Эйсоптрофобия

Чимин улыбается, разглядывая красивое четырёхзначное число. Пять тысяч. Уже целых пять тысяч человек подписались на его блог всего лишь за четыре месяца. У него никогда не было соцсетей. Разве что мессенджеры для связи с родителями, одногруппниками и Юнги. А тут целых пять тысяч незнакомых людей, следящих за его жизнью и разделяющих его мысли. Год назад он бы у виска покрутил, если бы ему сказали о подобном, и назвал бы этого человека сумасшедшим. Он пишет о себе, рассказывает о своей фобии и делится лайфхаками для принятия себя. Он всё ещё работает над этим, но оказывается проще, когда знаешь, что ты не один такой. Неудивительно, что это идея Юнги. Он просто однажды предлагает написать о своих достижениях, поделиться проблемами, рассказать свою историю. История находит отклик, и на сердце от этого тепло. Как будто ты не совершенно один в этом мире. Да, ты такой же, как и все, со своими загонами, страхами и комплексами. Травмы преследуют нас на протяжении всей жизни, оставляя незаметные на первый взгляд следы, неощутимо формируя личность. Твои черты характера — твои травмы. Поэтому Чимин закрытый, неприветливый, тревожный и избегающий. Кажется, единственное, чего у него не получилось избежать, — сумасшедшая влюблённость в Мин Юнги с его тёплыми улыбками, заразительным смехом, хитрыми глазами и огромным сердцем. Сначала Чимин думает, что всё как-то неправильно. Ну зачем он Юнги? Слабый и неуверенный в себе, разбитый и пугливый. Но Юнги говорит, что он сильный. Говорит, что он справится. И, кажется, впервые в жизни Чимин верит. Безусловно и безоговорочно. Просто так. Потому что Юнги так сказал, и этому не нужны доказательства. Потому что Юнги никогда не врёт. Юнги говорит, что он красивый, и этому Чимин тоже в конце концов верит. Учится любить своё отражение в зеркале. Сначала получается откровенно хреново. Он рыдает, закрывшись в ванной после того, как Юнги заставляет его рассматривать себя в зеркале. Верить — страшно. Того и гляди над ним сейчас рассмеются, издеваться будут. Но этого не происходит. Юнги не смеётся, а Чимин выпускает на волю рвущуюся из груди истерику. Кричит Юнги, чтобы отвалил со своими психологическими приёмчиками и катился на все четыре стороны. Отталкивает со всей силы, которую удаётся собрать в ослабевшем теле. Убегает в ванную, запирается и мешком оседает на пол у двери, обнимая колени, уткнувшись в них лбом. Рыдает громко и надрывно, потому что верить — хочется. Но не можется. Не получается никак. Хочется верить, что у Юнги взаправду. И какая-то часть Чимина, кажется, готова сдаться в эти тёплые и нежные руки, потому что в Юнги хочется утопиться. Настолько Чимин боится дышать от своих эмоций к — казалось бы — чужому человеку. Он никогда никого не впускал в свою жизнь, никогда не доверял настолько. Но другая часть, та, что отравлена взрослой жизнью, сдаваться не собирается. И он ненавидит себя за это ещё пуще прежнего. От этого слёзы льются только сильнее, и он тихонечко подвывает, шмыгая носом. Юнги не несётся за ним, сломя голову. Даёт время прореветься, собраться с мыслями. Потом тихонько шагает к двери и падает под ней, упираясь спиной. — Чимин-а, — тихо тянет он. Слышно, что устал. Голос безысходный и чуть надломленный. — Почему ты так относишься ко мне? И Чимину от этого ещё херовей. Утопиться теперь хочется не в Юнги, а в толчке. Да так, чтобы не увидеть никогда пронизывающего осуждением взгляда. Но Юнги продолжает: — Почему ты настолько не уважаешь мой выбор? Почему не можешь хоть на минуту посмотреть на себя моими глазами? Ты для меня идеальный. И я просто хочу, чтобы ты относился к себе так же, как я отношусь к тебе. В нём что-то ломается. Прорывается через сжатую в страхе грудную клетку и переполняет голову. Он замирает, надсадно хнычет в последний раз, резко вскакивает, рукавом толстовки утирая слёзы, и открывает дверь — так же резко. Юнги от этого падает на спину прямо к его ногам. А Чимин ни на секунду не удерживается, руки протягивает, на колени оседает и к себе тащит, чуть не заваливается назад, но удерживается на ногах, сжимая Юнги так, что у того, кажется, хрустит позвоночник. — Я, кажется, люблю тебя? — шепчет. То ли спрашивает сам у себя, то ли утверждает, раздавливая наконец свою нелюдимую