Рубиновый Венец

      На небе воцарилась Сирин — созвездие огромной птицы с женским лицом. В этом локте она знаменовала конец лета, а также приход поры волшбы и магии. Всё из-за цикла лун, ибо только в этом локте младшая из сестёр — Гипеонданея, вырастает и становится неотличимой от Кеотании. Обычно она меньшего размера и бледная как мел, но в конце лета превращается в голубой гигант как её старшая сестра.       Адепты и шаманы проводят особые ритуалы, а жрецы объявляют пост, отправляются к мертвецам в некрополи дабы обновить защитные заклинания от инуиан. На Тануте в локте Сирин манна ощущается особенно тонко. Так что даже те, кто не обладает даром, могут почувствовать веяние магии в пространстве.       Этой ночью Калианда снова ночевала в покоях тринадцатого царевича. Они нежились в объятьях друг друга, и глядели на голубые луны, серебрящие полупрозрачные занавески из окна. Имхэй теребил между пальцев кисточку её хвоста, одно из колец зацепилось о волос, и Калианда зашипела.       — Почему ты никогда их не снимаешь?       — Потому что это непозволительно, — коротко ответил царевич. — Они всегда должны быть при мне! Это знаки моего статуса, моих достижений!       — Ты даже моешься с ними? Разве украшения от этого не портятся?       — Только не эти кольца. Они зачарованы лучшим шаманом из аббатства Рамона и не могут ни потускнеть ни тем более заржаветь.       Имхэй вытянул левую руку, всю унизанную кольцами. Калианда заворожённо рассматривала их. На мизинце в свете лун мерцал фиолетовый аметист, на безымянном багряный как кровь рубин, на среднем синий будто ночное море сапфир, на указательном — зелёный изумруд был подобен сочной летней траве, а на большом пальце — алмаз, что переливался бликами всевозможных цветов.       — Какие красивые. Что они значат?       — Престиж. Аметист я получил по окончанию обучения у визиря. Его получают все принцы, так как в юности образование нам дают именно члены совета. Рубин же мне достался, когда я помог зодчему Фараона с учётом ресурсов и привнёс правки в его чертежи. Сапфир даруется за военные заслуги.       — У Тануты есть враги? — опасливо спросила Калианда.       — Тебе наверняка доводилось слышать о разрозненных группах диких орков? Давным-давно они откололись от империи Тануты и обосновали на юго-западных островах своё царство. Мы пытаемся эти земли отвоевать.       — Мхеты, да? Морские орки. Нас — Марфудон, они обходят стороной. Обычно. Вблизи я их ни разу не видела, — призналась его наложница.       — Каждую зиму ледяные моря гонят их на материк, и происходят стычки. Сапфир я получил за то, что помог наместнику нижнего рукава Теф разработать стратегию защиты. При битве за нижний рукав погибло минимальное количество солдат, а из военнопленных получились крепкие рабы для отстройки города.       — А изумруд за что получил?       — За работу… интенданта, вроде как, — с сомнением в голосе отвечал Имхэй. — После той битвы остались раненные, больные, голодные орки. Я занялся координированием ресурсов и сил, дабы восполнить утраченное. Дал достаточно еды голодающим, одеяла мёрзнущим, послал за лучшими лекарями для раненных и больных. Помог восстановить дома и отстроить корабли. Это кольцо… кольцо за помощь народу Тануты. Им я горжусь более всех.       — Но есть ещё одно, — указывая на поблёскивающий алмаз, заметила Калианда.       — Да. Оно за заслуги в Храме Альматерии. Если бы не правила приличия, я бы его снял.       — Почему?       — Слишком больно… — еле слышно прошептал Имхэй.

