Черный лебедь

Бухарест встречает Драко Малфоя промозглым ветром и тонкой паутиной мороси. Кожаные ботинки с хрустом разрывают хрупкие опавшие листья, а капельки влаги оседают на черном кашемировом пальто изысканной россыпью. Мужчина сдержанно наблюдает за прохожими, неспешно выкуривая сигарету. Пряди белоснежных волос склонились под своей тяжестью, частично закрывая лоб и колючий взгляд стальных глаз. —Не ожидал, что так срочно потребуюсь тебе, — произнёс Драко, не оборачиваясь, голос его был приглушён шорохом дождя и далёким гулом трамвая. Из-за колонны старинного книжного магазина вышла женщина в потрёпанном плаще цвета выцветшей золы. Её лицо скрывала широкополая шляпа, но по походке и лёгкому наклону головы Драко узнал её сразу — Элис Вейн, бывшая аврорка, отлучённая от Министерства за «чрезмерную инициативу». Теперь она работала на полставки то для контрабандистов, то для тех, кто хотел знать правду, не спрашивая разрешения у закона. — А я не ожидала, что ты когда-нибудь выйдешь из тени, Малфой, — ответила она, останавливаясь в паре шагов. — Особенно ради Сивого. — Не ради него, — коротко бросил он, затушив сигарету о подоконник. Элис усмехнулась, но в глазах не было насмешки — только усталость и понимание. Она протянула ему пергамент, свёрнутый в плотный цилиндр и запечатанный воском с символом, напоминающим сову с пером вместо клюва — знак внутренней связи Аврората. — Он прячется в старом мясокомбинате на окраине. Там, где ещё до войны варили колбасу из всего, что ползало. Теперь там — притон оборотней и тех, кто им платит. Сивой пришёл туда три дня назад. Не выходил. Пьёт кровь, рвёт плоть… и ждёт кого-то. — Кого? — Не знаю. Но слухи ходят странные. Говорят, он получил заказ. На женщину. Высокопоставленную. Из «Чёрного лебедя». Драко на миг замер. Сердце стукнуло глухо, как удар метлы о стену подземелья. Лебедь. — Ты уверен, что это не провокация? — спросил он, пряча пергамент во внутренний карман. — Никогда нельзя быть уверенным, когда дело касается Фенрира, — ответила Элис. — Но если он действительно собрался тронуть Лебедя… тогда это не просто заказ. Это самоубийство. Или начало войны. Ночью мясокомбинат выглядел как череп, вырванный из земли и оставленный гнить под луной. Окна были выбиты, стены покрыты граффити на языках, забытых даже волшебным миром. Воздух пах железом, гнилью и чем-то ещё — сладковатым, животным. Запахом крови. Драко двигался бесшумно, как тень. Его плащ сливался с мраком, а заклинания маскировки скрадывали даже дыхание. Он знал: Сивой чует страх, слышит сердцебиение, видит тепло. Поэтому Драко не боялся. Он ничего не чувствовал — ни страха, ни азарта, ни даже ненависти. Только задачу. На втором этаже, в бывшем цехе по разделке туш, он нашёл его. Фенрир лежал на груде рваных матрасов, обтянутых грязной клеёнкой. Рядом — опрокинутая бутылка, кости, обглоданные до белизны . Он спал. Или притворялся. Драко не стал ждать. — Incarcerous, — прошептал он, и толстые верёвки вырвались из пустоты, обвивая тело оборотня прежде, чем тот успел вскочить. Сивой зарычал, рванулся — но путы, усиленные чарами Драко, впились в плоть. Магия ударила в пол, заставив полыхнуть синим пламенем — не настоящим, а иллюзорным, созданным, чтобы ослепить и дезориентировать. — Ты ошибся, волк, — сказал Драко, выходя из тени. — Думал, что здесь тебя никто не найдёт. Фенрир оскалился, клыки блеснули в полумраке. — Малфой… Ты работаешь на неё? На эту… птицу? — Я работаю на себя, — ответил Драко и взмахнул палочкой. — Stupefy! Красный луч ударил в грудь Сивого. Тот рухнул, но не потерял сознание — лишь задохнулся от боли. Драко подошёл ближе, достал серебряные кандалы, начертанные рунами подавления. Они должны были удержать даже в полнолуние. — Ты не умрёшь здесь, — сказал он, защёлкивая браслеты на запястьях оборотня. — Ты умрёшь там, где тебя захотят видеть мёртвым. Фенрир попытался плюнуть, но Драко уже обмотал ему рот чарами-кляпом. Затем, не теряя времени, он поднял пленника на ноги и повлёк к выходу. За спиной, в темноте цеха, мелькнула тень — лёгкая, почти невидимая. Драко на миг обернулся, но там никого не было. Только ветер шевелил рваные шторы. Он не знал, наблюдал ли кто-то за ним. Но интуиция, отточенная