Эйсоптрофобия

— Это же просто шутка. Почему-то даже в двадцать первом веке — веке толерантности и принятия себя — всё ещё нормально смеяться над чужими фобиями. Боишься пауков? Будет забавно подложить тебе в пенал жирного дохлого паука. Клаустрофобия? Окажешься запертым в тёмной подсобке. Чимин не боится высоты, смерти или открытых пространств. Чимин боится себя. В зеркале. Чимин боится людей. Потому что им смешно. Потому что ему всегда было тяжело общаться. Делать вид, что он заинтересован в очередной бесполезной болтовне на давно исчерпавшую себя тему. Делать вид, что он не на сто процентов зависим от общественного мнения и каждый смешок в спину проецирует на себя. О нём не так подумают. Он смешной, неказистый, неуклюжий, с неопрятно лезущей в глаза тёмной челкой, оставляющей на лице только пухлые щёки и полные губы. Он худеет, сколько себя помнит, но чёртовы щёки всегда остаются с ним жалким напоминанием о подростковой упитанности. Это же просто шутка — его запирают в школьном хореографическом зале после занятия, на которое родители его отправили, чтобы он хотя бы немного занялся спортом и подружился со сверстниками. С танцами отношения не складываются ни с первой, ни со второй попытки — он слишком зажат и не заинтересован, не попадает в такт музыке и не может запомнить движения. Со сверстниками — тоже. В зале все стены обвешаны огромными зеркалами. Во время занятия Чимин успевает насмотреться на себя со всех неудачных ракурсов, ненавидя своё отражение в каждом из них. Он не знает, правильно ли называть это чувство ненавистью, ведь от ненависти до любви, говорят, один шаг. А если это ненависть к себе? А если это вязкое, тянущее отвращение? Перед глазами до сих пор стоят короткие, толстые ноги и широкие бёдра. И он правда полжизни пытается сделать хотя бы пару шагов от отвращения к принятию. Изводит себя голодовками и пытается в интернете подобрать красивую одежду, которая подчеркнёт плюсы его фигуры. Плюсов он, конечно же, не находит, поэтому одевается в мешковатые спортивные костюмы и огромные футболки. Ничего, хотя бы издали намекающего на очертания его фигуры. Мама говорит, пока не полюбишь себя, никто не полюбит. А ему хочется. Хочется, чтобы любили, хочется, чтобы восхищались. Только как восхищаться… этим? Мама говорит, ему надо лечиться, и, в общем-то, он согласен, но природная замкнутость не позволяет вывалить собственных тараканов на незнакомого человека и тем более отдавать за это фигову кучу бабок. Бабок, кстати, нет от слова совсем. Студенту снимать квартиру хоть и в отдалённом от центра районе столицы сложно. Денег с подработки в местной студгазете и того, что присылают родители, едва хватает на подобие нормального питания и оплату аренды и коммуналки. Единственным плюсом всего этого является худоба вследствие скудного рациона, которой он никак не мог достичь диетами. Бёдра перестали быть похожими на тумбочку, пальцы на маленьких руках больше не толстые (но всё ещё короткие до невозможности). Переехав в замызганную однушку, он первым делом оттаскивает на мусорку все зеркала и окна завешивает шторами, пропускающими лишь отголоски приглушённого дневного света. Дышится легче. Потому что, войдя в квартиру впервые, он сразу же натыкается в прихожей на большое зеркало в деревянной раме. Пытается вспомнить, когда последний раз видел своё отражение. Кажется, дней пять назад в тонированном стекле машины, остановившейся у пешеходного перехода. Существенных изменений не наблюдается — тот же потасканный, болезненный вид, немного дикий взгляд из-под спутанной чёлки и огроменные щёки, занимающие всё лицо. Тогда, на пешеходном переходе, он ловит что-то типа липкой паники — пальцы скручивает тремором, воздух застревает в горле, так и не добравшись до лёгких, озноб проползает по позвоночнику до самого копчика, сердце лупится в рёбра бешено, и дыра в груди почти физически ощущается. Всё кончается так же резко, как началось, — какой-то парень с выбеленными волосами, проходя мимо, больно задевает плечо, Чимин промаргивается и старается отдышаться, втягивая холодный воздух в горящие лёгкие. Во рту сухость и металлический привкус крови, глаза режет порывистый ветер. Весна только-только начинается, и вроде бы тёплое солнце греет нещадно, но ледяной ветер пробирается под свободную одежду и колюче проходится по спине. Избавившись от отражающих поверхностей, он наконец может назвать это место домом. Своего рода крепостью, в которой он сам себя заточает в попытках защититься от внешнего мира. У него не бывает гостей, в квартире не бывает шумно, соседей он почти не встречает, потому что выходит только в магазин и иногда, по ночам, прогуляться в безлюдном парке через дорогу. В университет он ходит, только когда вызывают по работе или на экзамены, потому что, к счастью, поступил на заочное. В выпускном классе, загуглив, он натыкается на статью «семь профессий для социофоба» и решает стать писателем. Ему с детства нравятся книги — они отвлекают от реальности, загоняя в мир иллюзий, с ними не нужно общаться, с книгами можно быть самим собой, оставаясь наедине с собственными мыслями и мечтами. Ещё он неплохо пишет детские сказки и даже выигрывает пару университетских конкурсов, а для студгазеты пишет рецензии на новые бестселлеры и статьи о писателях современности, получая за это неплохую прибавку к стипендии. Книги в квартире повсюду, они заполняют шкафы, полки и даже коробки, письменный стол, стоящий в углу спальни, тоже завален книгами с оставленным лишь в центре местом для ноутбука. Чимин мог бы купить подписку в какой-нибудь онлайн библиотеке, но он как будто навеки привязан к ощущению сухих страниц под пальцами, к шелесту бумаги, к скрипу карандаша, которым он делает пометки на полях. Ну и что, что жизнь совсем не такая, как в книгах, ну и что, что ему никогда не стать героем одной из них — жить в иллюзии гораздо слаще. Он с лёгкостью может сказать, что ему противно всё в реальности, но книги — это то, что тянет его к жизни. Он с лёгкостью может сказать, что ненавидит всё и вся в этом мире, но книги цепляют сердце, и каждую из них он бережно хранит в памяти, как будто благодаря за каждый миг подаренной частицы любви. Книги якорем удерживают в нём жажду жизни и цели, которых он всё-таки хочет достичь. Они вырывают из мутной завесы отвращения к жизни, и иногда он вспоминает ещё пару вещей, которые ему, пожалуй, дороги. Родители, которые со временем всё-таки смиряются с тем, кем он является, и стараются поддерживать буквально каждый его интерес и начинание, даже смутные. Хочешь стать писателем? У тебя всё получится, малыш. Хочешь переехать в чужой огромный город? Ты справишься. Научился готовить веганский морковный торт? Ты умница. Природа, которая редкими оазисами вспахивает бетонный мегаполис. Яркость зелени, запах цветов в июне — обо всём этом хочется рассказать в очередной доброй сказке для доверчивых малышей, которых ещё не сломали каменные стены. Животные. Раз в месяц он решается выбраться в приют для бездомных животных, чтобы погулять с какой-нибудь милой собакой. Себе вот забрать кого-нибудь не решается, потому что понимает, что позаботиться не сможет. Зато сможет подарить хотя бы немного ласки и счастья брошенным существам, которых точно так же сломали.