и недоверчивую тёмную сторону. — Сильно. Честно. Юнги сначала замирает, каменеет в его руках, но потом успокаивающе гладит по спине и мажет губами куда-то в шею. Еле слышно шепчет: — Я знаю, Чимини. Только оставь в своём сердце место и для себя, ладно? Пожалуйста. И Чимин никогда не чувствовал себя таким важным. По-настоящему. Взаправду. Со временем становится проще. Не скажешь, что идеально, но легче — однозначно. Плохих дней всё ещё чуть больше, чем хороших, но в хорошие Чимин действительно любуется собой и ни капельки не пугается. В хорошие дни и от зеркала отлипать не хочется, особенно если Юнги подходит сзади, крепко обнимает за талию и всем телом прижимается. Иногда это минутные объятия по вечерам после тяжёлого дня на работе или учёбе. Иногда Юнги горячо шепчет ему в ухо то, от чего Чимин покрывается пунцовыми пятнами. Руки Юнги гладят и сжимают, а губы путешествуют по шее и плечам. Он жмётся и притирается, языком обводит изгибы шеи, уши, ключицы. А Чимину многого и не нужно — он плавится мгновенно, почти физически ощущая себя лужей, растекающейся по полу, сахарной ватой — мягкой и податливой. И это всё ощущается правильным. Но это тоже приходит не сразу, потому что сначала Чимин от прикосновений сжимается весь и замирает мышью, которую загнали в угол. Но Юнги не охотник и жертвой его не воспринимает. В доверие втирается методично и шаг за шагом. Преодолевает стены, которые строились годами, тактично и непринуждённо, если не сказать профессионально. Он называет это профдеформацией, а Чимин — человеколюбием и заботой. Поэтому позволяет их отношениям развиваться постепенно и закономерно. Поэтому со временем по прикосновениям Юнги тоскует, и сам ластится, встречаемый тёплыми улыбками. И это так правильно — стоять перед зеркалом прямо в прихожей и разглядывать себя и Юнги. Взгляд Юнги, от которого колени слабеют, руки Юнги на своём теле, нос и губы Юнги, зарывающиеся в его шею и плечо, своё лицо — до одури счастливое и оттого красивое. Его волосы теперь — светлые и короткие, и чёлка не падает на глаза, закрывая застенчивые и чертовски довольные взгляды. В хорошие дни он не думает о том, как выглядит для Юнги, когда тот нависает сверху, плотно вжимая в кровать горячим телом. Не думает о складках на животе и том, что бёдра кажутся толстыми, потому что Юнги нежно проводит по ним рукой, оглаживает, сжимает, дышит тяжело с тёмными глазами, в которых плещется столько тепла, любви и желания, что Чимин тонет и задыхается горящими лёгкими. Ему этого как будто слишком много и мало одновременно, и он хватается за Юнги, как за спасательный круг, то ли в надежде всплыть, то ли утонуть вместе. Дышит и не может надышаться, втягивает носом запах Юнги — знакомый, уже привычный, полюбившийся, — руками гребёт в попытках схватиться покрепче, сжимает предплечья, обводит спину ладонями, впивается в кожу, оставляя белеющие следы, зарывается в волосы и тянет, тянет, тянет, чтобы ближе, чтобы сильнее. Рвётся к лицу губами, чувствует на них горячее дыхание, и сам в рот Юнги задыхается, пытаясь накачать лёгкие необходимым кислородом, потому что воздуха не хватает, его как будто совсем не осталось от переизбытка эмоций. А Юнги целует — медленно и тягуче, наваливается сильнее, мажет губами по губам, по носу, по скулам и линии челюсти. В такие моменты Чимин забывает о всех своих проблемах, проживая мгновение на полную. Проживает эмоции, падает в них, как в пропасть — радостно и с разбега. И потом, когда Юнги лежит рядом, прижимая к влажной от пота груди и гладя по волосам, Чимин знает: хорошие дни случаются. Но плохих — больше. *** И сегодняшний — не исключение. В плохие дни он прокручивает в голове свои страхи. В плохие дни он отталкивает Юнги. Только Юнги плевать хотел. Юнги звонит Чон Хосоку и записывает его на приём. Юнги говорит, что он самый красивый и самый лучший. Чимин слышит это всё как будто сквозь толщу воды, лишь задворками сознания улавливая тёплый голос Юнги. Сегодня он получает очередной комментарий в своём блоге, только этот не хвалит его, в нём нет слов поддержки или пересказа собственной травмирующей истории. В нём написано: «если ты жирный или страшный, то просто сходи к косметологу и перестань жрать». И Чимин правда перестаёт. Отказывается от