годами двойных игр, шептала: Лебедь всё видела. И, возможно, именно этого она и ждала. Драко вталкивает Сивого в одну из камер поместья, и яростно захлопывает за собой дверь. Гнев горит в кончиках пальцах, магия бунтует и вырывается столпом огня, обрушивая свою мощь на громоздкую лестницу. Языки пламени ласково обнимают металические перилла и ступеньки, танцуя в своей жестокости и своенравности. О, великая стихая! Как много было тобой уничтожено и превращено лишь в пыль времени! Малфой прикрывает глаза и слышит скрежет металла, который звучит симфонией для удушающего жара и копоти. Мимолетное желание проносится по его внутренностям, превращаясь в неукротимую мелодию, звучащую все ярче и настойчивее. Лишь шаг, нежное движение лакированных туфель и все останется позади. Мужчина прикрывает глаза и с легкой улыбкой на губах и лейтмотивом криков Сивого, скрежета ступеней, готовится вступить в очищающую силу пламени. Жар сменяется холодом, а сквозь шум барабанных перепонок слышится: -Что за ритуальное сожжение вы решили устроить? Первые мгновение кажутся галлюцинацией. Женщина стоящая перед ним облачена в шелковое алое платье, открывающее тонкие ключицы и белоснежные руки. Вырез декольте колко подчеркивает худобу грудной клетки и яростно вздымающую грудь. —Госпожа Лебедь,-приветствует хозяин дома в глубоком поклоне,—сколько радости вы можете создать одним лишь своим присутствием. Убывающий адреналин оставляет за собой шлейф опьянености и усталости. —Лестью, мистер Малфой, вы не добьетесь моего снисхождения, —мужчина поднимает голову ровно в тот момент, когда преступница оказывается прямо перед ним. Ее вуаль сегодня состоит из тесно наложенных друг на друга перьев, и как запоздало успевает понять слизеринец, лебединых. Но только сегодня мужчина позволено заметить, колкий взгляд почти что черных глаз. Они прожигают его своей мощью и внутренней упорядоченностью. На мгновение Драко борется с искушением пробиться сквозь все ее окклюментные щиты, и выяснить, что скрывается в этом подсознании, облаченным в дорогой шелк то ли цвета огня, то ли крови —А мне тоже надо лизать подошвы твоих туфель?—голос Сивого звучит на октаву ниже из-за пыток, и копоти, что забила его легкие. Лающий кашель проносится по пространству подземелья и вязкая слюна оборотня оказывается в паре сантиметров от подола платья девушки. Мрачные, как самые потаенные уголки души, глаза обращаются теперь на пленника. Каблуки отбивают тихую трель по каменной кладке, а шлейф тихо шуршит под ногами. Лебедь элегантно приседает и заглядывает в глаза Фенрира. Губы Драко сжимаются в тонкую линию от проносящегося душераздирающего крика, который оставляет свой горький отпечаток. Пленник бьется в агонии, хватаясь руками за скользкие металлические прутья, то ли хрипя, то ли моля о пощаде. Но Лебедь неукротимо движется по пространству его сознания, как резвый снитч. Её пальцы, тонкие и точные, как лезвия пергаментного ножа, не касаются кожи Сивого — но этого и не нужно. Магия Лебедя не шумна, не броска, не похожа на пламя Драко. Она — как тень, как дыхание между словами, как паутина, сотканная из забытых воспоминаний и подавленных страхов. Фенрир захрипел, его глаза расширились, будто он увидел нечто, что не должен был видеть даже во сне. Его тело выгнулось дугой, мышцы напряглись, а из горла вырвался стон, больше похожий на вой раненого зверя. — Ты помнишь ту ночь в Хогсмиде? — голос Лебедя был тих, почти ласков, но в нём звенела сталь. — Когда ты пришёл не за золотом и не за местью… А за ребёнком. Драко замер. Он не знал этой истории. Не знал, что Фенрир когда-то охотился не только на плоть, но и на невинность. Что в его списке жертв значились не только взрослые, но и те, чьи палочки ещё не успели обжечь руки первым заклинанием. Сивой задрожал. — Я… я не… — Ты знаешь, — оборвала его Лебедь. — И теперь я знаю. Она встала, отступив на шаг, и повернулась к Драко. В её глазах не было ни жалости, ни триумфа — только холодная, безупречная ясность. — Ты доставил его живым. Это уже больше, чем я ожидала от человека, чья верность так часто колеблется между двумя мирами. Драко сжал челюсти. — Я выполняю приказы. — Да? — Её губы тронула едва уловимая улыбка. — А если бы