Московский гость

Новая жизнь начинается именно в тот момент, когда для старой внутри больше нет места. Ошо

Я приеду. Два слова. Дима не должен был писать. Он обещал себе. Не сдержался. Должно быть, это будет выглядеть глупо. Эгоистично. Сколько времени он не давал о себе знать и вдруг врывается с одним сообщением. Дима оправдывал себя тем, что и ему не легче. Тем, что он наконец во всем разобрался. Хромов заметил перемену в Диме, но вопросов не задавал, словно чувствовал: лучше не стоит. Дима стал улыбаться, и голос его как-то смягчился, исчезла пустота в глазах. Он стал почти искренним, даже смеялся, пытался шутить и потихоньку вписался в коллектив. Иногда только впадал в странную задумчивость. И все чаще хватался за телефон. Хромов одобрил поездку в Геленджик. И снова ничего не стал спрашивать. За это Дима был благодарен. Билеты уже лежали в ящике комода. Дима каждый день проверял их и с жадностью смотрел на календарь, чуть ли не зачеркивал клетки. Он отсчитывал время до самолёта. Дима звонил Толику, рассказал все и окончательно уверился в том, что поступает правильно. И в день своего отлёта он заперся в кабинете с Хромовым и долго говорил, убеждал, вышел с улыбкой победителя, гордо вскинув голову. И коллегам оставалось только гадать, чего он добился. Вечером Дима уехал, на такси, не дожидаясь предложения от Хромова. Его никто не провожал. И едва ли кто-то встретит в Геленджике. Но с такой лёгкостью, детской радостью Дима ещё не всходил на борт самолёта. Он чувствовал: этот полет особенный. Может, улетая из Петербурга, он вырвется из лап прошлого. Такое красивое начало для новой жизни. Оставались далеко внизу мелкие, словно игрушечные, домики и поля. Как нарисованные, они размылись и обезличились. Зато отсюда, сверху, все казалось таким ярким и необычным, совсем не как на земле. Дима даже вниз смотрел по-другому. Он с высоты видел не жалкость и мелочность жизни, а её странную красоту. Дима первым заговорил. Ворча, отложил книгу пожилой мужчина с соседнего кресла, лениво перекинулся с Юрковым парой фраз и заснул, отвернувшись. Дима тоже отвернулся. Но ни читать, ни тем более спать он не мог. Возбуждение не давало закрыть глаза. Слишком чёткими были картинки воображения. Стоило подбросить дров к тлеющим уголькам надежды, и они разгорелись настоящим костром. Дима понимал, что возбуждение скоро пройдёт. Он вернется, войдёт в отдел и увидит Сашу. Тогда снова появятся страхи. И, быть может, он не решится. Хотя сейчас все казалось реальным. Словно прошлого стало слишком много, демоны вытеснили самих себя, свет прорвался в темноту ночи, и дорога в лучах солнца стала ясной и прямой. Дима знал, что стоит делать. И делал. С уверенностью человека, убежденного в своей правоте. Саша поймёт. Дима так хотел поверить в это, что поверил на самом деле. Он объяснит, и Саша поймёт. Она всегда понимала. Ведь Крис поняла бы. Мысли о Крис вызвали только грустную улыбку. Дима закрыл шторку иллюминатора и откинулся на спинку кресла. За последнее время он слишком часто летал, потому что слишком много было потрясений. Дима надеялся, что это будет последним. Из аэропорта в Геленджике Юрков вышел в полночь. Он был прав: никто не ждал. Дима не сообщал ничего о своём прилете, кроме двух слов. Которые так и остались без ответа. Дима взял такси и доехал до своей квартиры, быстро и бесшумно взбежал по лестнице, отпер дверь. Тёплый воздух ударил в лицо, запах, который обычно называют запахом дома и уюта, пропитал его. Дима закрыл дверь и замер на пороге. Он смотрел на свою такую знакомую, почти родную квартиру и не узнавал её. Квартира не изменилась. Это он изменился за какой-то месяц. Все-таки Петербург вылечил его. Не Петербург. Дима улыбнулся собственным мыслям. Для других пусть будет Петербург, потому что сам Дима понятия не имел, что подтолкнуло его вернуться, что открыло ему глаза. Просто туман рассеялся вместе с отступившей ночью. Неужели это странное, смутное предчувствие и есть жизнь? Дима растянулся на диване, разглядывая потолок. Он помнил эти трещины. Сколько раз он рассматривал их, когда не мог заснуть. Дима думал, что и этой ночью не заснёт. Он стоял на пороге новой жизни. И удастся ли первый шаг, зависело только от него. Дима оборвал ниточки прошлого, сжег мосты. Он говорил о Толике в кабинете Хромова и убедил. Теперь Толик может спокойно приехать в Петербург, занять пустующую квартиру, получить покровительство полковника и начать с чистого листа. Когда-нибудь Дима вернется в Петербург и проведает друга. И в Москву тоже вернется. А пока он не купил обратные билеты. Вопреки собственным ожиданиям, Дима быстро заснул. Сказывались потрясения и открытия последних дней. Надежды утомляют. Они высасывают силы, пока не превратятся в действительность или не сгорят. А у Димы надежд было много. Они теснились в голове, сплетались с мыслями. Дима поставил будильник на семь часов утра. Завтра он пойдёт в отдел. И там все решится.