***

Пригород встречает ещё более леденящим ветром и запахом весенней сырости. Лай собак, приветствующих воскресных гостей, вгрызается прямо в уши, привыкшие к тишине квартиры. Чимину в принципе всё равно, какую собаку осчастливить прогулкой — он слишком редко бывает в приюте, чтобы к кому-то по-настоящему привязаться. Поэтому выбирает пятнистую дворняжку с тёмными глазами, чуть блестящими на чёрной морде. Имя на табличке — Уно. Чимин усмехается с клички, данной в честь карточной игры, и говорит: — Ну что, Уно? Готов прогуляться? — Собака радостно виляет пушистым хвостом, реагируя на ласку в голосе, и выбегает, стоит ему открыть калитку. Местный волонтёр сразу ловит, слегка тянет за ошейник к себе и цепляет поводок, передавая его затем Чимину. — Вас давно не было, — говорит паренёк, улыбаясь и ласково почёсывая Уно за ушком. — Я много работаю, — почти не врёт Чимин, принимает поводок и слегка склоняет голову в жесте уважения. Он действительно уважает людей, которые помогают животным. Животные сами себя защитить не могут, а страдают чаще всего именно из-за людей. Отвращение волной проходится по коже, чуть покалывая. Неприятно. Чимин передёргивает плечами, стараясь сбросить негативные ощущения, и движется к лесу, торопясь за почти что бегущим к свободе Уно. Пёс, хоть и запертый в клетке, Чимину кажется свободнее него самого. От отвращения, ненависти и предрассудков. От чужого мнения и социального статуса. Чимин думает, что был бы не против в следующей жизни родиться псом. Погружённый в раздумья, он не замечает, как Уно прибавляет скорость, а затем и вовсе резко выдёргивает поводок из его руки и уносится куда-то в неизвестном направлении. Плюс один в ненависти к себе — ещё только не хватало потерять и так бездомную собаку. Однако откуда-то сбоку слышится радостный собачий визг и хриплый голос, зовущий пса по имени. — Уно! Малыш, соскучился, да? Я тоже, мой хороший. Приятный смех прокатывается эхом в открытом пространстве. Он хриплый и до отвратительного жизнерадостный. Чимин так не умеет. Идёт на голос по гравийной тропинке и в сероватой тени всё ещё по-зимнему лысых деревьев видит парня, одетого в слишком чистенькую и новенькую одежду для прогулок с собаками по такой грязище. На нём широкая серая куртка, зауженные чёрные джинсы, облепляющие костлявые ноги, и белые кроссовки, уже изрядно запачканные собачьими следами. Он невысокий, но из-за одежды кажется крупнее, чем есть на самом деле. Бини скрывает отросшие светлые волосы, чуть закрывающие такое же бледное лицо. Он выглядит… мило? Особенно со своей открытой улыбкой во все тридцать два и морщинками во внешних уголках глаз. Счастливый и открытый для этой жизни. Так Чимин тоже не умеет. — Уно… — тихо произносит он, обращая на себя внимание парня, но не собаки. Собака радостно трётся о его джинсы, оставляя на них белые полосы шерсти. — О, это вы сегодня с Уно гуляете? Сбежал? Извините, просто я довольно часто с ним гуляю, он меня узнал, вот и подбежал. — Незнакомец поднимает поводок с земли и звонко смеётся снова, когда Уно пытается облизать ему лицо. — Меня зовут Мин Юнги, — говорит он, протягивая Чимину поводок. Голос пробирается под ворот куртки мурашками — глубокий, приятный. — А вы знаете, что собаки очень быстро привязываются, и каждый раз, когда вы уходите, они думают, что вы никогда не вернётесь? А вот это Чимин умеет. Опускать с небес на землю и пропитывать всё вокруг себя липким вакуумом. Мин Юнги больше не выглядит радостным. Он выглядит раздавленным.

***

Мин Юнги — прилипала. Именно так думает Чимин, когда тот принимается ему объяснять — как дитю малому, разжёвывает и в рот кладёт, — что он очень хотел бы завести собаку, а Уно вообще лучший пёс на свете, что он сейчас переезжает на новую квартиру — свою, у него ремонт, а на съёмную нельзя с животными. Мин Юнги — болтливый до невозможности. Его, кажется, ничуть не заботит односторонняя беседа и молчаливый Чимин. А потом каким-то образом они уже гуляют вместе — Чимин с Уно и Юнги с каштановым таксёнышем Бемби. Юнги всё так же болтает и язык почему-то ещё не стёр до крови, он много и открыто улыбается, и голос у него всё такой же непонятно приятный. Чимин сам не замечает, как начинает отвечать — сначала односложно и тихо, а потом уже развёрнуто. Рассказывает, что переехал из Пусана, чтобы учиться в университете, что любит читать и пробовать готовить новые простенькие рецепты из того, что есть в холодильнике, рассказывает пару нелепых случаев из жизни, чем снова вызывает этот смех. Он пронизывает тело волной приятного тепла, и Чимин понимает, что он у-лы-ба-ет-ся. С непривычки немного больно, потому что, оказывается, он улыбается уже минут десять, слушая непрерывную болтовню Юнги. Юнги работает психологом в детском доме, хотя детей особо не любит. Точнее любит, но только «своих». Минут пятнадцать пересказывает забавные истории из его практики, опять улыбается до одури счастливо и смеётся радостно, вызывая тем самым у Чимина в груди тупую ноющую боль — прямо под рёбрами. Потому что он всё ещё так не умеет. Каким-то образом оказывается так, что Юнги вызвался его подвезти, а Чимин не отказался, точнее не выразил явного несогласия. Поэтому, когда они подъезжают к его дому, он немного мнётся, прежде чем открыть дверь. Бурчит «спасибо» и смущённо как-то — непривычно для себя — улыбается. При этом чувствует, что как будто давится этой самой улыбкой, и тут же его лицо принимает привычное отрешённое выражение. — Ты милый, — говорит Юнги. — У тебя красивая улыбка. Чимин обмирает и чувствует накатывающую волнами панику. Юнги тепло улыбается, а он абсолютно не знает, куда деть руки, ноги, куда деть себя — из этой машины, из этого города, с этой планеты. Потому что Мин Юнги улыбается, а Чимин разбивается.