завтрака, хотя в двенадцать желудок, отвыкший от подобных потрясений, просит еду. Отказывается от обеда, сделав себе только кофе с обезжиренным молоком. Отказывается от ужина, заявив Юнги, что не дождался его и уже поел. Желудок предательски урчит, но Юнги не слышит. Чимин тихонько плачет в душе, но потом выдыхает, берёт себя в руки и уговаривает держать лицо. Избегает смотреть в зеркало в ванной, и хорошо, что оно запотело. Улыбается, входя в спальню, целует Юнги, залипающего в очередную книжку о психологии подростков, и упорно делает вид, что спит. Заснуть не сразу, но получается, потому что в итоге он уверяет себя в том, что завтрашний день будет хорошим. Утром от еды не отказывается, потому что убеждает себя в том, что организм сам лучше знает, что ему нужно. Но настроение всё ещё испорчено, что не скрывается от Юнги. — Чимини, всё хорошо? — спрашивает он, оставляя лёгкий поцелуй на щеке. Чимин хмурится, но машет головой неопределённо. — Хочешь, чтобы я позвонил Хосоку? Чимин замирает, не донеся палочки до рта, улыбается немного вымученно и всё же кивает. Они не виделись с Хосоком уже три недели — он сам справлялся с плохими днями и непонятным самочувствием, но Хосок всё такой же — улыбающийся на пол-лица, яркий и самоуверенно красивый. Ещё он внимательный, потому что от него не ускользает слегка нервный взгляд Чимина, брошенный на зеркало мимоходом. Хосок усмехается понятливо и спрашивает, присаживаясь на кресло: — Поделишься? И Чимин делится. Рассказывает про круглые циферки в своём блоге, про то, как они с Юнги ездили в пригород в прошлые выходные, про злой комментарий на своей страничке и про то, что тот временно, как он надеется, отбил желание нормально питаться и смотреться в зеркало. Хосок задумчиво кивает и говорит: — Твоя зелёная толстовка такого отвратительного цвета. Некрасиво. — Хосок-хён… — Чимин вообще ничего не понимает, у него и в помине нет зелёных толстовок, да и у Юнги тоже. — Но на мне серая толстовка. Я ничего не понял. — Закрадывается мысль, что Чон Хосок уработался и ему пора в отпуск. Чимин выгибает бровь и выжидательно смотрит. — Ну вот именно, — говорит тот с таким лицом, будто тут всё очевидно. Но Чимину совсем не очевидно. — Ты же не поверил мне, потому что знаешь, что твоя толстовка серая. Почему тогда веришь людям в интернете, которые пишут всякие глупости? — Э-эм, ну… — Он даже не знает, что сказать, просто пялится недоуменно. — Понимаешь, у тебя тут есть выбор. Ты либо веришь всему, что тебе говорят всякие идиоты, прокручиваешь это в голове и занимаешься самоуничижением. — Хосок делает паузу, выжидательно смотря на Чимина. Тот кивает. — Либо, как универсальный солдат, приходишь в боевое состояние, мобилизуешь своё здравомыслие и чужие «советы» и комментарии на свой счёт не воспринимаешь. — Он снова дожидается неуверенного кивка и продолжает: — Чимин, уверенный в себе человек не будет писать гадости, у него и мысли такой не возникнет. А вот закомплексованные и обиженные люди — вполне. Понимаю, что сложно перестроить своё мышление от одной фразы из разряда «не обращай внимания», но это просто факт, который нужно постараться понять и прочненько уложить в голове. Чимин усмехается. С Хосоком говорить всегда просто. Этот человек умудряется совмещать в своей речи профессиональную лексику, слова, понятные каждому, и забавные обороты речи, отчего чувствуешь себя непринуждённо, словно говоришь с другом. Кстати, друзьями они не становятся, несмотря на то, что Хосок и Юнги очень близки. Чимин намеренно избегает их встреч и как можно меньше вдаётся в подробности личной жизни своего психотерапевта, чтобы им он и остался. Иначе придётся искать нового. Это трудно и физически из-за нехватки времени, и психологически из-за страха испытать откат и снова вернуться к тому, с чего он начал. Тем более, что от денег Хосок упорно отказывается, хотя и Чимин, и Юнги предлагают не раз. — Это сложно, — наконец выдаёт Чимин. — Я всю жизнь обращал внимание на чужое мнение. Точнее, зависел от него. — Проще поверить, когда про тебя говорят плохое, чем хорошее, да? — У Хосока по лицу расплывается понимающая, поддерживающая улыбка. Этот человек даже дьявола в аду очарует, кажется. Выслушает так же жалобы на грешников, улыбнётся ничуть не