Красное солнце голубой луны

Кэйа стоит на комоде. Вообще-то так делать нельзя, потому что Аделинда будет ругаться, но он так запарился тянуться к высокому зеркалу на цыпочках, чтобы видеть своё отражение хоть чуть-чуть, что приходится каждый раз лезть на комод. Нет, он всё понимал, у богачей Мондштадта свои заморочки, но вешать зеркало высоко на стене? Зачем? И как в него смотреться? Нужно быть титаном, чтобы увидеть себя хотя бы до пояса, про полный рост речи вообще не идёт. Зато вот если встать на комод, то всё видно прекрасно. Чем Альберих и занимается, закончив возить карандашом для глаз из Ли Юэ. Грубые сапоги до колен забавно смотрятся на пафосно резном комоде, а рваные штаны с кучей цепей на поясе, темно-синяя, почти чёрная накидка в виде крыла и обсидиановая рубашка выглядят потрясающе. Если честно, зеркало правда не должно так висеть. Оно должно быть слегка под наклоном, чтобы любой мог увидеть себя чуть сверху, зачем, всё ещё непонятно, но хотя бы практично. Дело в том, что однажды несчастный крючок, который удерживал зеркало в нужном состоянии, покинул ряды. А Кэйа — слишком нетерпеливый, чтобы искать другую комнату с зеркалом, — влез прямо на комод перед застывшим Дилюком. Если сидеть при этом на диване, прямо напротив несчастного зеркала, вид открывается просто восхитительный. Немножко злоупотребляя своим положением, Рагнвиндр запретил возвращать зеркалу первоначальное положение. Всё равно отец в эту комнату не заглядывает, а вот они здесь торчат постоянно. Но это абсолютно не мешает Дилюку закатывать глаза и мягко язвить, чем он и занимается, сообщая, что трупы в гробах выглядят веселее, и получает закономерный ответ, что «ах, какая жалость, что только у старшего Рагнвиндра есть вкус». От летящего в него комка бумаги Кэйа даже не думает уворачиваться. Он скептично оглядывает себя в зеркале и хмурится. Чего-то определённо не хватает, но он никак не может уловить чего. — И куда ты? — деланно безразлично спрашивает Дилюк, разваливаясь в кресле. — Опять с Розарией спиваться на кладбище? — Не опять, а вновь, — бурчит Альберих, спрыгивая с комода. — У нас есть что-нибудь такое… Он взмахивает руками, пытаясь передать ощущение. Красноволосый уничижительно смотрит на него и ищет, чего бы ещё кинуть в этого придурка. Ваза — слишком громко. — Есть шкура мага бездны, только чёрная, — Дилюк тянется к заныканному между подушками дивана испорченному отчёту. — Видимо, испачкалась в чём-то. Хотя, тебе как раз к лицу. Сам как из Бездны вылезший. Дилюк, в попытках достать листок не вставая с кресла, не видит, как стекленеет взгляд брата, и он мелко вздрагивает. — Думаешь? И где же она? — Кэйа выхватывает листок прямо из-под пальцев, комкает и запускает Дилюку прямо в макушку. — Черепашка. — У отца в кабинете в правом шкафу от входа, — он поднимает бумажку и прицельным броском, особой техникой отщёлкивания, больно пуляет Альбериху в бедро. — На нижних полках где-то. Кэйа бы остался отыграться, но любопытство сильнее. А ещё пальцы чуть-чуть дрожат, и это срочно нужно скрыть во избежание лишних вопросов. До кабинета Мастера Крепуса он добирается без приключений, потому что решивший преследовать его Дилюк, решился слишком поздно. Рагнвиндр появляется в дверях, когда Альберих уже копошится в деревянном нутре и с безумным блеском в глазах вытаскивает чёрный мех. Небольшие модернизации, и мех свисает с плеч наподобие боа, не совсем надёжно цепляясь к накидке, но это Кэйа поправит потом. Сейчас он вертится перед зеркалом, пытаясь