***

Он борется с тревожными мыслями ровно неделю. Паника отступает, как только за ним закрывается дверь квартиры, но полное непонимание происходящего всё ещё остается. Всё ещё сбивает с толку. Мин Юнги, как весёлая собачонка, хвостиком перед ним виляет и словно говорит: давай дружить, давай дружить, давай дружить. А Чимин так не умеет. У него вообще нет друзей. Он не умеет общаться, не знает, о чём разговаривать, но с добреньким Юнги всё выходит само собой. Это злит. И интригует. И вызывает приступы тревоги. Он не борется. Он купается в тревожных, унылых мыслях, катается, словно в масле. Он так привык. Раз за разом прокручивает встречу в голове, пытаясь найти подвох. Любопытство побеждает, и в следующее воскресенье он снова в приюте. Он снова гуляет с Уно, Бемби и до одури улыбчивым Мин Юнги. Задаётся вопросом, что именно в этой жизни его так обрадовало, что он аж блестит, как начищенная монета. В голове всплывает предположение, что Юнги что-то употребляет, но Чимин сразу же отбрасывает его. Не потому что внезапно становится доверчивым придурком. Просто понимает, что работников детдома проверяют на наркотики. — Как ты всё время такой радостный? Это пиздец странно. — Чимин не невоспитанный. Просто прямолинейный. Юнги тускнеет, как лампочка при скачке напряжения, но потом опять улыбается. — А ты почему такой грустный? — спрашивает. — Страдаешь от депрессии? Пессимист? — Я не пессимист, — почти не врёт Чимин, скомканно игнорируя первые два вопроса. Лавировать, ускользая от неловких разговоров, — это его суперспособность. — И не пробуй на мне эти свои штучки для психов. — Я не работаю с психами. — Теперь Юнги выглядит раздражённым, а Чимин и рад, что выбил настоящие эмоции. Живые, неподдельные. Наконец-таки отрицательные. Юнги недовольно уходит вперёд, о чем-то миленько воркует с Бемби, возвращаясь в своё обыденное жизнерадостное состояние. На него поглядывает уже понимающе — раскусил. Чимин не удивлён — ну да, у него работа такая — лезть в башку. — Не перекладывай на меня свою тревожность, — наконец произносит Юнги. — И не отбирай у меня мой оптимизм. Мне на работе пиздеца хватает. Юнги имеет в виду то, что говорит, но Чимин слышит: ты не нужен мне такой бракованный и неправильный. Надежды тухнут — то ли, как лампочка, то ли как рыба, волной выброшенная на берег. И задыхается так же. И сказать ничего не может.

***

Ещё Чимин выясняет, что Юнги не умеет злиться долго. То ли у него, как у ребёнка пятилетнего, не хватает оперативной памяти, чтобы все обиды упомнить, то ли просто отходчивый. Улыбается снова ослепительно, хохочет заразно над собаками, извалявшимися в грязи, и Чимин подхватывает — тоже немного скрипуче и высоко смеётся. Потом неловко заминается с непривычки, но на улыбку Юнги отвечает, пряча лицо в объёмном вороте куртки. В конце прогулки Юнги говорит, что закончил ремонт и хочет поехать в зоомагазин, чтобы купить всё для Уно, а, как получится, забрать его. Чимин снова не понимает, каким образом оказывается в его сером внедорожнике, но понимает, что это может войти в привычку. Думает, что Юнги, наверно, что-то типа рыцаря, посланного спасти заточённую принцессу. Но что если принцесса не хочет, чтобы её спасали? В магазине он в основном молчит, потому что Юнги и так уже выяснил, что конкретно необходимо собаке для жизни в квартире. Они только обсуждают, какую игрушку лучше выбрать, и останавливаются на смешной расплющенной белке с длинным хвостом — чтобы играть в тянучку. Когда они едут обратно в приют, Чимин всё-таки ловит своё отражение в зеркале заднего вида и наскоро отводит взгляд. Неловко сжимает побелевшими пальцами колени и нервно кусает губы. — Что-то не так? — спрашивает Юнги. — Не люблю ездить в машинах, — почти не врёт Чимин.