***

Я приеду. Саша откинула телефон. Вот так, два слова и ничего, никаких объяснений. Он исчез на месяц, ни разу не писал и заявляет, что приедет. Саша злилась, на себя и на него. На него — за наглость и самоуверенность. На себя — за саму злость. Саша злилась и понимала, как это эгоистично. А ещё понимала: если злится, если в горле комок, на часах три часа ночи, а она не может и думать о сне — значит не все равно. Чувства есть. Им не хватило месяца, чтобы погаснуть. Саша думала о том, что будет, когда он приедет. Это, наверное, отпуск, пара недель, и обратно. Саша знала, что не выдержит. И Дима не пресечет, поддастся, позволит сблизиться, а потом снова разорвёт эту хрупкую связь. Не лучше ли тогда совсем не видеться? Саша едва избавилась от преследующих её воспоминаний. Дима — живое прошлое. И совсем скоро он ворвется в её жизнь снова. А ведь ребята будут рады. Они устроят встречу в баре. Там будут алкоголь, бильярд, смех. И Саша тоже там будет. Она не сможет отказаться. И там Дима будет близко. Саша запомнит его тяжелое дыхание на щеках, его крепкие горячие ладони и его мягкий голос. А потом Саша будет смотреть на точку в небе, в которую превратится самолёт. Жить от прилёта до прилёта она не сможет. Это не жизнь, а вечное ожидание. Забыть будет проще, и она забудет. Только для этого требуется время. А месяц — не время. Саша думала позвонить Боре, отвлечься, но эту мысль сразу откинула. Не хватало второго ходячего призрака прошлого. Кому-то нужно было рассказать, но кому, Саша не знала. Кроме ребят, у неё в Геленджике никого не было. А ребята… Игорь, Олег не поймут, Валя поддержит, но он совсем ещё мальчишка, Саныч поможет развеяться, отстраниться, но не решить проблему, Марат подскажет. Этого недостаточно. Только один человек нужен был Саше. Встречи с Димой она ждала и боялась. И его короткое сообщение обожгло. Но ребёнок, обжегшись, тянется к огню. Саша давно не ребёнок, а тянуться продолжала. Надо учиться на своих ошибках. Только Диму назвать ошибкой Саша так и не смогла. Она не знала, когда ждать. Приходила на работу, закрывалась в кабинете и вслушивалась в шаги и хлопки дверей. Диму Саша сразу узнала бы. Она чувствовала это. Саша встретила бы Юркова в аэропорту и бросилась бы, как девочка, в его объятья. Безумие. Но при этих мыслях губы растягивались в улыбке. Только Саша не знала, какой самолёт и когда прилетит, и пообещала себе соблюдать приличия и держаться границ. Больше всего Кушнир хотела услышать его голос. Часто голос ещё больше говорит о человеке, чем глаза. Слова лживы, а голос правдив. Хоть иногда разгадать правду очень сложно. Но Саша ждала и слов. Она жаждала увидеть нового Диму и боялась узнать в нем Юркова, который впервые появился в Геленджике. Саша упрямо твердила себе, что план со сменой места сработал, и чем больше твердила, тем больше сомневалась. Прошла неделя. Дима не появился. Саша сидела на диване в квартире, уставившись невидящим взглядом на экран ноутбука. Она специально открыла страницу с отчётом, чтобы отвлечься на работу. Только отвлечься не получилось. Саша все равно думала о Диме. Она порывалась позвонить, тянулась к телефону и каждый раз останавливалась на сообщении, перечитывала роковые два слова и не звонила. Едва ли звонок что-то изменит. Саша не хотела узнавать. Тогда она ждала бы чего-то определённого, а ждать определенного невыносимее, чем