понять оно это или нет. Лениво наблюдающий за ним Дилюк сидит на столе. — Я был бы симпатичным магом бездны? — невзначай интересуется Альберих. Он не будет говорить, какую безумную пляску решает выдать его сердце в этот момент. Вообще он уже довольно длительное время осторожными окольными путями пытается начать тот самый разговор, но каждый раз ему так дьявольски страшно, что он не может заставить себя продолжить. Когда он только на мгновение представляет, как легко и сильно треснет доверие Дилюка по отношению к нему, доверие, которое он никогда не поднимет на прежний уровень, его начинает пробирать дрожь. Но и молчать дальше ему кажется уже невозможным. — Ты такой же раздражающий, как и они, — выдёргивает его из размышлений Дилюк и не может опустить поползший наверх уголок губ от звонкого смеха брата. Он смотрит, как Кэйа отрывается от своего отражения и останавливается перед ним, заглядывая в глаза. — А если серьёзно? — Альберих склоняет голову набок. — Если бы я стал одним из них, ты бы убил меня? Совсем чуть-чуть рисуясь перед Дилюком покачивающимися бедрами и плавной походкой, Кэйа подходит ближе и с замирающим сердцем ждёт ответ. — Сомневаюсь, что ты бы выдержал в Бездне так уж долго, чтобы стать одним из них. — Почему это? — младший ставит на стол руки по бокам от бёдер Рагнвиндра и наклоняется, оставляя между носами буквально миллиметры. — Думаешь, я слабак? — Думаю, ты слишком любишь свет, — по-доброму серьёзно отвечает Дилюк и приглаживает торчащие волосы, которые тут же лохматят обратно, — чтобы оставаться в Бездне надолго. — А если… Кэйа хмурится, оставляя фразу без продолжения, пока не выдыхает с видом глубоко уставшего человека и бодает Дилюка головой в плечо, выпрашивая прикосновения, которые тут же получает в виде перебирания волос. — Что? Боишься, что страшные маги утащат малыша Кэйю в свою темную Бездну? — усмехается всё-таки Рагнвиндр и затягивает Альбериха в медвежьи объятия, обхватывая руками и ногами. — Ничего, сильный братик Дилюк тебя защитит от всех ужасов Бездны. О, да. Эти забавные детские сказки, которые рассказывают всем малышам в Тейвате, как злой и страшный Маг Бездны утащит их далеко и глубоко за плохое поведение и побеги от родителей без спросу, были очаровательны. Кэйе никто таких сказок не рассказывал, потому что он сам жил в такой, и он лишь фыркает на это грандиозное заявление, а потом взвивается ужом, заехав Дилюку по подбородку, когда этот самый защитник распускает свои ручонки, думая, что щекотать в такой момент очень даже смешно. Кэйа тут собирался выдать признание, а он… Ну и не надо. Момент всё равно испорчен. — Дурак ты, — Альберих вырывается из щекотательной атаки и пока он смотрит на заливающегося светлым хохотом брата, думает, что он никогда не скажет. Такой яркий и солнечный Дилюк не должен знать ничего о страшной жизни и разрухе Каэнри’ах и Бездны. И особенно о том, что Кэйа связан с ними слишком уж тесно. Поэтому сменить тему, зазывающе оперевшись рукой о спинку стула, выходит естественно и почти безболезненно. — Так что, не хочешь с нами? — Торчать среди могил и морозить задницу на сырой земле с бутылкой спиртного? — фыркает Дилюк. — Очень занимательно. — Для тебя можем взять виноградный сок, — невинно улыбается Кэйа и добавляет, — и подушку с подогревом для твоей мёрзнущей задницы. — Не утруждайся, — Рагнвиндр берёт отцовское перо со стола и вертит в руках. — Почему кладбище? В Монде столько мест, где можно провести время, а вы торчите среди покойников и святош. Кэйа