заискивающе, а по-доброму, проникновенно, расскажет пару глупых историй и заразительно посмеётся над ними, чтобы расположить к себе окончательно. Чимин не чувствует себя униженным или обиженным, он чувствует себя понятым. Поэтому кивает, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — У меня есть пример из жизни, — говорит Хосок, дожидается кивка и продолжает: — Был у меня одноклассник, шутил часто над всеми, весёлый парень в общем. Но совершенно не видящий грани между шуткой и оскорблением. Так вот однажды он сказал, что я зря улыбаюсь с зубами — они, мол, лошадиные. Да и улыбка у меня в общем-то отстойная. Разве я перестал улыбаться так, как улыбался всегда? — Он смотрит на Чимина, ожидая реакции, и продолжает, получив отрицательное мотание головы: — Я просто видел его зубы — они были абсолютно кривые, один зуб даже торчал над другими. — Чимин удивлённо слушал. — Вот тогда, в шестом классе, я и понял, откуда берётся весь этот негатив. Из собственных комплексов. Чимин никогда не смотрел с этой стороны на комментарии о внешности. Да, они с Хосоком не раз касаются этой темы за те полгода, что Чимин его посещает, но настолько жизненных примеров — личных — тот не приводил. Он знает, что ещё долго будет обращать внимание на чужие слова о себе, знает, что в глубине души каждое заденет его и обидит. Но дышать в который раз становится легче, и теперь у него есть понимание, как справляться. Он просто будет думать о кривых зубах мальчишки, что когда-то попытался обидеть Хосока. Он усмехается собственным мыслям, но потом погружается в слегка грустную задумчивость о том, что ему хотелось быть хоть чуть-чуть уверенней, как Хосок. Или Юнги. Тот вообще непрошибаемый. Мин Юнги невозможно задеть или унизить, кажется. Человек полностью на своей волне, доступной только людям, полностью проработавшим травмы детства и перешедшим в позицию «взрослый». Сначала это Чимина напрягало, может, потому что и правда завидовал. Но теперь он влюблён и в эту черту Мин Юнги. Он выходит из кабинета Хосока повеселевшим, с разумом, очищенным от негатива предыдущих дней. Да, это, скорее всего, временный эффект, но какой приятный. Как только дверь закрывается за Чимином, Хосок берёт в руки телефон. Ищет в контактах Юнги, подходит к окну, видит удаляющегося Чимина и жмёт на вызов. — Что-то случилось? Чимину плохо? — раздаётся в трубке взволнованный голос буквально спустя пару гудков. — А-айщ, Юнги-хён, ты мог бы хотя бы здороваться! — возмущённо восклицает Хосок, взмахивая рукой в воздухе. — Ой, ну всё, не буянь, Хосок-а, — голос сразу расслабленный и с каплей привычной издёвки, — чего надо? — Хосок молчит, не зная, как правильно сформулировать мысль, чтобы не получить по своей красивой голове. — Что-то всё же случилось? Скажи мне, что с Чимином. Из-за его молчания Юнги уносит не в ту сторону, и Хосок наконец решается. Ну, как решается… морозит такую хренотень, от которой потом ещё сто раз покраснеет и захочет съездить себе по лицу: — Вам-надо-потрахаться-у-зеркала! — Чего, блядь? — Юнги думает, что ослышался, потому что этот придурочный лепечет быстро и неразборчиво. — Либо я не так тебя понял, либо ты дебил полный. — Погоди, фух. — Хосок старается отдышаться, чтобы всё-таки правильно облечь свою мысль в слова и сложить это в членораздельное и не оскорбительное предложение. — «Клин клином вышибают» — слышал выражение? — Хосок-а, — предупреждающе рычит Юнги, — я сейчас разозлюсь и четвертую тебя при встрече. Либо говори нормально, либо отстань. — Тьфу ты, а. Ну… боже, как это неловко, — бормочет он, — секс перед зеркалом, Юнги. Купи в спальню. Ты же понимаешь, это совсем другие ощущения. Он нафиг забудет о своих комплексах. — Эм. — Юнги не находится, что сказать. — Ты такой мерзкий, господи, почему я общаюсь с тобой, — наконец выдаёт он. — Даже не хочу думать о том, как это взбрело в твою глупую башку. — Хён, — прерывает поток его мыслей Хосок. — Я серьёзно. Попробуй. М? Это может помочь. Да и тебе очень, — выделяет голосом он, — очень понравится. — Господи, блядь, я кладу трубку. — Юнги на том конце провода тяжело вздыхает. — Хён! — Ладно. Пока. Хосок понятия не имеет, что значит это «ладно», но хитренько улыбается. Свою работу он выполнил. *** Юнги вздыхает, когда Чимин звонит в