***

Уно, кажется, так же ничего не понимает, как Чимин. Они вместе не понимают, как Юнги начал занимать так много места в их жизни. И они вместе не понимают, как оказываются на пороге его квартиры в новостройке. Чимин замирает, держа поводок нетерпеливого Уно, пока Юнги ищет ключи по карманам. Чувствует знакомую ватность в теле и дрожь в коленях. Он серьёзно собирается сделать это? Войти в чужую квартиру? В которой стопроцентно есть зеркала? Во рту пересыхает, а из помещения как будто выкачали весь воздух. Юнги распахивает дверь, наконец найдя ключи. Чимин распахивает глаза от ужаса. Но Юнги не видит, Юнги быстренько отцепляет Уно с поводка, похлопывая его по боку, пропускает в квартиру, но держит за ошейник и ведёт сразу в ванную. — Сейчас мы тебя помоем, дружок, — говорит он. — И можно будет носиться по квартире. Чимин входит в квартиру, но чувствует себя бараном, которого ведут на заклание. Оглядывается настороженно, но чуть выдыхает, не найдя ни одного зеркала в прихожей. Стаскивает с себя куртку, но напряжение и тревогу снять с себя не выходит. Он ненавидит новые места, ненавидит, потому что не знает, где будет поджидать опасность. Но когда Юнги спрашивает: «поможешь?» кивает часто, как болванчик. Стискивает кулаки, ногтями впиваясь в кожу, сжимает зубы и идёт в ванную за Юнги. Уно, кажется, понимает, что его ждёт экзекуция, и пытается вырваться, но Юнги держит крепко, а Чимин захлопывает за собой дверь, отрезая путь к побегу. Они затаскивают скулящего пса в ванную, Юнги аккуратно включает воду, чтобы не испугать его ещё больше, регулирует температуру и передаёт лейку душа Чимину. — Подержи. — Он стаскивает с себя объёмную худи, а Чимин пытается оттащить взгляд от его тела. Руки с тёмными нитками вен, просвечивающих сквозь тонкую кожу, с длинными — не то, что у него самого — пальцами, худой торс с плоским животом, ярко выделяющиеся пятнами соски и белёсый шрам от операции по удалению аппендицита, выглядывающий из-под джинсов с чертовски низкой посадкой. Чимин отвлекается на мысль о том, как они не упали с него, и не замечает протянутую руку. — Подай шампунь, он в пакете на стиралке. — Юнги забирает лейку, а Чимин заторможенно тянется к стиральной машине, на ощупь находит шампунь и передаёт Юнги. Уно, притихший, видимо осознав, что мучений ему не доставят, сидит спокойно и смотрит как будто понимающими глазами. Юнги смеётся, когда Уно всё же через несколько минут пытается вылезти из ванной, карабкаясь мокрыми лапами, и Чимин снова чувствует, как болит лицо. От улыбки. Успешно вымытый и даже чуть подсушенный полотенцем Уно вылетает из ванной, когда дверь наконец открывается, и несётся осматривать квартиру, которая теперь будет его домом. Чимин осматривается вместе с ним — такой же настороженный, но необъяснимо радостный. От этого в груди странно — вроде тепло, а вроде бы и щемит противно. Сжимается в страхе. Они пьют чай, и Чимин разглядывает светлую кухню. Всё в молочно-кофейных тонах, такое гладкое и красивое. Тут можно приятно проводить время, а не прятаться от всего мира. Тут можно сидеть с друзьями довольно большой компанией, пить вино из красивых бокалов или чай из расписных кружек. Юнги как обычно болтает обо всём на свете в своей по-детски невинной манере, может, это метод забраться в голову такой? И Чимин думает, что у Юнги, кажется, получается. Он не строит отчуждённую морду, не пытается откосить от разговора — просто слушает. Ловит волнами по телу расходящееся тепло от голоса, и грудь спирает уже не от страха, а от непонятной, необъяснимой… нежности? От этого становится неловко и неудобно, хочется оттолкнуть, хочется выбежать на улицу, в темноту, и вдохнуть, наконец-то, полной грудью. Он понимает, что весь день провёл вне своего убежища и что это кажется до глупого нормальным. Он привыкнет, а потом опять обожжётся. Потому что он неправильный, дефектный, потому что ему хочется раскрыть объятия навстречу непостижимому теплу, но он знает, что ошпарится. Юнги — солнце, но если подойти близко, оно сожжёт дотла. А Чимин — зияющая пустота, наполненная только страхами и неуверенностью. Это всё лишнее. Задумавшись, он пропускает какой-то вопрос, который задаёт ему Юнги, и тот зовёт: — Чимин? — М-м? — тянет он неуверенно, опуская взгляд на руки, сложенные на столе. — Говорю, не хочешь сходить куда-нибудь вместе? — повторяет Юнги и в лицо заглядывает. Цепко рассматривает, снова в голову лезет своими этими пронизывающими тёмными глазами. — Что?.. — Чимин явно тормозит, это ему несвойственно. — Ну… я приглашаю тебя. На свидание. Кажется. — Юнги с каждым словом выглядит всё менее уверенным. Чимин чувствует себя так, как будто внутренности разорвало гранатой. Грудь снова болит, ладони потеют, в горле тугой ком — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Это как будто ты тонешь. Грудь горит, лёгкие спазмически сжимаются, глотку сдавливает. Но ты не дышишь. — У меня эйсоптрофобия. —Надломленно. Потому что вдох будет последним.