я приказала тебе убить его здесь и сейчас? Прямо в этой камере, без суда, без свидетелей… Ты бы сделал это? Он не ответил сразу. Пламя в его груди угасло, оставив лишь пепел и вопрос. — Зависит от того, кто вы для меня в этот момент, — наконец произнёс он. — Госпожа Лебедь… или просто женщина в маске? Тишина, что последовала, была гуще копоти, плотнее теней. Лебедь медленно подняла руку — не чтобы снять вуаль, а чтобы поправить её. Перья мягко зашелестели, скрывая лицо ещё глубже. — Никто не носит маску вечно, мистер Малфой, — произнесла она, и в её голосе прозвучала странная, почти личная грусть. — Но некоторые заслуживают видеть то, что под ней… не раньше назначенного часа. Она прошла мимо него, шелк алого платья коснулся его руки — лёгкое, почти случайное прикосновение. А потом исчезла в тени, оставив Драко одного с пленником, с пламенем в душе и вопросами, что жгли сильнее любого заклинания.

***

Особняк был погружен в полумрак. На каменном полу мерцали чары-свечи, отбрасывая длинные тени на стены, покрытые древними рунами. В центре зала, прикованный серебряными цепями к стене, корчился Фенрир Сивой. Металл, обжигающий его оборотневую плоть, заставлял тело содрогаться в конвульсиях. Его шерсть слиплась от пота и крови, глаза метались по сторонам — полные ярости, страха и животного отчаяния. Перед ним, в алой шелковой мантии с высоким воротником, стояла Лебедь. Её лицо скрывала вуаль из перьев, но даже сквозь неё чувствовалась напряжённая тишина, предшествующая буре. — Маленькая дрянь… — прохрипел Фенрир, дергая цепи, усиленные заклинанием Инкарцерус. — Ты думаешь, что можешь судить меня? Лебедь не ответила. Она лишь медленно подняла палочку. Воздух наполнился запахом озона. — Круцио, — произнесла она тихо, но с такой точностью, будто вырезала слово из самой ткани реальности. Проклятие ударило в Фенрира, как молния. Его тело выгнулось дугой, мышцы сократились, кости затрещали. Он завыл — не звериным рыком, а настоящим, человеческим криком боли. Вокруг, в полумраке, замерли её приспешники: безмолвные, внимательные, как статуи. — Это за каждую ночь, когда ты охотился на невинных, — сказала Лебедь, её голос был ровным, но в нём звенела ледяная ярость. — За детей, которых ты разорвал. За войну, которую ты помог разжечь. Она не спешила. Дала ему передышку — всего на миг. Достала из внутреннего кармана мантии флакон с густой чёрной жидкостью: зелье, сваренное по забытому рецепту, — смесь волчьего яда и эссенции белладонны, усиливающая боль в тысячу раз. — Пей, — приказала она, и чары заставили его раскрыть рот. Жидкость влилась в горло, и Фенрир закашлялся, задохнулся, его тело вспыхнуло изнутри, будто луна навсегда отвернулась от него. Когти, некогда рвавшие плоть, теперь царапали собственную кожу, оставляя кровавые борозды. Лебедь подошла ближе. Палочка вспыхнула алым. — Сектумсемпра, — прошептала она. Раны расцвели на теле Фенрира: глубокие, зияющие порезы на груди, руках, животе. Из них сочилась чёрная кровь, густая, как смола. Он ревел, умоляя о смерти, но Лебедь лишь покачала головой. — Ты не заслуживаешь быстрой смерти. Ты должен почувствовать то, что чувствовали твои жертвы. Она начала кружить вокруг него, нанося удар за ударом — не кулаками, а магией. Вспышки Агуаменти обрушивали ледяную воду на открытые раны, жгущую, как кислота. Заклинания ломали кости, чтобы тут же заставить их срастаться снова — и снова ломать. Фенрир сломался. Его рык превратился в хриплые, мокрые всхлипы. — Пожалуйста… хватит… Но Лебедь не останавливалась, пока его дух не был сломлен окончательно. Только тогда она отступила на шаг, подняв палочку в последний раз. — Это за ужасы войны. За всех, кого ты сломал. — Авада Кедавра. Зелёный свет вспыхнул, осветив лица приспешников — кто-то опустил взгляд, кто-то сжал челюсти, но никто не пошевелился. Фенрир Сивой рухнул на каменный пол. Его глаза остекленели, глядя в пустоту. Лебедь опустила палочку. Тишина вернулась — тяжёлая, наполненная смыслом. — Пусть это будет уроком всем, кто забудет, что в «Чёрном лебеде» нет места предателям… и монстрам. Она повернулась и вышла, не оглядываясь. Шелковый шлейф скользнул по полу, как тень, а за её спиной приспешники молча начали убирать тело.