удивлённо присвистывает, слыша такие пренебрежительные слова в адрес монахинь, за что получает нехилый пинок в бедро. — Виктория следит за Розарией яростнее Волка Севера, охраняющего свою стаю. Так что она ходит на кладбище вместе со мной, — Кэйа принимает благочестивую позу монахинь. — Дабы направить молитвы мои Великим Архонтам и облегчить тоску, тяжким грузом лежащую на душе. — Сейчас расплачусь, — закатывает глаза Дилюк на паясничество. — У тебя никто там не похоронен, и сестра Виктория знает об этом. — Я сказал, что так как не знаю о захоронении отца, должен же я где-то отвести душу, — Кэйа поправляет повязку. — Сестра сказала, что я просто очаровательный бедный мальчик, и сестре Розарии непременно нужно поддержать меня совместной молитвой. — И вы совместно спиваетесь, — укоризненно складывает руки на груди Дилюк, — смотри, не заблудись в своем очаровании. К тому же, это подло. Они сверлят друг друга глазами, и оба прекрасно понимают, что Дилюк в который раз пустит это на самотёк. — Очень мило, Дилюк, и тебе хорошего вечера, — Кэйа показывает брату язык и бодрой походкой идёт прочь. — Я пошёл! Рано не жди! — Будет тебя кто-то ждать ещё, разбежался, — фырчит Рагнвиндр в захлопнувшуюся дверь кабинета. Конечно, будет. Дилюк и будет, лёжа с книжкой в кровати, слушать, пока окно в соседней спальне тихо не скрипнет, и тело брата с облегчённым выдохом не рухнет в одеяла, заворачиваясь до носа. Дилюк догадывается, что Кэйа в курсе этой его миссии ожидающего, словно верной жёнушки, поскольку Альберих всегда возвращается чуть громче необходимого, чтобы Дилюк через стенку точно услышал. Пристрастие Кэйи к алкоголю немного напрягало. Не то, чтобы он литрами заливал в себя всё, что горит, и напивался до состояния коврика. Просто он иногда был таким разбитым, когда сильно напивался, а взгляд стекленел настолько, что Дилюк, если честно, избегал смотреть Альбериху в глаза. Конечно, Кэйа отшучивался, что у него просто дико болит голова, а братишка всё надумывает, но Дилюк знал, что что-то не так. В Кэйе всегда что-то было не так. Он вообще никуда не вписывался, ни в общество Мондштадта, ни куда-либо ещё. Но он настолько преисполнился в этой своей особенности и стал настолько не таким во всех обществах, что каким-то образом начал вписываться в любое окружение чертовски гармонично, словно та самая нужная кислинка в сладком десерте, добавляющая ему нужного взрыва вкуса, идеально балансирующая приторность сахара. Причём настолько, что стоило Кэйе куда-нибудь отлучиться, как беседы неизбежно затухали, яркий смех становился приглушённее, а люди разбредались, не понимая, как они все оказались в одной компании. А если кто-нибудь неравнодушный будет подсовывать под руку бокал за бокалом, вечер запомнится всем и очень надолго. Но вот когда все разойдутся, восхищаясь заразительным легкомыслием и шебутным безрассудством Альбериха вкупе с очаровательной обольстительностью и аурой человека, которому можно доверить всё, Дилюк найдет Кэйю где-нибудь втыкающим в стену и потащит того в кроватку, слушая жалобы, как Альберих до Бездны вымотался. Дилюк думает об этом с какой-то непонятной нежностью в груди, когда отвлекается на посторонние мысли во время чтения, и вздрагивает, когда в окно стучится ястреб, которого Рагнвиндр выпускает полетать ночью. Нет, не только тогда, когда Альберих отправлялся в алкогольные путешествия. К лапке привязана записка, судя по всему выдранная из какого-то молитвенника с одной фразой.

Ты нужен здесь.

Розария.

