Вселенная ERROR.

      В невыносимо тихой квартире, пропитанной немым криком, было душно даже с раскрытыми напрочь окнами. Мрак окутал кухню, лишь позволяя разглядеть едва уловимые очертания смуглого лица, что нынче было бледным под светом яркой луны. Таким обворожительно красивым и донельзя мучительным предстоял брюнет с пухлыми губами алого цвета, обхватывающего ими сигарету, вбирая в лёгкие очередную затяжку никотина и навевая себе ложное успокоение. Ему казалось, это спасет его от угнетающих жизнью, проблем.       Диву с прекрасным телосложением в неудобной позе на подоконнике, именуемую так званым Пак Чимином, долго трепала бессонница, от которой тот не мог избавиться уже приличную тучу времени. Его терзала лавина мыслей, сжирающая его, давящая и предстоящая палачом перед душой, снося голову от переизбытка чувств. Его любовь, нынче переоценённая всеми поэтами и романтиками, которая второй год подряд не позволяет расслабленно вздремнуть, морочит ему его естество, оттого тот стоит у грани между безумием и отчаянием. Граничит с ненавистью, не прекращая любить. Так, как не позволено никому; как этого бы желали мечтательные школьницы.       — Хуев Мин Юнги,— ругался в пол тона парень, не смея повернуть голову, потому что знал, что не стерпит пару пронзительных глаз, устремленных в его затылок.— Какого черта ты смеешь переться в мой дом после всего, что было?       — Ты сам мне дал ключи.       — Плевать,— озлобенно тушит недокуренную сигарету, вдавливая в пепельницу с такой силой, словно представив, как давит там своим большим пальцем крохотного Юнги.       — Мы можем поговорить?— спокойный, донельзя уравновешенный тон, что испытывает чиминовы нервы на прочность, которых и так стало блядски не хватать. Он сотню раз пожалел, что встретился с этим бесчувственным камнем, которого интересует только собственное эго.       — Есть о чем?— язвит, не скрывая свою желчь. Метушится в голове, не зная, куда себя деть, чего ему ожидать, как бы все высказать. Горло прочищает, взъерошивая свои волосы, молвя прокуренным голосом в убитой тишине: — Знаешь, я крайне не понимаю, для чего все это было. Твоя игра.. Я поверил как последний идиот,– брюнет спускается вальяжно с подоконника, сохраняя в себе здравый рассудок, точно драгоценность в шкатулке. — Тебе же, по-факту, от всего этого толковой выгоды то и не было. Ну, за исключением секса. Тебе никто больше не даёт, некому присунуть, а? Я долго не мог признаться себе, я избегал тебя везде, где была хоть малейшая вероятность столкновения. И все же, ты находил меня. Одарял своим холодом, все твои слова указывали на то, что я для тебя ничего не значу. Ты приходил ко мне каждый раз не ради извинений, не ради проявления чувств, а ради животного удовольствия и бутылки коньяка. И почему же, блять, я так поздно это понял? Ты гнилой, Мин Юнги. Ты ищешь отраду в ком-то, кладя хуй на его чувства. Ты омерзителен, и ничего тебя не оправдает. Никогда.       Юнги молчит, долго измеряет взглядом, слушает, внимает, позволяет высказаться накипевшему Пак Чимину, не спеша оспаривать или объясняться.       Его холодные руки, точно зимняя сказка, спрятаны в карманы спортивных штанов, сжимаясь в кулак, словно сдерживая нечто, что Юнги никогда не показывает, потому что он – это сплошное безразличие. Это тихий океан, безмерно холодный, но в нем так приятно тонуть, что способствует огромной ошибкой. Юнги – смертельная опасность, которая привлекает своим бездонным взглядом, и доселе неисследованной никем душой. Чиминова загадка, ответ на которую он все ещё не нашел. И это его злило, терпения с годами не хватало, винить себя во всём не было повода, потому что все, что делал он – не неправильно. Потому что он – ни в чем не провинился перед Мин Юнги, который испортил его жизнь, выбрав между «удовольствием» и «ответственностью» первое.       Ответственность за Чиминовы чувства Юнги не взял на себя, оттого брюнет остался у разбитого корыта, отпечатав себе памятку на всю жизнь: «Доверять можно лишь себе».       — Не молчи, блять. Ты сам пришел поговорить, а сейчас сверлишь таким взглядом, словно все происходящее для тебя чуждо,— шипит, кусая губы, сдерживая подступившие слезы у глаз. Ему противно. Противно от своей слабости перед тем, кого презирает. Нет, кого хочет презирать, и кого вопреки всему он любит. Не такого он хотел, когда отдал Юнги не только свое тело, но и душу, обнажая перед ним свою сущность и получая в итоге омерзительный плевок, сравнивающий его с грязью. Нет ничего унизительнее, чем обесцененные чувства.       