***

Утро пришло без света. Серое небо давило, как крышка гроба, но в кабинете Лебедя царила тишина, пропитанная дымом ванильных сигарет и остатками чужой боли. Она всё ещё сидела у окна, мантия распахнута, вуаль снята. Лицо — бледное, почти прозрачное, будто высеченное из лунного камня. В пальцах — тлеющая сигарета, дым от которой поднимался спиралью, словно пытаясь ускользнуть от мыслей, слишком острых для этого часа. Тело помнит все: и ласку, и грубость, и жесткость, и любовь. Даже то, что душа старается искоренять в хитросплетениях психики, стирая не нужные фрагменты из-за изобилии боли, тело сохраняет в своих запасниках, готовясь в любой момент напомнить : ты все это знал. Знал и чувствовал. Просто забыл какого это. Лебедь многому научилась за те годы, что провела в тени собственного могущества и разнообразий масок, что носила так горделиво. Она выдерживала и предательство, и одиночество, и даже наблюдение за разрушением собственной души. Однако, всему есть предел. И для нее наступил в лице Драко Малфоя и его пристальных глаз, которые вглядывались сквозь маску и силились понять, что за человек скрывается за ней. Она потушила сигарету в пепельнице, не докурив. Жест редкий для неё — обычно Лебедь выкуривала до фильтра, будто вытягивала из дыма последнее дыхание смысла. Драко не уходил, не ломался, не досаждал. А лишь степенно ждал, когда маска сама рухнет перед ним. И поэтому его надо было убить. Не из мести. Не из долга. Не из страха. А из милосердия к самой себе и нему. Маска легла на женское лицо, как вторая кожа, атласные ленты скрепились магией под волнами черных как смоль волос. Каблуки мягко вышагивали по Малфой Мэнору. А шлейф атласного платье нес за собой следы усталости и могущества. Драко ждал её в библиотеке. Сидел у камина в кресле из чёрной кожи, с бокалом виски в руке, без палочки, без притворства. Огонь отбрасывал тени на его лицо : не угрожающие, а уставшие. Как будто он уже знал, зачем она пришла. И принял это. - Я начал думать, вы передумали убивать меня. Лебедь остановилась в центре комнаты. Маска скрывала всё: лицо, возраст, прошлое. Оставались только голос — низкий, без эха — и присутствие, от которого воздух становился плотным. — Я не передумываю, — ответила она Он сделал глоток, потом медленно поставил бокал на стол. Поднялся. Подошёл ближе — не осторожно, а с той вальяжной наглостью, что всегда была его щитом. — Тогда почему до сих пор не сделали этого? У вас было десяток возможностей.. Вы могли убить меня во сне. Отравить вино. Просто исчезнуть — и я бы никогда не нашёл вас. Но вы пришли сюда. Лично. С глазу на глаз.Значит, вам нужно не просто моё тело мертво.Вам нужно, чтобы я понял, за что умираю. Она молчала. Но внутри что-то треснуло. — Вы ошибаетесь, — наконец произнесла она. — Мне не нужно, чтобы вы поняли. Мне нужно, чтобы вы замолчали. — Зачем? — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было страха, только вызов. — Что я такого сказал? Что такого вижу? Вы ведь знаете — я не из тех, кто болтает. Я храню секреты лучше, чем гробницы. — Вы смотрите слишком глубоко, — прошипела она, и в голосе впервые прозвучала ярость. — Вы видите то, чего не должно существовать. Вы чувствуете меня — как будто я не призрак, а человек. А я… я не могу позволить этому быть правдой. Он шагнул ещё ближе. Так близко, что её дыхание коснулось маски. — Может, вы боитесь не того, что я узнаю вас…а того, что вы сами вспомните, кем были до того, как стали Лебедем? Это слово — «Лебедь» — он произнёс не как имя, а как догадку. Как ключ, который не должен был найти замок. И в этот миг что-то внутри неё взорвалось. —Ваша противоречивость меня подкупила, Мистер Малфой, и спорить с этим я не буду. Затем стала настораживать, а теперь