***

      Приближался ежегодный праздник Великой Охоты. Десятого дня от локтя Спирали, или как его называли на севере — Двоизмея, Свет Жизни и Владыка песков Кхенёт, Его Божественное Величество Фараон Сети Третий собирал всех своих сыновей, высокопоставленных меджаи, и отправлялся на Великую Охоту на рубиновых крокодилов. (На самом деле крокодилы отнюдь не ярко-красные, как их рисовали на ритуальных папирусах. В реальности они выглядят скорее бурыми, или красно-коричневыми).       В событии этом великой чести, каждый принц мог публично бахвалиться и выставлять все свои трофеи напоказ всему люду, ибо процессия на Великую Охоту проходит прямиком по Золотой Дороге из Верхнего Неффота, а далее — на побережье, и оттуда на другой берег в город Сетхиш, или нижний Неффот. Там Фараон и его семья садятся на царскую галеру, коя плывёт вниз по течению, прямиком к логову рубиновых крокодилов. Смысл в том, чтобы добыть как можно больше крокодильих шкур. И тот, кто принесёт Фараону наибольшее их количество, может претендовать на Его благословение, а также на кольцо «личной услуги». В прошлом году такое заполучил старший брат Имхэя — Амун. И вся танутийская знать его торжественно привечала.       В этом году участие принимали ещё и иностранные гости — послы из Домении и Нурбулата. У господина Персиваля даже имелся свой Ихефрунский лакей — тритон по имени Цапи. Жители Тануты крайне редко видели тритонов, поэтому его присутствие вызывало тонну сплетен и домыслов во дворце. Не то чтобы до этого они не имели плодородную почву для перешёптываний. Обсуждение своих господ — это, можно сказать, единственное развлечение у рабов.       Сегодня Бехету пришёл в кабинет Имхэя, и получил распоряжение доставить в покои Калианды очередной подарок. То был ещё один сундук с неизвестным содержимым. Евнух подрядил двух бритоголовых рабов, и честно исполнил поручение. Однако… в покоях присутствовала только Алина, а самой наложницы и след простыл.       — Где она? — требовательно спросил Бехету.       — Г-госпожа… она… — тревожно заикалась прислужница.       — Опять?       — Мне пойти за ней?       — Нет, не утруждайся. Я приведу её сам, — твёрдо настаивал евнух, после чего так же резко покинул покои на твёрдых ногах.       Калианда имела раздражающую привычку гулять около ворот имения тринадцатого царевича. Она могла часами стоять перед ними, и думать о чём-то своём. Вот и сейчас, стоило Бехету приблизиться к выходу, так сразу он нашёл её — обнимающую себя за плечи, глядящую в небо мечтательным взглядом.       — Сады вам уже опостылели, госпожа? — спросил Бехету, едва скрывая своё раздражение в голосе.       — Чего тебе? Думаешь я сбегу? Не с этим клеймом, — указывая на свою голень, отвечала марфудонка. Там, где оканчивалась её белоснежная туника, так чётко контрастировавшая с тёмной кожей, пониже колена золотыми нитями вырисовывалась рабская печать, чьи резкие грубые руны будто заточённые в свою окантовку, пытались вырваться за границы. Прямо как Калианда. А в глазах наложницы, за маской напускного раздражения Бехету на миг разглядел промелькнувшую тоску.       — Его Божественное Высочество прислал вам дары. Вернитесь в свои покои, и взгляните на них.       — Это приказ, Бехету?       — Это… совет, — поправил он.       И без лишних слов Калианда кивнула ему, после чего проследовала за евнухом. Когда она вернулась, Алина тут же встала и поклонилась ей. В сундуке, который принесли бритоголовые рабы, под расшитыми упаковочными салфетками лежало нечто невообразимое: золотое подобно вечернему солнцу, приливающееся мириадами крошечных блёсток… платье. Из шёлка редких пауков — золототкачей. Паутина их прочна и гибка, а цвет как капельки мёда… как янтарь в свете лучей. Один лоскут шёлка стоил как целый верблюд, а всё платье — как весь этот дворец.       