Сердце ухает в пятки, когда он подрывается с места, сигает через окно, матерясь про себя, внезапно вспоминая, что живёт на втором этаже, и благодарит всех Архонтов за существование деревьев, за которые можно ухватиться. Он со свистом несётся к телепорту, перебирая все возможные варианты. Розария писала в двух случаях: если всё плохо и если всё в полной заднице. Дилюк вспоминает все те редкие пять случаев, которые заставили послушницу писать с просьбой о помощи. Два из которых Альберих застрял в каких-то особо высоких далях; один, когда эти двое напоролись на пятёрку крио Магов Бездны, и Кэйа неистово ругался, пока Розария за его спиной, прикрытая углами руин, его же кровью писала Рагнвиндру, а Кэйа парировал атаки и безуспешно пытался прорубиться сквозь щиты. Ещё один, когда Альберих загремел в карцер в одной рубашке, и девушка смилостивилась и написала брату с просьбой выслать хотя бы штаны. Загадка пропавшей одежды не разглашается Дилюку этими двумя под убийственным взглядом Кэйи и без двух секунд истеричным смехом Розарии. Ну, и ещё раз Альберих сломал ребра, вывихнул колено и кашлял кровью в каких-то руинах, и у Розарии чисто физически не было возможности дотащить того до ближайшего телепорта. В общем вопрос скорости в приоритете, и Дилюк, несмотря на многочисленные тренировки, начинает немного задыхаться, ненавидя долбаный телепорт, до которого нужно бежать тысячу лет, а тем временем в голове проносятся миллионы вариантов, где синеволосый балбес сдох позорной и очень болезненной смертью или умирает прямо сейчас, чтобы испустить дух у Рагнвиндра на руках, оставив ему на память задорную улыбочку. По необъяснимым причинам в голове Дилюка Кэйа всегда умирал с улыбкой на лице. И эти чертовы мысли не делают его ни капельки спокойнее. Ну наконец-то! Телепорт. Порыв ветра. Высота башни. Шорох открытого планера. Свист в ушах. Он несётся последние несколько ступенек, перепрыгивая сразу через несколько, пулей летит за собор, чтобы натолкнуться на стоящую столбом Розарию. — Спокойно, Рагнвиндр, — она в успокаивающем жесте поднимает руки, и теперь это кажется полной катастрофой. Розария не успокаивает никого и никогда. Это какой огромный ужас должен был произойти, чтобы такое случилось?  — Давай сначала решим проблему, и только потом ты его убьёшь. Если всё пройдёт хорошо, я даже помогу тебе закопать тело. Дилюк удивлённо вскидывает брови, мысленно отмечая, что скорее всего физически Альберих должен быть цел. Он молча следует за послушницей, и чем дальше мимо могил они продвигаются, тем громче становятся голоса. Он отчётливо разбирает объясняющий, уже почти дошедший до оправдывающегося голос Кэйи и строгий голос сестры Виктории. Дилюк на секунду решает остановиться и посмотреть на этот спектакль, но скрючившийся у чьего-то надгробия Альберих, убеждающий монахиню, что он вовсе не пытался совратить сестру Розарию свернуть на грешный путь пьянства и разврата, и когда начинается откровенная паства, Дилюк спешит вмешаться. — Я прошу прощения, — Рагнвиндр включает максимально вежливый и подкупающий тон, возникая перед монахиней. — Наверняка мы все немного не поняли друг друга. — Господин Рагнвиндр, это просто невозможно! В такой час! Распивать спиртное среди усопших! — Я прекрасно понимаю ваше возмущение, это действительно недостойное поведение для рыцаря Ордо Фавониус, — он замечает, что Альберих вставать не торопится, и чуя, что дело не только в алкоголе, незаметно пытается увести монахиню подальше. — Но вы же знаете его ситуацию, прошу вас, войдите в его положение. Он просто ещё не знает других способов, как справиться с утратой. Он видит, как сестра Виктория пытается обернуться, а Розария со скоростью молнии вскакивает перед Альберихом, пытаясь скрыть его монашеским одеянием. — К тому же, — печально продолжает он