***

Юнги выглядит глупо, сложивший губы в немой букве «о» и часто моргающий в недоумении. Но Чимин чувствует себя глупее… — Это когда ты… — начинает объяснять он. — Боишься смотреться в зеркало, я знаю, да. Я клинический психолог, Чимин, — перебивает Юнги и нервно ведёт плечами. — Но, эм, как это выражается? Когда это началось? — Он сыпет вопросами в своей излюбленной манере, а Чимин будто сам сыпется. Он вздыхает. Грудь понемногу отпускает. — Я… я избегаю отражающих поверхностей, у меня нет зеркал. — Грудь отпускает сильнее, и он уже почти может нормально дышать. По крайней мере Юнги пока что не выгнал его. — Я не люблю выходить из дома и вообще не люблю быть в обществе. — У тебя социофобия? — Юнги то ли спрашивает, то ли утверждает. — Да. Наверное? Я не знаю. — Так вот почему у тебя вечно такое гнездо на башке. — Видно, что Юнги не пытается шутить, а просто озвучивает первое, что приходит в голову, пытаясь осознать ситуацию. Он неловко прокашливается. — Прости. Так… в чём ещё это выражается? И, если можно, почему?.. Чимин пытается вдохнуть, но получается откровенно рвано. Юнги, заметив нервное состояние, хочет положить свою ладонь на его с силой сцепленные руки, но останавливает себя и лишь легонько касается кончиками пальцев, а потом сразу убирает руку. — Мне сложно принять себя, — пытается смягчить свои «ненавижу» и «тошнит от себя» Чимин. — Это со школы. Я поэтому учусь на заочном. И сходить мне никуда не захочется. Ни с тобой, ни с кем-то другим. Вот так просто. Обрубить. Оторвать, как корку на чуть зажившей болячке. — Эм, а ты пробовал поговорить с… — Я не был у психолога. Я знаю, что нужно, но не могу себя заставить. — Почему? — Юнги откидывается на спинку стула, складывая руки на груди, как будто в защитном жесте. Хотя защищаться нужно Чимину. Он мог бы объяснить, что у него нет ни денег, ни желания открываться незнакомому человеку, но говорит: — Я не уверен, что хочу об этом всём говорить. — Юнги кивает, как будто не ему, а своим собственным мыслям. — Я, наверно, пойду. Извини, — бросает Чимин, вставая и двигая стул обратно к столу. — Чимин, — зовёт Юнги, и Чимин поворачивается, уже стоя в дверном проёме. — У меня есть друг — Хосок, — он занимается такими случаями. Он сейчас пишет диссертацию, и, я думаю, что он мог бы помочь тебе… бесплатно. — Юнги заминается, но всё же говорит, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Он правда очень хороший специалист. Да и в конце концов, если тебе не понравится, то всегда можно закончить… Можно… можно я дам ему твой номер, если… ты не против? — Обычно уверенный и разговорчивый Юнги выглядит сейчас сжавшимся и напуганным. И Чимин знает, что будет только хуже. Юнги — солнце, но чёрная дыра и его поглотит. Но он почему-то, сжав губы, кивает. Диктует свой номер, а Юнги вбивает его в телефон и сразу звонит, говоря: — Вдруг ты захочешь мне позвонить… — Я не захочу, Юнги. Вот так просто. Обрубить. Юнги как будто сжимается ещё сильнее, припечатанный отказом. Обстановку разряжает Уно, наконец-то осмотревший всю квартиру. Он врывается на кухню, врезаясь боком в бедро Чимина, отчего тот смешно вскрикивает, а Юнги усмехается. Кажется, его оперативная память обнулилась или же он действительно не злопамятный. Он спрашивает аккуратно: — А мне можно… позвонить? Или… написать… как-нибудь. Чимин усмехается не особо-таки весело и кивает. Салютует рукой в прощальном жесте и, не оборачиваясь, выходит из квартиры.