и вовсе раздражать. И если вы думаете, что я и дальше буду спускать вам с рук ваше неповиновение, то вы глубоко заблуждаетесь. —Не понимаю о чем вы, мисс,—миролюбиво разводит в руки стороны Драко —Не стройте из себя глупца! Людям с интеллектом это ни к чему, придает лишь душное впечатление лицемерия,—женский голос пронзает жестокость и нетерпимость, а грудь, скованная в корсете, поднимается чуть чаще положенного. Мужчина делает один несмелый шаг, второй дается легче, а третий позволяет вновь заглянуть в эти мертвые глаза с отблеском живой ярости и ноток печали. —Что вы хотите от меня? Вы желали меня, вот он я, стою перед вами, как жалкий раб, ждущий ваших приказаний. Вы манили меня, играли, требовали, флиртовали и ухищряли, но ради чего? Лишь ради еще одного воина, слепого исполнителя? Не достаточно ли вам таких? Или ваши мотивы находятся в другой плоскости? Драко вел опасную игру, но ощущение восторга, затапливающее сердце, при виде недоумения и колыхающей от волнения груди, только подстегивало слова смелым потоком срываться с его губ. Женщина не отходит от него ни на шаг, все прожигает своим взглядом, а после расплетает ласковую улыбку на жестоком лице, которое так и не удается прочесть. —Вы забылись, мистер Малфой, перепутали королеву с пешкой. Не позволительная оплошность для человека, чья жизнь находится в руках той, которая держит и скипетр, и державу. Глухой удар отбрасывает мужчину в кресло и связывает его невидимыми тисками. Первое проникновение в сознание ощущается, как легкое дуновения ветерка, нежное знакомство. Лебедь плавно ощупывает защитные стены, перепрыгивает с одной иллюзии на другую, не ища ничего и не пытаясь проникнуть глубже. —Что ж, ваше сознание чудесным образом устроено, однако, как бы не сильна была крепость, ее всегда возможно захватить. Вопрос лишь в стратегии и силе войска. —Если Темному лорду не удалось раскрыть мое сознание, то вы думаете, что сможете одержать успех? —Не стоит недооценивать людей, а уже тем более им об этом говорить. Следующие проникновения не носили в себе и тени той трепетности, что была в первый раз. Гнев обрастал яростью, а злость жестокостью. Ментальные щиты мужчины становились все слабее и незначительнее. Никогда еще слизеренец не ощущал, как сильно он заблуждался на счет силы другого человека. Драко сглатывает вязкую слюну, тонкая паутинка пота рассеивается на белоснежном лбу. —Давайте попробуем еще раз, мистер Малфой. Чем быстрее вы сдадитесь, тем будет лучше для вас. Леглименс! Сухие губы ехидно усмехаются, а тонкая струйка крови, вытекающая из носа очерчивает пухловатые губы и волевой подборок. Мужчина не сдерживается и проводит кончиком языка, ловя привкус железа и опустошения. Он снова водит ее по лабиринтам памяти, но Лебедь жестоко ломает все стены, крушит в отчаянии, оставляя после себя лишь болезненную потерянность. Пока не добирается до маленькой двери, скрытой среди растущих ветвей боярышника. Драко знает, что таится за ней, а потому усиленно старается вытолкнуть ее, но вместо этого лишь чувствуя свое бессилие, позволяет заглянуть. Перед глазами преступницы проносятся шоколадные глаза с медным отливом, и нежный вьющийся локон у женского лица, редкий смех и сладкие поцелуи. Мятые простыни и ванильные сигареты. Малфой не решается открыть слезящиеся глаза, пока не ощущает робкое касание на своей щетинистой щеке. Сердце гулко бьется под покрытой потом и кровью грудью. Тихий вздох срывается с губ и редкие слезинки скатываются по алебастровой коже.Атласные перчатки зло царапают своей бездушностью. Одичавшее сердце требует горячих прикосновений, но вместо этого сталкивается с глухим хлопком аппарации. Ночь накрывает Малфой Мэнор горьким одеялом, сотканным из отчаяния и разбитых надежд.