домофон. Он уезжал на пару дней к родителям, а Юнги в это время успел заказать и повесить в спальне большое зеркало, которое теперь занимает бóльшую часть стены. Чимин его убьёт. Или бросит. Или и то, и другое. Юнги редко чего-то боится, просто потому что достаточно флегматичный по жизни, хоть и кажется компанейским и открытым. Но сейчас он буквально чувствует, как его потряхивает. То ли от страха, то ли от предвкушения, если Чимин всё же над ним сжалится и не выкинет из квартиры, как только увидит это. Входная дверь хлопает, и раздаётся весёлое «я дома!» — Привет! Есть будешь? — кричит Юнги из гостиной, всё-таки заставляя себя встать с дивана и встретить свои последние минуты. Перед смертью-то не надышишься. Подходит к Чимину, уже успевшему стянуть с себя куртку и кроссовки, целует в мягкую щёку и абсолютно не знает, как начать этот разговор. Чимин стал гораздо раскрепощённей в постели, чем был вначале, но он вряд ли готов к сексу перед зеркалом или даже к обсуждению подобной темы. — Не, не хочется, я в поезде поел, — отвечает тот. — Я в душ. Можешь мне вещи принести? Вспотел, как свинья. Юнги бы поморщиться от таких выражений, но они уже два месяца как живут вместе, поэтому физиология — не то, чего кто-либо смущается. Вместо этого он пытается перестать прокручивать в голове влажные фантазии с участием зеркала и Чимина, пока роется в шкафу в поисках его вещей. Тихонечко пробирается в ванную и кладёт вещи на стиральную машину. Шторка шуршит, и из-за неё появляется Чимин со стекающей с головы пеной от шампуня. — Не присоединишься? Юнги чувствует, как внизу живота всё сжимается, откликаясь на недавние картинки в голове и совсем новую, настоящую — где Чимин чуть сильнее раскрывает шторку и высовывается из-за неё, светя влажным плоским животом, торчащими сосками и розовым языком, пробегающимся меж губ. — Эм, Чимини, я там это… ну, мне, в общем… — Юнги так и не придумал, что он там это и что ему в общем, поэтому, побагровев, как спелая вишня, вылетает из душной ванной. Ему срочно нужно успокоиться и нормально поговорить с Чимином, пока из этого не вышла полная катастрофа. Чимин выходит через несколько минут, промакивая всё ещё влажные волосы полотенцем, в довольно коротких домашних шортах и растянутой футболке. Юнги вылетает из спальни, преграждая ему путь. — Всё хорошо? Ты плохо себя чувствуешь? Сходить в аптеку? — Чимин гладит его по волосам и лбу, пальчиками проводит по щеке и взволнованно вглядывается в лицо. — Я, эм, Чимини… мне нужно тебе что-то сказать… Боже, ну и где тот уверенный в себе и непробиваемый Мин Юнги? — Юнги, — зовёт Чимин, обхватив ладонью его кисть. Тянет Юнги в спальню, но тот замирает как вкопанный. — Прости меня, пожалуйста, я не знаю, что на меня нашло… Ну и как это сказать? «Чимин, мне тут Хосок предложил трахнуть тебя у зеркала». Или: «Чимини, у нас тут такая обновка зашибенная, пойдём покажу». Но вместо этого он тяжело вздыхает, сам перехватывает ладонь Чимина, сжимая, и тянет его в спальню. Лицо Чимина меняется сразу, как они входят в комнату, взгляд стекленеет и впивается в зеркало за спиной Юнги. — Я, эм… слышал выражение «клин клином вышибают»? — На лице появляется идиотская улыбочка. Юнги молится о том, чтобы сейчас всё не испортить и не получить нагоняй или, что хуже, истерику Чимина. Он точно убьёт Чон Хосока. Голыми руками задушит. Чтобы не лез со своими идиотскими затеями. — Юнги, что это? — только и говорит Чимин голосом тоненьким и тихим. Брови сведены, лицо нечитаемое. Юнги всё же решается притянуть его, разворачивает спиной к себе и маленькими шажками ведёт к зеркалу. — Чимини, — шепчет прямо в ухо, когда они становятся прямо напротив зеркала. — Я очень… — Юнги сжимает его в объятиях, одной рукой ведя вниз, пальцами проходится по бедру с нажимом. — Люблю тебя. И хочу. — Достигнув кромки шорт на ноге, пробирается пальцами выше, сжимая кожу на внутренней стороне бедра. Слышит, как дыхание Чимина становится глубже, он облизывает нижнюю губу, всё ещё окаменевший. — Хочу, чтобы ты видел, какой ты красивый, когда мы занимаемся любовью. Хочу, чтобы ты взглянул на своё лицо, когда хочешь кончить. — Второй рукой, покоящейся на талии Чимина, он пробирается под футболку, водит прохладными пальцами по животу, вырисовывая