неизвестного. Да и знание могло все испортить. Саша могла не сдержаться и поехать в чёртов аэропорт, снова ляпнуть не то. Пусть лучше останутся два слова. Каждый чертов день тянулся невыносимо долго. Саша прокручивала в голове неизбежный разговор. Но одно дело — в голове, другое — по-настоящему, перед Димой. Так отказаться от приглашения и просто уйти будет сложнее. Но Саша должна. Чтобы потом не было больно. Саша перебирала бумаги в кабинете, когда хлопнула дверь и тишина ударила по ушам. Она замерла, прислушалась. Сердце отбивало бешеный ритм, заглушая звуки снаружи. Наверное, прошло несколько секунд. Для Саши они казались вечностью. Только одно событие могло вызвать такую реакцию. И Саша распахнула дверь прежде, чем успела подумать. Если бы думала, не открыла бы, дождалась бы в кабинете, холодно, строго ответила бы на приветствие, не дав и шанса начать запретный разговор. Но дверь с грохотом захлопнулась за спиной. Щеки горели, волосы щекотали лицо, ещё и очки норовили съехать со лба. Саша смотрела на Диму и не могла пошевелиться, не то, что заговорить. Ноги приросли к полу, мысли вдруг стали тяжёлыми, неподъемными. Они тащились медленно, физически ощутимо скреблись в голове. Саша словно впервые увидела Юркова. Нет, таким она видела его впервые. Новенькая форма, погоны, значки, выправка… И улыбка, и искренняя радость в глазах. Дима тоже молчал. И тоже смотрел на Сашу. Только он, наоборот, не находил изменений. Будто и не уезжал. И так безумно хотелось поддаться порыву… Дима недооценил свои чувства. Сомнение — вот его главная ошибка. — Надолго? — Саша взяла себя в руки, и голос её, излишне высокий, зазвенел в тишине. Дима не ответил. Он и сам не знал, надолго ли. Да и не от него это зависело. Хотя нет, именно от него. Полагаться на ненадежную судьбу надоело. На этот раз Дима не отпустит свою жизнь. Осталось только дождаться вечера. Теперь, при всех, Дима только коротко поздоровался и улыбнулся. А потом его увлек Валя. И Дима оказался в окружении коллег. Он заметил однако краем глаза, как Саша скрылась за дверью кабинета. Они не готовы. Но ждать больше Дима не мог. Если Саша не поймет, Петербург ждёт его. Только этой мысли Дима не допускал. Причины две: или он слишком хорошо узнал Сашу, или слишком плохо. Но не одно ли это и то же? Петербург здесь, в Геленджике, вспоминался, как черно-белый сон, от которого хочется поскорее избавиться. Рабочий день целиком и полностью состоял из разговоров. Диму заставили рассказать о Петербурге все, что можно. В свою очередь Юрков получил подробный рассказ о небольшом деле. И о Саше. Причём когда Валя недвусмысленно намекал, все как-то хитро улыбались. Неужели, это так заметно? Вопроса надолго ли никто больше не задавал. Рабочий день закончился, но ещё час продолжались дружеские посиделки. Дима решил, что на завтра придёт в джинсах. Не хотелось выделяться. Странные, совершенно простые мысли крутились в голове. Диме казалось, что он не просто не уезжал, а лет десять спокойно работал в сложившемся коллективе. К хорошему быстро привыкаешь. Ребята разошлись после семи. Дима остался. Дверь в кабинет Саши оставалась закрытой, постучать он не решился. Кушнир все слышала, каждое слово. Она знала не меньше Димы о том, что должно произойти, но почему-то оттягивала. Словно могли что-то изменить лишние минуты. Наконец она вышла. Дима следил за каждым её