***

Чон Хосок звонит через пару дней. Приятным голосом, в котором слышится улыбка, сообщает, что Юнги дал ему номер Чимина, и предлагает встретиться. На любой комфортной территории. Хосок — располагающий, по таким сразу заметно, что они работают с людьми и к каждому могут подобрать свой ключ. Чимин отвечает всё ещё односложно и с неохотой, но всё-таки соглашается. От одной встречи ведь ничего не будет. Он решает, что лучше всего им встретиться в кабинете Хосока, а тот сразу предупреждает, что подготовит помещение и убёрет оттуда вещи, которые могут помешать. Кабинет в скандинавском стиле выглядит до жути модным, как и Хосок в его белоснежных брюках-палаццо и белоснежной футболке. Он выглядит, как звезда из какого-то телешоу, а не как психотерапевт, и это хотя бы немного, но отвлекает. Позволяет выдохнуть. Он выглядит располагающе, улыбается широко и по-доброму. Рассказывает о себе, о том, что уже работал с пациентами, страдающими от разного рода фобий. — Ты не против начать сессию? — спрашивает он, когда Чимин усаживается в огромное мягкое кресло, обитое белой кожей. Чимин кивает, складывая руки на коленях и внутренне сжимаясь. Хосок говорит, что фобии — это нормально, но они мешают полноценной жизни. Говорит, что они найдут вместе деструктивные установки и устранят их. Задаёт вопросы о том, как это началось, выкладывает перед ним несколько распечатанных тестов и терпеливо ждёт, пока Чимин их заполнит, с подбадривающей улыбкой, всё ещё широкой и занимающей как будто всё лицо. Первым домашним заданием становятся аффирмации и комплименты два раза в день самому себе. Хосок предлагает начать прямо сейчас и с малого. — Ну, эм, у меня неплохой нос. Он не кривой и довольно маленький. — Чимин чувствует, как лицо полыхает. — У тебя красивый нос, — посмеивается Хосок и хвалит его за хорошую попытку. Он говорит, что скупиться на комплименты себе не стоит, а если он будет говорить себе, что он красивый, умный и вообще самый лучший и у себя единственный, то в конце концов поверит в это. Говорит, что все люди разные, а стандарты красоты нам навязаны для того, чтобы мы всю жизнь им пытались соответствовать. — Но это невозможно, — заканчивает Хосок.