увещевание, понижая голос. — Совсем скоро близится очередная годовщина того дня, когда отец оставил его. В эти дни ему особенно тяжело. Вы же простите ему его небольшие ошибки, я уверен, он уже глубоко раскаивается. — Ох, правда? — монахиня вскидывает руки ко рту, — о, Архонты, а я и не знала! Накричала на бедного мальчика, а он так страдает! И пока он выслушивает от неё сожаления и кучу молитв за бедного брошенного ребёнка, вставляя изредка какие-то фразы, он незаметно доводит её до собора, где почти радостно желает ей доброй ночи, разворачивается на каблуках, сверкая праведным гневом и чеканя шаг, идёт обратно на кладбище. — Какой Бездны, Альберих? Бедный брошенный ребёнок, довольно сверкает улыбкой и нелепо поднимается, пряча что-то за спиной. — Только попробуйте мне сказать, что вы выдернули меня из дома, чтобы я поговорил с монахиней, — устало трёт переносицу Дилюк, находясь в микроскопической близости от того, чтобы избороздить лицом Альбериха всё кладбище и городскую площадь. — Лучше бы только из-за этого, — удручённо вздыхает Розария, опираясь на чьё-то надгробие, и переводит взгляд на Кэйю. — Он свернёт тебе шею. — Да ладно тебе, не такой уж он и вспыльчивый, — смеётся Кэйа, но всё равно немного нервно добавляет. — Ты ведь остановишь его, если что, хм? Ради меня, сестра Розария? Кэйа смотрит с такой надеждой, что даже у Дилюка сердце дрогнуло, но Розария остаётся такой же, как всегда. — Нет. — Жестоко, — со скорбью смотрит Альберих на небо и прижимает руку к груди. Печально обводит взглядом холодные камни и тихо говорит. — Скоро и я окажусь среди вас… — Больно много чести для одного такого тебя, — хмыкает Розария и вертит в пальцах откуда-то неожиданно взявшийся кинжал. — Будет чудом, если кто-то сподвигнется махать лопатой несколько часов ради твоего тела. — Что? — игриво спрашивает Кэйа, игнорируя начинающего закипать Дилюка. — Утопила бы меня в озере? — Нет, сожгла бы, — равнодушно бросает девушка, вытаскивая сигарету. — К тому, же я знаю того, кто мне в этом поможет. Они оба останавливают взгляды на Дилюке, и Кэйа плывёт. — Что здесь происходит? — на грани своего терпения выдыхает Дилюк. — О! Я уверен, тебе очень понравится! — заявляет Альберих, сверкая взглядом, и вытаскивает, наконец, то, что прятал за спиной. Дилюк смотрит на него, как на идиота. Потому что серьёзно? Старая лира? — Ну? — не дождавшись никакой реакции подбивает Кэйа. — Ничего не приходит в голову? Не хочешь потрогать? Может, ощутишь что-нибудь такое. Дилюк второй раз смотрит на него, как на идиота. Зато вот Розария впервые за это время смотрит с любопытством. Дилюк осторожно берёт инструмент в руки и внезапно чувствует резкий порыв ветра, слегка шевелящий струны. — И как оно? — всё также волнительно спрашивает Альберих, и Дилюку становится прямо-таки неловко. — Что думаешь? — Думаю, что она сломана, — указывает на очевидное Рагнвиндр, не понимая, чего от него хотят. Взгляд Кэйи сначала застывает в недоумении, а потом тухнет. — Я говорила тебе, — хмыкает Розария и выпускает Альбериху в лицо дым, но морщится от этого Дилюк. — Она не может быть сломана, — упрямо выдыхает Кэйа и плавит брата взглядом так, словно это он сломал лиру. — Такие вещи не ломаются. — Все вещи ломаются, Кэйа, — мягко говорит Дилюк. Нет. У него решительно никогда не получится злиться на этого идиота долго. Возможно, всё дело в количестве выпитого Альберихом алкоголя. Может быть, скудное освещение далёких фонарей и одинокой луны. Может быть, собственная фантазия Дилюка, но Кэйа выглядит таким одиноко уязвимым в этот момент разочарования, что Рагнвиндр почти приближается, чтобы обнять. Пока Кэйа не открывает рот. — Но божественные вещи не ломаются! — с отрицанием хмурится Кэйа, и Дилюк застывает на месте. — Что ты сказал? Розария спешно тушит сигарету и