невидимые узоры, потом поднимается к груди, обводя большим пальцем сосок и чуть сжимая ладонью. Чувствует, как его член дёргается от долгожданной близости и тела Чимина, прильнувшего к его собственному. Прижимается сильнее, чувствуя грудью мышцы спины — напряжённые всё ещё, вжимается пахом в мягкие ягодицы и чуть ведёт бёдрами, притираясь. И всё это не спуская глаз с заворожённого лица Чимина в зеркале. Юнги покрывает его шею поцелуями, слегка засасывая, до появления чуть красноватых пятен, обводит мышцы языком, руку, сжимавшую до этого бедро, поднимает, проходясь по ткани широких шорт, которая сейчас кажется совсем не к месту. — Всё хорошо? — спрашивает, оставляя поцелуй за ухом. — Мне остановиться? — Да, — еле слышно бормочет Чимин. — То есть нет. Мне хорошо. — Он потирается щекой о щёку Юнги, кивает для убедительности и кладёт свою ладонь на его руку, лежащую на тазовой косточке. Сжимает пальцами и направляет к своему полувставшему члену, кладя поверх ткани шорт. — Чувствуешь? Юнги кивает ему в плечо, носом ведёт по шее, вдыхая запах шампуня и цитрусового геля для душа. Губами прижимается к тёплой коже. — Так вкусно пахнешь. Рукой сжимает его член через слой ткани, чуть массирует пальцами, большим проводит, чуть надавливая, чувствуя, как тот твердеет. Смотрит на лицо Чимина в зеркале — пунцовое, с прикрытыми глазами и пухлыми губами, которые хочется зацеловать до красноты. Чимин всё ещё чувствует себя странно, но это не приносит дискомфорта, скорее, ему просто неловко видеть себя таким: открытым, разнеженным и возбуждённым. На лице Юнги мелькает довольная улыбка, глаза томные и чуть прикрытые, но следят неотрывно, вылавливая каждую реакцию. Чимин ягодицами чувствует его возбуждение, и от этого ломает ещё сильнее. Остатки разума уносит куда-то окончательно, когда ладонь Юнги потирает его член через ткань. Дурацкую тряпку уже хочется стащить с себя вместе со всем этим стеснением — подставиться под любимые ласки, и он теряется в ощущениях, не понимая, что ему сделать — то ли в руку толкнуться, чтобы наконец почувствовать сильнее, то ли задницей прижаться крепче, потому что хочется ближе, хочется почувствовать Юнги внутри. — М-м, — он слегка обречённо стонет от всех этих метаний и откидывает голову на плечо Юнги, одной рукой ещё сильнее стискивает его запястье, а второй проводит по своей груди и наконец запускает её в светлые волосы Юнги, крепко сжимая и притягивая к своей шее. Юнги тут же целует под кадыком, чуть прикусывает и зализывает. — Юнги, боже. Из его груди вырывается вздох разочарования, когда Юнги выворачивает руку из его хватки, и пахом Чимин ощущает неприятную пустоту. Хочется разозлиться, но не получается — он просто не успевает, потому что та самая рука проходится по коже над линией шорт, чуть поддразнивая, и Чимин хнычет, но Юнги понятливый. Мучить не будет. Пока что. Поэтому проникает в шорты и наконец сжимает стоящий член, проводит рукой по длине, пальцем надавливает на головку, обводит её слишком медленно. И Чимин всё же слегка толкается в неё. На сухую ощущения не те, но это всё равно хотя бы что-то. — Посмотри на себя, — горячо шепчет Юнги. — Такой красивый. — Чимин облизывает губы и всё же открывает глаза. Видит себя — раскрасневшегося и дрожащего от прикосновений, видит Юнги, его нежный до боли в солнечном сплетении взгляд, его руку, блуждающую по его груди, и вторую — ту, что скрытая тканью его шорт. — М-м, — тянет он. — Пожалуйста. Сделай уже что-нибудь. — О-о, — Юнги поднимает голову с его плеча, — я много что могу сделать. — Хочу тебя. Внутри, — уже твёрже говорит Чимин, и рукой пробирается между их тел. Это чертовски неудобно, но он всё же старается и чуть пыхтит от напряжения, забирается рукой в спортивки Юнги и, как может, сжимает его член. — Пожалуйста, — повторяет он на выдохе. Юнги отстраняется и ладонь из его шорт убирает. А потом и его руку из своих штанов вытягивает. Обходит его и, приобняв за талию, тянет к изножью кровати. Толкает на неё, и Чимин падает, тут же приподнимаясь на локтях. — Раздевайся, — приказывает Юнги, и Чимину хочется запищать от этого хриплого голоса и строгого тона. А ещё оттого, что он знает, что обычно следует за этим. Пока Юнги обходит кровать и роется в комоде в поисках смазки, он