нельзя, потому что отец был на середине лекции о том, что если оказался так близко к уязвимому месту соперника — не замирай от страха, а бей со всей силы. Потом он даже нашёл себе рыжего совершенно отбитого друга, и они устроили совместный забег на механических гигантах. Эйфория, безудержное веселье и дикий страх закончились в тот момент, когда за этим чудесным занятием их обнаружила очень суровая женщина, устроила им разнос по всем фронтам, сдала Кэйю отцу, чтобы ещё и тот устроил ему взбучку, и забрала с собой рыжего друга. Им, правда, потом ещё пару раз повезло пересечься, но это было уже не так задорно. Так что, да. Проблем с лошадьми у Кэйи не было. Первоначальный страх перед большим животным быстро сменился тёплой любовью, а учиться намного проще, когда твой главный двигатель — это не страх ошибиться и разбиться в падении, а любопытство и желание стать одним целым с существом под тобой, двигаясь идеально, точно как единый механизм. Попривыкнув и грохнувшись всё-таки несколько раз, Кэйа уже выглядел так, словно провёл всю жизнь в седле. Чего нельзя было сказать о Дилюке. Нет, как потомственный аристократ он едва ли не с младенчества знал, как управлять лошадью, но страх перед огромным созданием никуда не девался. И если на обычных конных прогулках этот страх был едва-едва различим, то на тренировках, когда нужно было не только нестись на огромной скорости, но иногда ещё и сражаться, этот страх вырывался из Дилюка трепещущей птицей, которую он стыдливо прятал и боялся ещё и того, что кто-то этот страх обнаружит. Как итог, занятый совсем не теми мыслями, он ошибался куда чаще. И естественно, неуверенный Дилюк — это нервный и вспыльчивый Дилюк. А если прибавить сюда и небольшие вспышки пламени на сильные эмоции, то катастрофы и испуганной лошади тут не избежать. Поэтому Кэйа вполне логично ожидал момента, когда это случится. Но ждать и действовать в обстоятельствах это, конечно, немного разные вещи, и вытаскивать Дилюка со сломанной ногой за шкирку из-под копыт обезумевшей лошади Кэйе как-то больше не хотелось бы. Собственно, как и бегать по его дурацким поручениям, которые никто больше выполнить не может. Ведь все заняты! Дилюк, бедный и несчастный, передвигается медленнее своей черепахи, а Кэйа так удачно проходил мимо. Так что сейчас Альберих в перчатках, тяжёлом плотном кожаном плаще и с лицом полным страдания и неотвратимости судьбы идёт к самым злым созданиям этого мира, которые ненавидят лично его больше, чем Боги весь народ Каэнри’ах. Уже спустившись на первый этаж, но не дойдя до двери, через открытые окна он слышит высокие голоса. — Да что ты себе позволяешь?! Ты хоть понимаешь, что без милосердия магистра тебя бы убили, если не посадили бы в тюрьму! Как ты можешь так о них отзываться? — О них я никак не отзывалась, а вот об идиотах, которые у них в подчинении, очень даже! — Да ты!.. Да как ты?!.. — Очень просто. Твой Дилюк этому прямое подтверждение! Только идиот потащится на тренировку с оружием, не справившись со страхом ездить верхом! — Да ты даже на лошади никогда не сидела! — Ты хочешь со мной поспорить, Гуннхильдр? — от ледяного тона Розарии из-за закрытых дверей даже Кэйю морозом пробрало. И именно поэтому он спешит вмешаться, громко распахивая дверь и лучась добродушием и благожелательностью: — Дамы! Но никакого эффекта это не производит. Убедившись, что это не прислуга или мастер Крепус, они продолжают, даже не удостоив его приветствием: — Чтобы меня обвинили в твоей смерти после того, как ты грохнешься с лошади? Нет, спасибо, — Джинн вспыхивает взглядом и отворачивается так резко, что волосы в высоком хвосте бьют её же саму по лицу, — такой грех на свою душу я брать не собираюсь! — Просто признай, что твой обожаемый Дилюк оказался не таким уж идеальным, — фыркает Розария, бедром прислонившись к перилам лестницы. Джинн под двумя их любопытными взглядами краснеет и закипает ещё больше. А потом вдруг ледяное