приподнимается. — Ох, — Кэйа кидает на него испуганный взгляд. — Я надеялся, что ты сам поймёшь. — Что. Ты. Сказал? — чеканит Дилюк и одной рукой передаёт инструмент застывшей девушке, а другой тянется к воротнику рубашки. Одинокий и уязвимый? Момент разочарования? Желание обнять и успокоить? Дилюк понятия не имеет, как эти мысли и желания вообще когда-то возникли в его голове. Не может злиться долго? О да, это чистая правда. А ещё он просто катастрофически не может не злиться дольше нескольких минут. — Кэйа, ты хоть понимаешь, что ты сделал? — угрожающе надвигается Дилюк, но и Кэйа шагает назад, так что ни капли ближе они не становятся. — Ты выкрал… — …не выкрал, а одолжил, — встревает Альберих. — …одну из реликвий Мондштадта, — возможно, уголок воротника чуть-чуть тлеет. — Из под носа рыцарей? Мне напомнить, где ты работаешь? Кому и о чём давал присягу? Нет, ну правда? Как можно быть настолько безответственным? — Ты хочешь, чтобы тебя выкинули из ордена? — продолжает кипятиться Дилюк, а за спиной Альбериха появляется дерево, так что дальнейший отход назад оказывается невозможным. — Ты не можешь так безответственно поступать, Кэйа! Если тебе так не нравится работать со мной, мог просто сказать, а не устраивать этот цирк! Мысль о том, что он действительно может оказаться без Кэйи, пугала. Нет, он бы справился, но он бы уже не был так хорош. Да они оба не были бы так хороши, если бы работали по отдельности. Хотя Дилюку иногда и казалось, что на самом деле, если жизнь всё же заставит их разойтись, Кэйа переживёт это намного лучше, чем он сам. Быстрее адаптируется, перестанет, наконец, переписывать свои заслуги на него, чтобы показать Дилюка в выгодном свете, оставаясь в тени. Кэйа был бы в порядке, ведь если Дилюк умел заставлять мир крутиться вокруг себя, то Альберих умел вертеть этим миром так, как ему хочется. — Что? — тупо переспрашивает Кэйа, оставив попытки улизнуть. — Что? — Ты злишься, потому что меня могут вышвырнуть из ордена, а не потому что я стащил жуть какую важную штуку для города? Это же богохульство. Дилюк закатывает глаза так сильно, что, кажется, увидит сейчас свой затылок. — Твоё существование — это богохульство, — устало прикрывает глаза Рагнвиндр, но пальцами чувствует, как вздрогнул Кэйа. — Не думаю, что Барбатос так уж сильно будет против, если дети его свободного города поведут себя чуть более свободно, чем требовалось, особенно без злого на то умысла. — Боги не всегда действуют так, как мы думаем, — осторожно замечает Кэйа, всё ещё выглядя напряжённым. Дилюк открывает рот, чтобы ответить, но их двоих останавливает Розария, пихая одному в руки бутылку, другому — лиру, и с тихим: «сестра Виктория!» — толкает в тень листвы. Они бегут беззвучно, перепрыгивая через надгробия и ныряя под раскидистые ветви. Дилюк чувствует горячую ладонь Кэйи в своей, потому что в отличие от этих двоих, Дилюк без понятия куда бежать. С виду крохотное кладбище неожиданно оказывается чертовым лабиринтом, где потеряться легче простого. В какой-то момент Дилюк понимает, что он не видит быструю тень Розарии, оглядывается посмотреть, и ладонь Кэйи выскальзывает из его. Сердце падает, когда он поворачивается, а вокруг пустота, темнота и одни надгробия. Но по-настоящему он пугается, когда слышит приближающиеся шаги слишком уж бурно — для священнослужительницы — ругающейся монашки. Рядом нет ничего, где можно было бы спрятаться, а за низкими надгробиями слишком уж заметно. — Не кричи! Он уже говорил, что испугался по-настоящему? Так вот, это было неправдой. Сейчас, когда его рот зажимает рука, а его самого куда-то тащат спиной вперед, он в ужасе. В ещё больший ужас он погружается, когда земля ушла из-под ног, а он рухнул в какую-то нишу. Полоску скудного лунного света, которая была единственным освещением, вдруг