стягивает с себя футболку и шорты, с готовностью раздвигает ноги, а сам следит за действиями Юнги. — Надо было лучше подготовиться, — намекает он на долгие поиски, наблюдая за тем, как из ящика вываливаются его трусы, а потом носки. — Прости, малыш, честно, я не так планировал, — задумчиво бормочет Юнги, — да блядь, где?.. А вот она! Я нашёл! Он с бешеной скоростью снова обегает кровать и становится меж разведённых ног Чимина. Тот начинает отползать, чтобы Юнги наконец-то забрался на кровать, но его ловят за лодыжки и с силой тянут обратно. — Нет, Чимини, ты будешь смотреть, как я доставляю тебе удовольствие. От этих слов где-то в районе желудка сжимается тугой ком, падая куда-то в область паха, член напрягается ещё сильнее, и Чимин пальцами сжимает одеяло. Юнги опускается на колени — всё ещё одетый, к неудовольствию Чимина, и тот хочет уже высказать, что думает, но эти мысли исчезают так же быстро, как появились, потому что ладони Юнги сжимают его ляжки. Он наклоняется и оставляет медленные поцелуи на внутренней стороне бедра, подбираясь к паху. Чимину хочется почувствовать эти губы и этот язык на своём члене, но Юнги, кажется, это совершенно не волнует, он продолжает мучительно медленно вылизывать и прикусывать нежную кожу. — Мин Юнги! — предупреждающе восклицает Чимин. — Хватит дразни… — Он не договаривает, потому что Юнги внезапно сжимает рукой член и облизывает головку как будто бы на пробу, слегка дует, обдавая горячим воздухом, а потом — наконец-то — размашисто проводит языком по всей длине. Чимин хватается рукой за его волосы, но лишь чуть сжимает, а потом оглаживает затылок, пока Юнги играется языком. Он вздрагивает, когда губы накрывают член, и Юнги слегка начинает посасывать головку с громкими хлюпающими звуками. Хочется толкнуться глубже, почувствовать, как она упрётся в горло, чтобы узко и горячо, но Чимин сдерживается и лишь убирает руку с головы Юнги, чтобы пальцами впиться в одеяло. И снова Юнги издевается. Чимин чувствует, что внутри что-то взрывается, потому что член выскальзывает из горячего рта. Юнги поднимает голову, говорит: — Посмотри на себя, — и ухмыляется. Юнги знает, что Чимин увидит: покрасневшие влажные губы, которые тот постоянно облизывает, глаза, застланные поволокой возбуждения, обезумевший, тёмный взгляд и его, сидящего на коленях между его ног. Чимин переводит взгляд от зеркала и смотрит вниз, натыкаясь помутневшим взглядом на Юнги, раскрасневшегося, со слюной, блестящей на губах и подбородке. — Ох, — выдыхает Чимин. Он видит. Он выглядит по-блядски, а Юнги — тем более. Но ему нравится. Юнги решает не терять время и снова возвращает своё внимание его члену. Языком проводит по всей длине, опускается к мошонке, вылизывая и всасывая нежную кожу, проходится по длине, обводит языком чувствительную головку, а затем сосёт — громко и мокро, вбирая половину длины и снова выпуская его изо рта, втягивает щёки, быстро двигает головой, рукой сжимая основание. Насаживается глубже, пропуская член в горло и замирает ненадолго, чтобы привыкнуть. Чимин мычит что-то бессвязное, запускает руку в его волосы. — Юнги, я… — Он не договаривает, потому что тот делает глотательное движение, и внутри проходится разряд, такой, что становится почти больно. Юнги отстраняется медленно, выпуская член изо рта и снова начинает ритмично сосать. У Чимина внутри всё взрывается, он пытается Юнги оттолкнуть, потому что уже на грани, но тот мычит, посылая вибрации по члену, и сильно сжимает его бедро свободной рукой. У Чимина внутри то ли бабочки, то ли птеродактили, а вообще у него стресс. Потому что видеть себя таким — уже затраханным, уже кончившим, видеть ещё и лицо Юнги с капелькой спермы на нижней губе, которую тот вытирает рукавом, — это слишком. Внезапно хочется заплакать от навалившихся чувств, но он вспоминает, что Юнги всё ещё не кончил, поэтому тянет его руку вверх и говорит, повторяя то, что недавно сказал Юнги: — Раздевайся. Юнги довольно облизывается и неторопливо стягивает с себя одежду. — Юнги, ты решил сегодня не кончать? — Тот только смеётся и наконец опускается на кровать, а Чимин отползает дальше, к изголовью. Шепчет: — А я вот хочу, чтобы ты кончил. Желательно в меня. Юнги шипит и наваливается сверху, придавливая весом своего