шагом, за взволнованным подрагиванием плеч, за сжатыми на дверной ручке пальцами, за огнями румянца на бледных щеках. Следил бесстыдно и не скрываясь. И также Саша разглядывала его. — Не надо, пожалуйста. Дима только сделал шаг. Саша, защищаясь, выставила руки. Дима отпрянул от удивления. Саша выглядела не просто взволнованной, напуганной. Она запуталась, когда Дима нашёл выход. Из этого лабиринта он её выведет. — Ты все равно уедешь, — грустно прошептала Саша. Она хотела, чтобы голос звучал уверенно, но силы подводили. — Не уеду, — Дима наклонил голову и улыбнулся, так играть с Сашей он себе ещё не позволял. Её глаза блеснули, брови поползли вверх. От каждого рваного быстрого вдоха подрагивали её приоткрытые губы. Глаза жили своей жизнью: в них отражалась борьба. Саша хотела, но не могла поверить. — Почему? — тихо, сдавленно, удивлённо. Поверила. — Зачем искать то, что уже нашёл? — Дима улыбался, так глупо, так сентиментально прозвучали его слова. Он улыбался, не потому что правильно или нужно и не чтобы скрыть слезы. Просто грудь спирало от странной возвышенной лёгкости, и этому жаркому, исцеляющему ощущению не хватало места внутри. Оно вырвалось в словах. И в улыбке. Все чувства обострились до предела. Дима физически ощущал взгляд Саши и читал, читал по её глазам всю историю самой необъяснимой любви. Они, такие ещё далёкие, стали единым целым под тихий бой часов на стене. У них мысли были одни на двоих, и одна на двоих поглощающая буря. Счастье не спрячешь. Оно всегда найдёт выход. Дима сделал первый шаг, один шаг, невесомое касание пола, и буря хлынула с новой силой, словно прорвалась плотина. И Саша шагнула навстречу. Они вдруг оказались так близко, что рухнули одновременно все стены. Их грохот оглушил на миг. И все исчезло. Он коснулся её руки, и она не одернула, позволила сжаться крепкой ладони на запястье, позволила горячим шершавым пальцам скользить по щеке. Она прижималась к нему, хватаясь за тонкую ткань рубашки, вдыхая слабый запах корицы. Она ответила на несмелый, осторожный поцелуй, такой же лёгкий и простой, как огонёк в груди. Не пламя, именно огонёк, потому что не должна любовь быть пламенем. Лишь бы можно было согреться и не обжечься. Так неправильно, совсем не как в романах. Пустой отдел, вечер, тишина, и нежные объятья, и первый поцелуй. И наверное, первая настоящая любовь. Только Саша уже не девочка. А не все ли равно? Жить никогда не поздно. — Хочешь быть счастливым — будь им, помнишь? — тяжело дыша, едва не смеясь, прошептала Саша. — Это начало нового пути, — эхом вторил её голосу другой, бархатный, тёплый. И почему раньше не было этого уютного оттенка в его голосе? И все-таки сбываются новогодние предсказания. Значит, стоит верить. Без веры никак. Взрослым есть чему поучиться у детей. Саша и чувствовала себя почти ребёнком, когда свернулась на диване, положив голову на крепкое мужское плечо, и закрыла глаза. Доверилась. Доверие и вера — у них один исток. И если такое оно, счастье, такое тёплое и лёгкое, совсем-совсем простое, но безумно нужное, то Саша была абсолютно счастлива. И если такое оно, счастье, с отзвуком прошлой грусти и букетом хрупких надежд, тихое и нежное, то Дима, откинувшись на спинку дивана, слушая тихое поскрипывание незакрытой двери кабинета, был по-настоящему счастлив. Он исполнил обещание. Он будет счастливым. Вместе они научатся жить.