***

Сеансы продолжатся три месяца, и Чимин терпеливо ходит в до боли светлый кабинет светлого Хосока по три раза в неделю. Спит по восемь часов в сутки, потому что оказывается, что сон и питание тоже важны для выздоровления. Хосок отказывается от гипноза в лечении, потому что говорит, что Чимин может перебороть свои страхи осмысленно, проработав их шаг за шагом. И Чимин борется. Хвалит себя утром и вечером, убеждает, что зеркало — это обычная вещь, которая не может сделать ему ничего плохого, фотографирует окружающую обстановку. Использует техники глубокого дыхания, когда чувствует нарастающую тревожность, выбирается в магазин и в парк днём, а не вечером. Хосок предлагает концентрироваться на приятных вещах и словах в его адрес, и Чимин вспоминает все слова похвалы от родителей и комплимент от Юнги в первую встречу, когда тот сказал, что у него красивая улыбка. С Юнги они практически не общаются, потому что Чимину сейчас вредны резкие смены обстановки, но кадры, которые он делает, он иногда кидает Юнги, в ответ получая очередную порцию смешных фоток Уно, Юнги с Уно, их совместных ужинов и детей с работы Юнги. Юнги пишет, что ждёт встречи с нетерпением, но всё понимает. В один из сеансов Хосок притаскивает откуда-то большую продолговатую коробку и говорит, что это зеркало и оно должно быть у Чимина. Чимин потерянно ёрзает в кресле и чувствует, как грудь сжимает, но понимает, что уже не так сильно, как раньше. Из-за выходов днём он уже несколько раз видел себя в отражении окон автобусов и зеркалах в магазине. Он, конечно, отворачивался сразу же, но всё равно замечал, что цвет кожи стал здоровее. Он следит за питанием и сном с той же прилежностью, с которой записывает пометки на полях в книгах, и чувствует, что старание приносит плоды. Дома распечатывает коробку и глубоко дышит перед тем, как развернуть зеркало. Он смотрится в него утром и вечером по несколько секунд, а потом минут, повторяя комплименты себе и аффирмации, учится хотя бы переваривать своё отражение. Хосок находит фотографа. Говорит, что тот сделает самые лучшие фотографии, на которых Чимин точно влюбится в себя. Чимин настроен скептически, но всё-таки, помявшись, соглашается. Они работают в приглушённом свете, фотограф подробно объясняет ему, как встать или сесть, куда девать руки и ноги, которые по-привычному не слушаются. Он приветливый и мягкий, с тихим голосом и поддерживающей улыбкой. Он присылает фото через неделю, и Чимин пытается узнать себя. Ретуши минимум, но он выглядит… хорошо. Одетый в свободную молочного цвета рубашку, оголяющую грудь и рваные светло-синие джинсы, обтягивающие бёдра. Подумав немного, он выбирает ту, что больше всех понравилась, и отправляет её Юнги. Нервничает, ощущает дрожь в конечностях и проверяет телефон бесконечное количество раз, прежде чем через три минуты получает ответ: «ты очень красивый. выглядишь потрясающе». В голове это звучит хриплым, мягким голосом Юнги, и внутри теплеет. Он решается и скидывает ещё несколько фоток, получает в ответ приятные слова и кучу смайликов. Юнги говорит, что Уно тоже очень понравились его фотографии и что пёс соскучился. «и я тоже». Сообщение горит на экране, а Чимин как будто горит внутри. Лезет в интернет, чтобы заказать себе новую одежду — в светлых и ярких тонах, более обтягивающую и открывающую участки кожи. Примерка перед зеркалом проходит удачно, хоть и не всё сразу. Он меряет по паре вещей в день, давая мозгу необходимые перерывы. Хосок запрещает действовать резко, чтобы