загораживает тёмная тень и тут же падает на него сверху. — Да какого?! — Дилюк, тихо! — шёпотом молит Кэйа и осторожно тянется к поверхности, чтобы забрать инструмент, пытаясь не извлечь из него ни звука. На осознание, что тёмная тень и Кэйа — это одно и то же, уходит немного времени, но он всё равно чувствует себя идиотом, что не понял раньше. Принять это Дилюк отказывается и выходит из ситуации вполне традиционно для самого себя. Он злится. — Только попробуй сказать, что мы в чьей-то могиле! — угрожающе шипит он, но всё-таки достаточно тихо. — Это старый пересохший фонтан на реконструкции, — обжигая горячим после бега дыханием, шепчет ему на ухо Альберих, медленно выравнивая вдохи. Они испуганно замирают, когда прямо перед их лицами останавливаются монашеские ботинки. И это точно не Розария. Они пытаются даже не дышать, чтобы не издавать не единого звука. Застывают, не моргая, когда ботинок раздражённо топает. Вспоминают все молитвы, когда ботинки уверенно приближаются прямо к ним. Ну всё. Пиши пропало. Сейчас их обнаружат с лирой. Вышвырнут из ордена. Отец свернёт Дилюку шею, Дилюк воскреснет и свернёт шею Альбериху, после чего заколет себя, чтобы не чувствовать этого стыда и позора. В конце концов это была приятная жизнь. Короткая, но полная радости. Дилюк не готов, но он примет это достойно. Спасение приходит оттуда, откуда Дилюк не ждал — громко хрустит ветка, и они видят удаляющуюся тень Розарии. Боги, храните эту девушку! Они расслабляются лишь тогда, когда монашеские ботинки исчезают где-то далеко, и решаются вылезти только тогда, когда Кэйа замечает в каком-то огне вспыхнувшую свечку. Розария вернулась в келью, и всё в порядке. — Ты последний придурок, — Дилюк больно пихает Кэйю в плечо и угрозами вынуждает сходить и вернуть лиру на место. Да. Прямо сейчас. Нет, они не будут драматично сидеть под луной и пить неоткрытое вино. Неоткрытое? То есть, этот акт воровства был совершен на трезвую голову? Не в силах терпеть это брюзжание Альберих гордо удалился возвращать выкранное одолженное. Сидя на ступеньках храма в ожидании недовора, Дилюк логично задаётся вопросом: собственно, ради чего был весь этот спектакль? Проверить терпение Дилюка? Или Альберих опять вычитал какую-нибудь богами забытую мондштадтскую традицию и решил проверить ее буквально? Или ему не хватает экстрима в этой жизни, и он решил добавить ещё немного? Это уже перебор. И что ему делать дальше, если это так? Вдруг этот придурок решит увлечься экстремальными полетами с планером? Дилюк не готов на такие жертвы. Может, ему не хватает внимания? Дилюку нужно быть более внимательным? Но он ведь и так старается. Или это была попытка приобщить Рагнвиндра к их сомнительным ночным встречам с Розарией? Попытка отвратительная. И Дилюк не горит желанием приобщаться. Но что? Что-то из этого? Или вообще что-то другое? Ему стоит начать волноваться? Или это нормально? И было лишь небольшой оплошностью и дурацкой шуткой? А если это всё же была отчаянная попытка привлечь внимание? Кэйе одиноко? Может, он правда тоскует и по отцу, и по своей родине, а Дилюк никогда не воспринимал всё это всерьёз? Архонты, Кэйа просто невозможный! Этот самый невозможный Кэйа стоит наверху лестницы, разглядывает спину и задумчивую позу Дилюка, пока тот бездумно гладит свою птицу по голове. Птица такой любви хозяина не оценивает, раздражённо на него фыркает и улетает, тихо шурша крыльями. Оно и к лучшему. Остаться совсем без глаз Кэйа не хочет от слова совсем. Он вернулся уже вечность назад, но не может сдвинуться с места. Дилюк… он ведь… не разозлился. Разозлился, конечно, но не на него же. На безрассудство и неразумность, но он ведь не отвернулся? Он ведь всё ещё принимает его? Ждёт вот на холодных ступеньках среди ночи. А ведь Кэйа спрашивал. У Джинн, среди знакомых в ордене, у