спокойствие спускается на её лицо, и она холодным тоном говорит послушнице с видом потомственной аристократки: — Иногда мне кажется, что лучше бы ты осталась в горах. Тот климат подходит тебе намного больше. — Джинн! — удивлённо вскрикивает Кэйа, когда замечает, как слегка бледнеет Розария. — А ты вообще заткнись, Альберих! — вновь кипятится Гуннхильдр и набрасывается уже на него. — Ты вообще что тут делаешь? Ты должен быть в ордене! — У меня выходной сегодня, — растерянно улыбается Кэйа, но улыбкой делает всё хуже, и он спешит перевести тему. — А ты к Дилюку, да? Он наверху, изображает из себя умирающего. Ему явно не стоило так пренебрежительно отзываться о Дилюке в этот конкретный момент, судя по тому, с какой яростью вновь вспыхнули всё те же обычно спокойные глаза. — Тогда будь любезен, раз у тебя выходной, — Джинн впихивает ему в руки корзинку с фруктами от дома Гуннхильдр с такой силой, что Кэйа слегка отшатывается под напором, — передай ему это, хорошо? Её тоном сейчас можно горы срезать. — О! Или прости, ты ведь, вероятно, ждал встречи с сестрой Розарией, — едко почти шипит она и отбирает корзину обратно. — Не буду тебя утруждать, развлекайтесь, я сама отнесу. Кэйа ещё несколько секунд стоит в ступоре, ошарашено пялясь в хлопнувшую перед его носом дверь, и переводит взгляд на Розарию. — Что ты ей такого сказала? — Ничего, — пожимает плечами девушка и поднимает руку с толстым маленьким томиком. — Она увидела, что я пришла возвращать, и взъелась на меня. И дальше оно как-то само. В её руке был сборник абсолютно смущающих, пошлых до красноты читающего рассказов в основном про действующих лиц Ордо, некоторых служителей церкви, да и просто известных жителей города. Такие периодические издания были довольно популярны в Мондштадте, и в целом не осуждались даже теми, про кого эти истории были написаны, если, конечно, никто не переходил негласные рамки. Попасть в этот сборник было как честью, ведь ты волнуешь сердца и души жителей города, так и ужасной неловкостью, ведь вещи, которые там описывались, были слишком откровенными. Крепус обожал эти издания, и у него даже полка в кабинете была выделена специально для подобного рода литературы. Ему нравилось собирать истории про себя и тихо посмеиваться под нос в ленивый час после обеда. Кэйа находил их довольно полезными, хоть они и не отображали реальных качеств людей, но иногда довольно четко гиперболизировали их слабости и худшие черты, а это можно было использовать. Дилюк эти истории ненавидел. В основном, потому что довольно часто мелькал в них этаким героем любовником девичьих фантазий, чьи рассказы принимали в редакцию. Некоторые, впрочем, были написаны так хорошо, что Кэйа не отказал себе в удовольствии выучить несколько особо смущающих частей и реплик и дразнить Дилюка, время от времени зачитывая их с придыханием на ухо или падая ему в объятия с очередным: «ах, руки мастера Дилюка были так сильны и горячи, что мое тело восполаменело, стоило ему обхватить мою нежную талию!» Потом, правда, приходилось менять одежду. В прожжённой и воняющей гарью ходить как-то не очень приятно. Да и просто не особо эстетично. — О! Тогда понятно, — усмехается Кэйа, запихивая томик в карман. — Там, кажется, что-то было про страстный полёт любви между домами… Как же там?.. Феникса и Сокола? Или Рассвета и Светлого Бриза? — Очень горячее «что-то», — усмехается Розария. — Сестру Викторию едва инфаркт не хватил, когда она увидела, что я читаю на вечерней молитве. — Тогда я удивлён, что книга всё ещё цела, и не осталась в цепких руках сестры Виктории, — смеётся Кэйа, спускаясь по лестнице и направляясь в логово врага. Дорожка в этот ад до обидного красивая и совершенно не отражающая всего ужаса конечной цели. Особенно сейчас, когда всё цветёт, тут и там деловито жужжат пчёлки и мохнатые шмели, что иногда врезаются в тебя в полёте. — Печать Рагнвиндров её как-то остановила, — Розария с сомнением