Три с половиной раза

      Первый раз, когда я кого-то искренне возненавидел, пришелся на первый день первого года учебы в школе.       Нет. Еще раньше.       Тогда не перроне известной платформы я внимал наставления отца. Интерес к его браваде о великой ответственности перед нашим родом был утерян еще на фразе «Драко, ты стоишь перед лицом…», а потому под видом потупления взгляда в пол я решил искоса понаблюдать за тщедушными сокурсниками, чьи довольные мины вызывали приступ изжоги.       Но не такой, как приевшаяся речь отца.       Бегло проходясь по незнакомцам и их рукоплещущих от счастья сбагрить своих чад родителях, я ненароком остановился на стоящей поодаль ото всех девчонки. Чтобы описать ее внешность, мне понадобилось одно слово.       Хаос.       Хаос, творившийся на голове из-за косматой кучерявой гривы. Словно вместо волос у той произрастало конфетти.       Хаос из многослойной, как тыквенный пирог, одежды, превращающей, судя по конечностям, достаточно худосочную фигуру в нечто бесформенное и аморфное.       Хаос на ногах из-за асинхронно спущенных… коричневых чулок с непонятной желтой прожилкой.       Еще раз повторю — коричневых чулок. Этот треклятый цвет всегда заводил мое духовное начало в глубокий кризис. Будь то корешки купленных учебников по зельеварению или материнские вазоны для роз. Однако, лицезрея сочетание коричневого с бледной, и, кажется, о боже, еще и не безволосой кожей, я понял, что катарсис близок как никогда.       Итог. Квинтэссенция убогости и безвкусицы с веснушчатым носом и равнодушной миной на лице приковала к себе мое внимание. Настолько, что за разглядыванием нелепых ботинок с широким мысом, я не заметил, как сам стал объектом для разглядывания.       Приехали. У нее еще и радужка коричневого цвета.       Не просто убогая, а убогая в квадрате.       — Ты меня понял, Драко? — финальное уточнение от главы семейства, мой встречный кивок головы, и вот я уже сам стою один. Окутанный жасминовым дурманом матери и стойкой верой в свой сильный ген отца.       Озарившись вокруг в целях убеждения, что мою компанию не потревожит какой-нибудь шумный мещанин, я вновь по случайности поймал взгляд девчонки. Та имела наглость оценивающе разглядывать меня, словно я выставочный экспонат маггловского музея.       Бесит. Жутко бесит.       «Да, убогая, лицезрей и запоминай, как должны выглядеть волшебники. А то, судя по тебе, выросла ты среди огородных пугал».       Показательно кинув в нее презрительным прищуром, я развернулся к девчонке спиной. Герб нашей семьи, вышитый на пуловере, должен был хоть как-то пресечь любопытство незнакомки. Отвлекшись на рассмотрение проездного билета, я по привычке произнес номер вагона вслух.       — Здорово, — неожиданный голос за спиной, и я чуть позорно не вздрогнул, — мы с тобой едем вместе.       Мало того что эта пигалица за мной наблюдала, так она еще возомнила, будто может со мной разговаривать. Большей абсурдности и быть не может.       Сцедив сквозь зубы воздух, я вернул билет в нагрудный карман и, зачесав наверх волос, повернулся к материализовавшейся из ниоткуда девчонке. Не понимает намеков, будем говорить прямым текстом.       — Тебе чего? — из всех назревших вопросов с губ сорвался только этот. Светский этикет, возможно, я и нарушил, но мы, как известно, не на балу.       — Ничего, — безынтересно пожала плечами, — просто увидела, что ты на меня пялился, вот и решила подойти познакомиться.       Мне что, это снится?       — Я пялился? Ты часом рассудком не помутнилась? — с издевкой усмехнувшись, я кивнул в сторону кучки столпившихся горлодеров, ликующих от услышанных паровозных клаксонов. — Вон, твои дружки тебя ждут. Проваливай, — метнув взгляд на запястье и убедившись, что приближающийся поезд следует строго по расписанию, я покосился на непрошеную гостью. Та, к слову, даже с места не сдвинулась. — Ты глухая? — вполне безобидный вопрос.       — Отнюдь, — и вновь она повела плечами.       — Тогда чего торчишь здесь? Говорю же, проваливай, — для убедительности машу в сторону рукой, как если бы рядом летала назойливая муха.       Хотя, почему как?       — Мне вдруг стало интересно, — окинув мою фигуру взором снизу-вверх, девчонка задумчиво скривила рот, — правда это или нет?       Под ногами задрожала земля, а уши заложило от нарастающего гула подъезжающего экспресса. Очевидно, цоканье моего языка девчонка не разобрала.       — О чем ты говоришь вообще? — на всякий случай крикнул погромче.       Дождавшись, когда состав остановится и выпустит из-под колесных пар сжатый воздух, убогая осмелилась подать голос:       — Я читала, что у альбиносов по ряду физиологических причин чаще всего случается несварение. Отчего они нередко бывают угрюмыми и сварливыми, — прижав к груди стопку потертых учебников, девчонка мотнула головой. — Что ж, теперь я в этом убедилась лично, — шагнув на первую ступень вагона, она вытащила из кармана смятый клочок бумаги и всунула его в мою ладонь. — Настойка из корня солодки и байгуй травы. Рекомендую пить перед сном и утром. Моя соседка тоже страдала этим кишечным недугом, но благодаря отвару… — короткая ухмылка, — скажем так, настроение у нее теперь всегда отменное.       Махнув рукой, незнакомка скрылась из виду в пространстве вагона.       А я так и остался стоять на перроне.       Стоять и ненавидеть.       — Убогая, — челюсти сжались до характерного скрежета, — чтоб тебя.       Мой первый год учебы. Моя первая искренняя ненависть.       Первая яркая эмоция в ее адрес.       Гермионы Грейнджер.