Алина зажала рот от удивления, едва сдержала удивлённый возглас. Бехету поднял брови, а Калианда… Калианда мрачно нахмурилась. «Я никогда не держала в руках шёлк золототкача, но судя по реакции Алины и Бехету это не подделка. Что ты задумал, Имхэй? Хочешь кичиться мной на Великой Охоте как породистым скакуном? Разве он не понимает, какой шок это может вызвать у Фараона?»       — Могу я вернуть этот дар Его Высочеству? — спросила она у Бехету.       — Он рассмотрит это как оскорбление, — подметил евнух.       — А то, что, если меня увидят в этом платье другие, не воспримется как оскорбление самого Имхэя в адрес традиций и Фараона? — с ноткой негодования поинтересовалась Калианда. — Чем он вообще думает? Болван.       — Г-госпожа, прошу, не говорите так о Его Божественном Высочестве, — просила Алина.       — Мне нужно к нему. Бехету — сейчас же отведи меня в его кабинет!       — Боюсь, это сейчас невозможно, Его Божественное Высочество занят крайне важными делами.       — Меня не волнует, что он занят! Отведи немедленно! Или я разорву это платье на клочки, если потребуется! — продолжала требовать Калианда, в чьём звонком голосе отражалась вся её расплавленная как лава ярость.       Бехету подчинился, хотя сперва он сам зашёл в кабинет, дабы предупредить своего господина о неожиданном визите. Имхэй на его встревоженное лицо лишь поднял брови. Когда Калианда вошла, она увидела макет на его столе и стоявших вокруг принца важных персон с позолоченными немесами. Один читал развёрнутый пергамент, другой считал на дощечке с фигурами, третий, чьё лицо было раскрашено сурьмой, наклонившись близко к уху Имхэя, нашёптывал что-то. Наложница сразу поняла, что не стоило тревожить тринадцатого царевича именно в этот час. Она низко поклонилась ему, а после одобрительного кивка, заговорила очень тихо:       — Ваше Божественное Высочество, я пришла смиренно просить вас о милости.       — Какой милости, Калианда? — смело спросил Имхэй. Орки вокруг него стеснённо замялись. В глазах каждого читалась тревога и неодобрение.       — Дело в том, что мы с Бриаллой недавно сблизились, стали подругами. И она… она переживает, что в этом году Вы не возьмёте её с собой на Великую Охоту. Я пришла просить Вас за неё.       На этом моменте Имхэй встал со своего места, и раскинув руки в стороны, радостно заговорил:       — Это хорошо! Какое счастье, что мои наложницы нашли путь к миру. Воистину Боги Тануты улыбаются нам сегодня.       — Ваше Вы…       — Но я уже решил, Калианда, — более сурово прервал он её. — Ты украсишь Великую Охоту, стоя подле меня завтра. И раз вы с Бриаллой стали настолько близки, уверен она всё поймёт и порадуется за тебя.       Принц протянул ладонь и пальцем поднял лицо Калианды за подбородок. В его тёмных омутах глаз она видела ту самоуверенность, которая может свести Имхэя в могилу.       — Ступай. Примерь платье, которое я подарил тебе. Если оно окажется не по размерам, Алина подошьёт его.       — Да, Имхэй, — прошептала она настолько тихо, насколько это было возможно.       Платье оказалось, как раз в пору. Его шили специально для марфудонки. Даже предусмотрели разрез для хвоста. Золотые пластины на корсете подчёркивали худую талию и пышные холмы грудей. К нему Алина подобрала тяжёлые украшения: ожерелье с драгоценными самоцветами, толстые наручи, серьги — широкие кольца с висюльками, браслеты для ног, едва скрывающие рабское клеймо. Более того, Алина поднаторела в нанесении макияжа на тёмную кожу Калианды, и смогла раскрасить сурьмой её юное симметричное личико. Веки и губы, даже ногти на руках — всё в янтарном золоте. А на волосах танутийская тиара, похожая на солнце или на распустившийся бутон доменийского одуванчика.       — Это я? — удивилась она, когда рассматривала себя в зеркале.       — Вы выглядите роскошно, госпожа, — с благоговением в голосе подметила Алина.       