оглядывает его непрезентабельный внешний вид, но ничего не говорит на этот счёт. — Ты, кстати, тоже там есть. — Ага, — усмехается Кэйа, спиной открывая калитку и любезно придерживая её для девушки, — вечный тайный антагонист, что рушит все планы любовников. — Согласись, тебе повезло больше, чем Дилюку. Ты хотя бы избавлен от необходимости плыть розовыми соплями ко всему женскому полу. Теперь Розария в последний момент придерживает непонятно зачем сделанную вывеску, прежде чем Кэйа встретится с ней правой щекой. Нырнуть под низкие ветви сладко пахнущей яблони и ласточками пролететь, собирая солнечные лучики в просветах между листьев, у обоих получается до красивого изящно. — Думаешь, они хорошо смотрелись бы вместе? — интересуется Кэйа, чересчур внимательно разглядывая какой-то куст, шагая по тропинке. — Кто? Джинн и Дилюк? — она специально отпускает ветку яблони, чтобы Кэйе прилетело листвой в лицо. — Они не дожили бы до двадцати пяти. Умерли бы на работе. — Или по пути на неё… — …от трудоголизма… — …и груза ответственности, которую сами на себя взвалили… — …или от скуки друг от друга… — …слишком правильные… — …и высокоморальные… — …зато в один день. — Зато в один день, — соглашается Кэйа, мимолетно кидая взгляд на открытые окна второго этажа. Его передёргивает от мыслей о таком союзе. Вероятно, Мондштадт стал бы намного более продуктивным. Но лишь на пару лет, пока эти двое не выгорят, как спички, до конца жизни. Ужасная судьба. — Я тут недавно проходила мимо редакции, — отвлекается от грустного Розария. — И знаешь, что видела? Она очень самодовольно выглядит, пока поднимается по лестнице, по пути кидая хитрющие взгляды. — Удиви меня, — Кэйа останавливается перед закрытой дверью с печатью великомученика на лице и до последнего откладывает неизбежное, — хотя судя по твоему лицу, я не хочу это слышать. — История полная горечи и запретной любви, что вспыхнула между двумя пылающими сердцами, они встретились однажды и больше не могли расстаться, — начинает уплывать в совершенно несвойственную ей, а от того несколько смущающую драму, Розария, сверкая на него глазами. — Сердце одного слишком горячо пылало от неразделённой любви, а душа второго была заперта в вечном холоде страдания. — Я надеюсь, они не приняли это в печать, — избегая взгляда послушницы, говорит Кэйа, слегка откашливаясь и чувствуя, как постепенно теплеют щеки. Сейчас запертая дверь перестала казаться такой ужасной. — Угу, — кивает девушка и добавляет, — посчитали, что благодетель того, что с холодной душой будет в ярости, если увидит. Они сказали, что это слишком недостойно. Вот здесь сердце совершает горячий кульбит возмущения. — Тогда, вероятно, по их мнению, — резко распахивает дверь Кэйа, смотрит секунду и так же резко закрывает, — было бы лучше, если бы благодетель перестал благодетельствовать? Ничего недостойного уж точно не случилось бы! Розария закатывает глаза, но не грубит, как ей, возможно, хотелось бы. Хочешь не хочешь, а ей прекрасно знакомо это чувство, когда, как бы лояльно и с какой любовью к тебе не относились, всё равно где-то далеко и глубоко живёт червячок сомнения, что счастье не будет вечным, а терпение однажды заканчивается даже у святош. — Брось, мастер Крепус рад тебе у себя в доме. Даже когда ты косячишь, — в черт знает какой раз говорит Розария одну и ту же фразу в разных вариациях. — И прежде чем ты начнёшь возмущаться, я знаю это, потому что ты всё ещё здесь, а Рагнвиндры ставят свой комфорт очень высоко, чтобы мириться с неудобствами, как и все богачи. Кэйа отдирает торчащий кусочек от деревянной двери и слишком радостно для того, чтобы это выглядело искренне, усмехается: — В крайнем случае, я ведь всегда могу рассчитывать на место под крылом Барбатоса? Убогого не могут не взять. — Архонты, надеюсь, этого никогда не случится, — возводит глаза к небу Розария. — А что? Из меня бы вышел неплохой святой отец, — Кэйа принимает очень благочестивую