Вновь наступившая гробовая тишина, которая измерялась звуком одиноких сверчков за окном и далёкого шума автострады. Даже ночью в Сеуле кипела беспросветная жизнь, от которой с каждой секундой все больше воротило.       — Убирайся. Я уверен, ты не скажешь мне ничего нового, все твои слова заканчиваются на сугубом: «Ты сам позволил это сделать с собой», и я согласен с тобой в этом. Но это не отменяет того факта..       — Что ты гребанный ублюдок, которого свет не видел,— перебивает Юнги, наблюдая, как растерянно и злостно выглядит Пак, что не мог оторвать глаз от чужих. То ли ему нравился зрительный контакт, то ли он хотел вытянуть из него всю жизнь, заставив ощутить такое же отчаяние.       Чимин рычит, ярость разгоняет кровь по венам, заставляет её вскипать и бурлить до тех пор, пока он не перехватывает за шиворот минову толстовку, притягивая ближе и въезжая тому кулаком ровно в челюсть. Вкладывая в удар все свои эмоции, которые не мог вымолвить из-за едва ли не срывающихся слез. А тело цепенело, в области сердца кололо дурно, внутри все чернело, наливаясь оттенком умершей обители.       — Я был готов подарить тебе вселенную, понимаешь?! — ещё один отчаянный удар, словно приказывающий упасть Юнги на холодный кафель, упираясь руками в пол и держа тело в сидячем положении. Тыльной стороной ладони стирает алую кровь, вызванную бурными всплесками агрессии Пака. Он сорвался, ему было позволено, и Юнги не сопротивлялся.— Любить тебя – преступление, и я не был готов на этот грех,— слезы предательски стекают по щекам, одна за другой, спадая ниже по подбородку. Чимину больно, и Юнги больно, только их боль отличается. У Юнги рана затянется, заживёт, он забудет о ней, а растоптанное сердце Пака не склеить никакими приспособлениями. Его истерзанное нутро будет гнить вместе с цветами, которые Юнги подарил ему в первую встречу. Первые и последние, прекрасные, белые подснежники.       Чимин на ватных ногах опускается к Мину, все таким же грубым движением дёргая за шиворот, отряхивая того от транса, возвращая в суровую реальность, совершая ошибку за ошибкой. Он целует его так, как никогда себе не позволял. Он целовал его с надеждой, что это их последняя встреча, что дальше их совместное завтра не наступит, что Юнги больше никогда не явится в пределах этой квартиры, забыв адрес и этаж. Забыв улицу, всевозможные дороги, что приведут к нему.       Он верит в конец их истории, которую завершает срывающей одеждой друг с друга, жаркими вздохами, страстно сдвигающими мебель от напорости двух тел, что в порывах едва нашли опору. Юнги обхватывал цепкими руками бедра своего партнёра, который, точно под действием алкоголя, запоминал происходящее моментами. Чиминовы ноги плотно окольцовывали чужую талию, пальцы Юнги так правильно растягивали внутри, руководя умело, зная тело партнёра лучше его самого. Искусный кукловод, дергающий за верные нити, доставляющий максимум наслаждения и боли одновременно. Моральной боли и чувства использованности в очередной раз. Чимин знает, что за всю жизнь не отмоется от его рук, но так же он знает, что именно он позволил притронуться этим рукам к его телу и опорочить всю его святость одним вечером.       Не прекращающиеся слезы, забитая голова его черными глазами, вечно угрюмым настроением и некогда прекрасным искусителем. Начало прекрасной весны дарило ему запах терпких подснежников, подаренных маленьким букетом от гитариста в нижнем парке. Вокруг толпа девчонок, и только брюнет с пухлыми алыми губами смог подобраться ближе остальных, хотя бы на мгновение ощутив себя счастливым. Он благодарен за короткое мгновение иллюзии и пожизненно обижен на суровую реальность, в которой секс правил в их отношениях, и на чем они держались.       Каждый шлепок их тел не отличался от обычных – прежних, даже здесь Чимин не смог словить интимной связи; нечто большее, чем просто животное удовлетворение. Он не ощущал никаких чувств со стороны партнёра, он не слышал и не видел, чтобы в нем проснулась та же доля настоящего Юнги. Он до конца остаётся чертовой загадкой, до самой разрядки обоих тел, до самого прощания и тихого хлопка дверей.       Ключи лежали на столе вместе со вселенной, которую не принял Мин Юнги. Он предпочитал угрюмую комнатку, увешанную постерами любимых групп.