На сердце расцветал подлинный восторг, и Калианда расплылась в широкой улыбке. Она не могла поверить в то, что может выглядеть настолько красиво. И что медовое золото этого платья будет смотреться на её тёмной коже столь гармонично.       На следующий день у дверей покоев её ожидал паланкин с искусной резьбой по золотым пластинам. Несли его бритоголовые рабы в набедренных повязках и белых платках. Она села на него, но только для того, чтобы её доставили к другому паланкину, куда более богатому, двухместному. В нём уже сидел, ожидая свою наложницу, Имхэй. Её место располагалось подле его ног, как питомцу.       Имхэй предстал перед её очами в регалиях тринадцатого принца: широкое ожерелье ускх, крылатый позолоченный шлем со змеёй меж бровей, раскрашенные сурьмой глаза, наручи с гравировкой, и боевая туника с нагрудником. В руке он держал гарпун мастерской работы. Тень от балдахина накрывала его от солнца, и, если бы не она — всё золото на нём сверкало бы и переливалось.       Калианда взошла на паланкин по выставленным рабами ступеням, а затем пристроилась рядышком у ног царевича. «Если позволю своей строптивости взять верх, и сяду на том же уровне, что и он, то меня будут лишь сильнее бояться. Нет. Нужно показать, что у Имхэя всё под контролем. Что я у него под контролем…» думала она.       — Спасибо, что сегодня ты рядом со мной, — едва слышно прошептал он, касаясь своей ладонью её подбородка. От его улыбки на сердце становилось теплее и хотелось тоже улыбнуться, однако Калианда не смогла поддаться этому порыву. Она мгновенно вспоминала о том, что на Великой Охоте она будет единственной из проклятого народа, и что злые языки будут сегодня говорить только об этом.       — Вам следовало бы взять с собой Бриаллу, а не меня, — смело заметила она.       — Рабыня с легендарной эльфийской красотой — это знак высокого статуса. Много моих братьев приедут на охоту с таковыми. Но я не желаю проводить день ради бахвальства, сражаться за милость, которая мне не нужна. Я уже имею всё, чего хочу. И сегодня… я хочу, чтобы ты была рядом со мной, Калианда.       — Дурак, — прошипела она, на что Имхэй сильнее сжал её челюсть и оскалился.       — Твоя дерзость не делает тебе чести!       — А из-за твоей прихоти мы оба можем умереть сегодня! — парировала она. — Марфудонка на танутийском празднике — это всё равно что сидеть на бочке жира. Равно или поздно полыхнёт так, что мы оба пожалеем, Имхэй.       — Советую тебе не засорять свою милую головку подобными тревогами. А теперь успокойся и смотри, — спокойно велел принц, простирая руку перед открывшимися вратами.       Впереди Калианда увидела всё величие мраморного района: вылизанные улочки, белый камень на солнце, тысячи остроконечных обелисков, звон играющей музыки. Очередью выстроились чернорабочие рабы, бритоголовые, в париках, или прикрывающиеся от солнца платками. Они бросали горсти лепестков под ноги несущим паланкины, простирали руки, и в голос о чём-то взывали. У марфудонки глаза разбегались от обилия красок. Стоящие чёрные с позолотой статуи-исполины, раскрашенные в танутийские иероглифы: наполовину волки, или с головами песчаных львов, бегемотов, крокодилов, кошек, муравьедов — все облачённые в синие или белые туники и с массой Божественных украшений. А от того как сиял на востоке Храм Альматерии с его стеклянным куполом, отражающим дневное палящее солнце — незабываемое зрелище. Обилие мерцающих бликов слепило глаза, однако марфудонка всё равно неотрывно следила за каждым поворотом. «Нужно запомнить ориентиры, когда соберусь сбежать. По крышам не получится, стоят слишком отдалённо друг от друга. Ночью вон в тех закоулочках будет легче спрятаться…»       Её подозрительный взгляд не ускользнул от Имхэя, посему он моментально перевёл всё внимание Калианды на себя. Схватил её за лицо, и притянув к себе, томно поцеловал. Во вкусе его требовательных губ угадывались нотки недавно выкуренного кальяна. Сердце в груди наложницы забилось быстрее, а в тот миг, когда Имхэй запустил руку под платье и стал нежно ласкать её грудь, дыхание перехватило. «Что он творит? Все же видят нас! Видят!»       — Имхэй… — задыхалась она ему в губы. Еле оторвавшись, увидела лицо принца: такое бесстрастное и холодное, но в чёрных глазах его… тень печали. На тонких устах золотой след поцелуя.       — Мне перестать? — спросил он, скорее из вежливости.       — Помаду сотрёшь… — смущённо подметила Калианда.       Затем дорога расширилась на каменном районе, и к ним присоединились другие паланкины с другими принцами и господами. Процессию возглавлял главный — самый роскошный и высокий. В нём за занавешенными полупрозрачными занавесками восседал Фараон в окружении пяти красавиц разных рас. Имхэй украдкой поглядывал в его сторону, а потом возвращался к ревущим в исступлении рабам. Кто-то даже бросался под ноги носильщикам, но их жестоко отпинывали сопровождающие в полном боевом обмундировании меджаи.       К паланкину Имхэя слева приблизился паланкин его старшего брата Амуна. Калианда приметила для себя, что несмотря на всю роскошь тринадцатого царевича, то, чем располагали его братья — не идёт ни в какое сравнение. Резные панели, бархатное кресло на пьедестале, наложницы, разряженные в шелка, сатин с вышивкой из цветов, габардин, костарианские жаккарды, сияющие под лучами солнца, в полупрозрачные шифоновые туники, отбрасывающие матовые тени. Их осыпали голубоватыми лепестками лотоса и посыпали дорогу зерном. Рабы плакали в три ручья, завидев паланкин Амуна. Кланялись низко-низко к земле, выставляя покрытые грязью и пылью руки в мозолях. На их оголённых плечах Калианда заметила еле видные следы от плетей.       — Благословлённый день, младший брат, — приветствовал Амун.       — Благословлённый, Ваше Божественное Высочество, — слегка поклонился ему в ответ Имхэй.       — Уже чувствуешь в воздухе запах азарта? Великая Охота в этом году будет куда удачнее.       — Для Вас, старший брат? Или для кого-то ещё?       — Для Фараона, разумеется, — поправил его Амун. — Этот день, целиком и полностью принадлежит Отцу нашему.       — Как и все до него, как и все последующие.       — Воистину, Великие воды Неффот текут для Его Божественного Величества, владыки песков Кхенёт, Света Жизни нашего, — на первый взгляд это была обычная будничная беседа двух принцев, однако Калианда заметила в их глазах нотки… соперничества. Грубой внешности орк, принц Амун с его длинными мускулистыми руками и выпуклой челюстью с клыками, но со столь сладко-нежным тоном голоса, манерами, плавными движениями… особенно чётко отличали Амуна ото всех остальных. На короткий миг тот одарил наложницу Имхэя липким взглядом, аж мурашки по спине пробежались. К горлу подкатил ком, стоило Амуну вновь заговорить своим тошнотворным тембром: — Позвольте поинтересоваться: означает ли ваша возросшая страсть к острым ощущениям то, что сегодня Вы, младший брат, собираетесь участвовать в Великой Охоте с особой… решимостью?       — Что заставило Вас подумать, будто мои вкусы изменились? — красноречивый взгляд старшего брата, обращённый на Калианду говорил сам за себя. — Полагаю присутствие в моём паланкине столь экзотичного цветка невольно ввело Вас в заблуждение, Ваше Божественное Высочество? Смею заверить, Калианда не отличается буйным нравом, и не обладает мятежной душой, как это принято считать. Единственное, что её отличает от других — это внешние факторы. — Максимально бесстрастно пояснил Имхэй, когда как его наложница в этот миг сглатывала тяжелейший ком в горле. На лбу у той уже проступили холодные капли пота, а в голове метались панические мысли.       — Тогда, не сочтёте ли Вы за оскорбление, если я попрошу Вас продемонстрировать её покорность? — сердце в груди марфудонки совершило кульбит, больно стукнувшись о рёбра. Имхэй наклонился к ней, с полной серьёзностью во взгляде. Прошептал бархатно, но так, чтобы Амун слышал:       — Сделай мне приятно. Сейчас.       «Что он имеет ввиду? Неужели…? А что если я не подчинюсь? Делать подобное на глазах у всех! На глазах у… этого мерзкого орка! Нет. Не может быть! Нет!», пятилась она пугливо назад. Имхэй грубо схватил её за запястье, после чего притянул ладонь Калианды к себе, всунул прямо под набедренную повязку, где её тёмные пальчики уже ожидала затвердевшая и налившаяся страстью плоть. Пульс подскочил в неровном ритме, а к щекам прильнула кровь. «Если я этого не сделаю, то у Имхэя будут проблемы. Все решат, что он не способен меня держать в узде, что он слаб и бесхребетен. Я должна ему помочь! Должна защитить его…»       Второй рукой она медленно сняла с головы острую тиару, распуская тем самым чернильный каскад волос. Кудри опали на её плечи, скрыли ужас и стыд на лице. Калианда придвинулась ближе, заставив ноги тринадцатого принца раздвинуться шире. Ласково обхватила пальцами румяный и покрытый набухшими венами стержень, стала водить рукой вдоль: вверх-вниз, вверх-вниз. На сухую это делать было трудно, и Имхэй поморщился молчаливо. Тогда марфудонка раскрыла рот как можно больше, дабы заглотить им открывшуюся из-под капюшона головку. Едва её губы коснулись плоти, царевич сдавленно пропыхтел, всё силясь скрыть стон.       Тем временем Амун не сводил с неё своих хищных глаз, жадно наблюдая за тем, как марфудонка ласкает его младшего брата. Он и сам уже украдкой потянулся к паху, однако предпочёл, чтобы это сделала одна из его собственных наложниц.       Солёный вкус с горчинкой накрепко въелся в язык, специфический запах мужчины пробуждал в Калианде до сего дремлющее желание быть ближе. Она старалась прятать под губами зубы, чтобы Имхэю не было больно, и заглатывать всё глубже и быстрее, доводя своего дорогого принца до исступления. Имхэй откинулся назад, облокотившись о бархатные подушки, его крепкая ладонь сжала чёрные волосы на её затылке. Нежные пальчики аккуратно игрались с набухшими яичками, поглаживали их, слегка надавливали. Из губ, у которых почти стёрлась золотая помада, обильно текла слюна, смазывая разгорячённый стержень Имхэя, готовый вот-вот лопнуть от напряжения. Калианда наращивала темп увеличивая силу всасывания. В какой-то момент он уже сам стал толкаться в неё, а рукой насаживать голову на себя, проникая столь глубоко, что это вызывало у марфудонки рвотный рефлекс. Казалось ещё немного и наложница лишится рассудка от того невообразимого стыда, окатившего её плечи ледяным ветром. Лишь забавное рваное дыхание Имхэя и его тщетные попытки скрыть удовольствие в голосе держало Калианду на плаву.       И вот в миг, когда наслаждение достигло своего апогея, Имхэй излил своё семя внутрь Калианды. Оно заполнило собой всю её ротовую полость, солёное с оттенком неизгладимой боли и отчаянным послевкусием. Наложница медленно оторвалась от него, утирая капающее с подбородка семя. Отвернулась от довольного взгляда Амуна, и уткнувшись в свои колени, всё старалась унять беснующееся в груди сердце.       После очень долгой неловкой паузы, старший брат Имхэя заговорил своим отвратительным липким голосом:       — Признаюсь, удивлён. Не ожидал, что у дикарки есть столь многообещающий потенциал. Приглашаю Вас на Мистерии Нетиды в этом году. Будет… весело.       Затем его паланкин набрал скорость, оставляя принца Имхэя позади. Тринадцатый царевич осторожно наклонился к своей наложнице. Ласковые ладони накрыли собой тёмные дрожащие плечи, стали поглаживать их в успокаивающей манере. Калианда тихо шмыгала носом, уткнувшись в колени.       — Калианда, — звал он её бархатным шёпотом. — Спасибо.