позу, но тон голоса выбирает слишком развратный для священника. — Не хотите ли покаяться, сестра Розария? — Скажешь ещё хоть слово в таком тоне, — опасно блестит вспыхнувший кристаллик льда, — и я проткну тебя насквозь, а ты даже не поймёшь где. — Понял, — он поднимает руки, окончательно сдаваясь. Новых тем, чтобы поболтать ещё о чем-нибудь, так и не находится, а задача Кэйи всё ещё не решена. И открывать дверь заново он не желает совершенно. — Хочешь, я… — не в силах наблюдать за этим беспомощным выражением сдается уставшая Розария. — Да, пожалуйста, — Кэйа пихает ей в руки три конверта, — красный Бедиверу, с лентой для Уриенса и неподписанный для Гахериса. Они знают, куда лететь, так что…перчатки? Ещё есть крольчатина, но она им, кажется, не очень нравится. — Возможно, она им не нравится, потому что им не нравишься ты, — прямо говорит Розария, забирая одну перчатку, свёрток с мясом и конверты. — Без обид. Девушка скрывается в темноте страшного логова, что-то тихо говорит птицам и как ни в чем не бывало продолжает разговор, чем-то страшно гремя: — Серьёзно, Альберих, из всех существ ты не можешь договориться с пернатыми? У них мозгов ещё меньше, чем у тебя, вы должны быть на одном уровне. — Эй! Это вообще-то было обидно! Не сравнивай меня с ними! Я не пытаюсь никому выдрать глаза при первой встрече! — А они пытаются только тебе, — она прерывается на какие-то увещевательные бормотания, и Кэйа рад, что избавлен от необходимости делать так же. — Может они что-то знают о тебе? Ты никогда не пытался вырезать птичий клан? Кэйа удивлённо поднимает брови и лениво пинает куст мяты, что каждый раз стойко возвращается на место после его атак. — Не-а. Разве только Боги Селестии нашептали им какой я грешник, пока птицы летали так высоко в небесах. — Не льсти себе, — хмыкает Розария, появляясь с этим яростным комком перьев на руке, — ты не интересуешь богов настолько, чтобы они заморачивались натравливанием на тебя всех пернатых этого мира. Архонты, даже голуби! Тебя ненавидят даже голуби! — Ох, ну простите, пожалуйста! — возмущённо всплескивает руками Кэйа и, немного подумав, добавляет. — У всех, видимо, должно быть животное, которое их ненавидит. У Дилюка вот с лошадьми не идёт. — Ему только об этом не говори. Он-то как раз таки может натравить на тебя своих птиц. Кэйа, передернувшийся от последних слов Розарии, но всё-таки счастливый, что отделался от этой пытки с уговариванием свирепых созданий оставить его в живых, беззаботно устраивается на каменной кладке низенького забора. Он наблюдает, как одна за другой птицы улетают с руки Розарии, разрешая перед этим себя погладить, выглядят они при этом самыми милыми и безобидными. Перед самым взлётом они злобно зыркают на него, а упорхнув, оставляют после себя завихрения воздуха. Бедивер, правда, ещё гаркнул в его сторону, но после куска мяса с рук послушницы гордо улетел. — Они ненавидят меня, — сообщает Кэйа, когда они смотрят, как крошечные точки в небе исчезают совсем. — Нельзя нравиться всем, — пожимает плечами Розария, усаживаясь рядом, и принимает платок, чтобы вытереть пальцы после мяса, — сам же говорил. — А я ненавижу Дилюка! Спорим, что он заставит меня ещё и клетки им чистить? — он обречённо смотрит вверх, задевая ногой какое-то ведро, и навлекает на себя гнев спящего в нём шмеля. — Если я не появлюсь в городе в четверг, то меня насмерть разодрали птицы. — Так и напишу на твоем надгробии, — кивает Розария. — Тебе Сесилии или Ветряные Астры приносить? — Стеклянные колокольчики, — величественно заявляет Кэйа. — Обойдёшься, — беззлобно отрезает Розария безапелляционным тоном. — Тогда Сесилии, — соглашается Кэйа. Сидеть тёплым летним вечером, когда вокруг тихий шелест листвы, всюду витает умопомрачительный запах цветущей яблони, а на душе так легко, словно и нет никаких забот, до жжения в груди хорошо. А когда из открытого окна доносится лёгкий звонкий смех Дилюка, становится ещё лучше.