Крепуса — какое значение имеет эта несчастная лира. Выяснил, что просто огромное. Для города, для веры, конкретно для семьи Рагнвиндров. Дилюк точно был в курсе насколько ценна эта штука, и отвратительный поступок Кэйи не мог пройти безнаказанным, но всё, чем он отделался, — это душные нотации и обвинения в легкомыслии. Так значит… если он скажет… то, может, всё будет нормально? Словно на казнь, Кэйа спускается вниз и натыкается на горящий взгляд, и его вновь отбрасывает назад в мыслях, что Дилюк не должен знать. Но желание рассказать самому главному человеку в своей жизни такую важную и раздирающую на клочья правду о себе было невыносимым. — Домой? — устало, но тепло спрашивает Дилюк, протягивая руку, как в детстве. Кэйа кивает и хватается за теплую ладонь, словно это последнее, что осталось в его мире. Может и последнее. Но сил открыть рот и начать уже говорить то, что так давно хотел, нет. Он идёт, ощущая, словно передвигается под водой, и каждый шаг даётся с огромным усилием. Он скажет, когда они доберутся до конца этой лестницы. Нет, когда перейдут площадь. Ладно, в конце этой лестницы. Точно скажет, на углу дома. Вот на этом углу. Нет, когда свернут в проулок. У телепорта точно скажет. Может, всё-таки после него. Но тогда он скажет точно. Либо у статуи Архонта, либо уже больше никогда. Кэйа держится за тёплую ладонь, когда Дилюк проводит его через морозящую пустоту телепорта. Цепляется за неё, когда в лицо дует ледяной ветер с Хребта, долетающий даже сюда. Замирает на месте и удерживает теплые пальцы в своей холодеющей хватке, когда Дилюк начинает идти к винокурне, и вынуждает остановиться и его тоже. — Кэйа? Он скажет. Сейчас. Он сделает это, и будь, что будет, главное не смотреть в глаза, главное… не смотреть в глаза. — Дилюк, я должен кое-что тебе сказать. Я… — он внезапно задыхается и не может найти в лёгких ни грамма воздуха, — я из… Главное не смотреть… Черт, ну зачем? Зачем он посмотрел в этот горящий жизнью взгляд? Зачем? Вот просто зачем? Перед глазами мгновенно проносится вся та удушающая кошмарами жизнь, что осталась под поверхностью, и его убивает крохотная мысль, что Дилюк может когда-то это увидеть, когда-то ассоциировать всю эту тьму с Кэйей. Нельзя. Это только его проблемы. Это личные проблемы Кэйи, и взваливать эту ношу на Дилюка он не имеет никакого права. Он же такой чистый и солнечный, и замечательный, и самый лучший, и ему совершенно не нужны сейчас его жалкие проблемы, особенно когда они заключаются всего лишь в том, что он не может удержать в себе такую бесполезную никчёмную деталь. Нет. Он не скажет никогда. — Ты из?.. — вопросительно поднимает брови Дилюк на затянувшуюся паузу. Кэйа застывает в ужасе. — Я эм… Я извиняюсь! — выпаливает первое пришедшее в голову и поспешно развивает тему дальше. — Я хотел извиниться! Что я заставил тебя волноваться, и вообще это было глупо, ты прав, и я… — Я не злюсь, — осторожно вливается в его поток слов Дилюк, когда Кэйа берёт крохотную паузу, чтобы глотнуть воздуха. — Ты идиот, конечно, но я не злюсь. — Правда? — Конечно, — тепло улыбается Рагнвиндр и подходит ближе. — Не важно, что ты сделал или сделаешь, я всегда буду рядом. Мы ведь семья, да? Кэйа кивает, опуская взгляд вниз, и позволяет себе расслабиться и уязвлённо шмыгнуть носом, когда Дилюка вокруг становится так много, руки тепло ложатся на спину, подбадривающе гладя в утешительном жесте. Обниматься ночью у статуи Архонта, возможно, портя Дилюку рубашку, кажется самым правильным и неправильным в жизни. Так хорошо и уютно на сердце, но так разрывающе больно и тоскливо на душе. В этот момент, чувствуя спокойное сердцебиение, въевшийся уже под кожу запах Дилюка, щекочущие красные волосы на лице и такие безопасные и надёжные объятия, Кэйа решает окончательно. Дилюк не должен знать.