избежать отката. Маме он тоже отправляет пару фоток, получает в ответ «ты у меня самый красивый, солнышко» и первый раз за последние пару месяцев долго не может уснуть и ворочается в ожидании нового дня и новых примерок. Зеркало всё ещё вызывает неприязнь, но Чимин постепенно привыкает к своему отражению. Поэтому вешает его в ванной, а себе заказывает новое, чтобы повесить на одинокий, так и торчащий в стене в прихожей гвоздь. Теперь он перед выходом в парк подбирает одежду, смотрится в зеркало и старается не оценивать, а воспринимать как факт. Четыре месяца проходят неожиданно быстро, для Чимина, привыкшего, что дни ничем не отличаются друг от друга, это необычно. Хосок сокращает количество сеансов до одного в неделю и предлагает ему встретиться с друзьями или же попробовать завести новых. Новых заводить не хочется, да и есть только один человек, с которым Чимин уже несколько недель хочет увидеться, но терпеливо ждёт разрешения врача. Сразу после сеанса Чимин прыгает в такси и едет в знакомую квартиру в хорошем районе, потому что они с Юнги утром переписывались и Чимин знает, что у него сегодня выходной. Юнги открывает не сразу, а когда это происходит, Уно выскакивает из квартиры и несётся по коридору к лифтам. Они кричат на него и ловят, вдвоём затаскивая в квартиру. Юнги причитает, что они сегодня гуляли два часа, но это неугомонное существо не даёт ему покоя. Чимин звонко смеётся, потому что ворчащий Юнги больше похож на старика, чем на своё обычное радужно-приторное состояние, а Юнги тушуется. Но улыбается и говорит: — У тебя красивый смех. Хочу слышать его постоянно. Наступает очередь Чимина неловко изучать пол и свои новенькие белые кроссовки на массивной подошве. Юнги наконец ведёт его по-настоящему изучать квартиру, спросив сначала, не против ли он. Чимин не против. Квартира красивая. Такая же светлая и гармоничная, как кухня. Такая же приветливая, как Юнги. Они сидят в гостиной, и Чимин рассказывает о своих сеансах с Хосоком, благодарит, кажется, раз десять, потому что наконец-таки начал дышать. Потому что в грудной клетке дыры больше не чувствуется — затянулась. Уно лежит на полу, прислонившись боком к ногам Юнги. Он спокоен и счастлив, потому что у него теперь есть дом. И Чимин понимает его. Потому что чувствует то же самое. Вспоминает, как сказал Юнги, что собаки быстро привязываются, но сам привязывается ещё быстрее. Юнги рад тому, что смог помочь. Он говорит много правильных слов и руку Чимина сжимает в своих ладонях — мягких, тёплых. Как он сам. Чимин чувствует, как его окончательно отпускает. Ему больше не хочется быть затворником, но здесь он бы заперся — в маленьком светлом мире Юнги, где хорошо и комфортно. Он чувствует порыв какой-то необъяснимой жадности — хочется закрыться тут и Юнги никуда не выпускать, чтобы так вот дарил тепло и непознанную ласку, чтобы так вот всегда гладил по рукам и по лицу, чтобы обнимал постоянно, прижимая к груди, чтобы говорил слова, от которых в груди сладко щемит, но не болит. Юнги, как весеннее солнце, всё вокруг заливает светом, и Чимин вдыхает в себя эти новые чувства и надышаться не может. Внезапно хочется всего и сразу, хочется забрать все улыбки Юнги — распихать по карманам и носить с собой, — а ему вернуть столько же своих. Он подумывает утонуть в этом тепле и знает, что сможет вдохнуть. — Хочешь сходить со мной на свидание? — спрашивает Юнги, выпуская его из объятий и заглядывая в лицо. — Хочу, — совсем не врёт Чимин. А ещё хочу утонуть в тебе.