тела. — Чимини, когда ты стал таким извращенцем? — Довольно ластится, потирается носом о его щёку и вместе с тем — членом о бедро, размазывая выступившие на головке капельки предэякулята по горячей коже. Чимин тянется — наконец-то, — руками обвивает шею и целует глубоко, проталкивая язык в рот, мыча тягуче от переизбытка ощущений. Юнги отрывается от его губ и тянется к баночке смазки. — Тебя пора растянуть, малыш. — Давно уже. — Чимин закатывает глаза, подтягивается чуть выше, хватает подушку и укладывает её под поясницу, выгибаясь. — Такой нетерпеливый. Чимин шире раздвигает ноги, упираясь пятками в матрас, и приподнимает ягодицы, Юнги выдавливает на пальцы смазку, чуть растирая, чтобы разогреть. Он делает всё так, как Чимин любит: медленно вводит палец за пальцем, массирует стенки, нежно целует его губы, нос, щёки и руки, которыми Чимин обхватывает его лицо. Чимин растекается по матрасу от всех этих прикосновений, чувствуя, как ноги дрожат и что спокойно лежать уже нет сил. Подаётся бёдрами навстречу, и сам насаживается, чтобы сильнее, чтобы глубже. Выстанывает имя Юнги, когда тот пальцами задевает простату снова и снова, а потом громко шипит, чтобы Юнги уже трахнул его наконец-то, потому что терпеть сил нет, потому что всё тело содрогается в мучительном предвкушении, потому что одних пальцев мало. — Я хочу по-другому, — шепчет Юнги, опаляя ухо горячим дыханием, проводит языком по нему и спускается к шее, вылизывая и посасывая чувствительную кожу. — Ты же не думаешь, что мы закончили с зеркалом? — Эм. — Лицо Чимина меняется. — Давай, малыш, встань на колени. — Юнги оставляет смачный поцелуй на губах и шлёпает его по бедру. Пустота внутри вместо пальцев отдаётся неприятным ощущением в теле. Потому что хочется ощутить заполненность, хочется, чтобы в нём оказался твёрдый горячий член. — Господи, блядь, — недовольно бурчит Чимин, но всё же становится в коленно-локтевую. И да, лицом к зеркалу. Смотреть на себя невыносимо: потому что он выглядит каким-то чересчур нуждающимся и податливым, выгибает спину, тянется бёдрами к паху Юнги, что всего в десятке сантиметров от него. — Готов? — Сто лет уже, давай! — Он оборачивается и рычит. Но Юнги не спешит, решив помучить. Или убить. Оставляет рваные поцелуи на ягодицах, щекочет кожу языком, подбираясь к промежности. Чимин инстинктивно прогибается сильнее и расставляет ноги шире. Юнги раздвигает руками ягодицы, вылизывает мошонку, втягивая в рот кожу, щекочет кончиком языка. Потом оставляет пару поцелуев в чувствительных местах. Лижет на пробу прямо рядом с растянутым сфинктером, а потом резко входит языком, губами прижимаясь к нежной коже. Ладно, этого Чимин не ожидал, но ему нравится. Нравится — мягко сказано. Он бессознательно бёдрами подаётся назад, подстраиваясь под ритм, который Юнги задаёт языком. Чимин поднимает глаза, и, господи, это так смущает. И так возбуждает. Лицо Юнги, прижимающееся к его промежности, ритмичные движения, хлюпающие звуки и то, как Чимин сам стремится ему навстречу. Его удивлённо-возбуждённое лицо, абсолютно красное, и слёзы, блестящие в уголках глаз. Он громко и особенно высоко стонет и прячет лицо в сгибе локтя. Громко шепчет что-то нечленораздельное и мычит, когда язык Юнги оказывается достаточно глубоко, оглаживая чувствительные стенки. — Боже, Юнги, а-ах, трахни меня уже. И снова пустота, снова щелчок, означающий, что Юнги взял в руки смазку, снова поцелуй на ягодице и наконец-то ощущение головки члена возле сфинктера. Чимин резко подаётся назад, но Юнги хватает крепко за талию. — Чего творишь, тише. Ходить завтра не сможешь. — Мне плевать уже, просто сделай это, — почти рычит Чимин, хотя голос срывается, он даже голову поднимает, чтобы нормально так возмутиться, но взгляд снова упирается в долбаное зеркало. И в этот раз он точно готов к тому, что оно сведёт его в могилу. Чимин в зеркале — горячий, возбуждённый и… красивый. Хоть и раздражённый в своей неудовлетворённости. Спина призывно выгнута, руки и бёдра напряжены и слегка дрожат, лицо горит, губы искусаны и оттого красные, острый подбородок поднят вверх, и явно виднеется острая линия челюсти. На лице абсолютно жаждущее выражение, а глаза прикрыты. Он хочет до одури, он смотрит на Юнги, у которого глаза такие же, взгляд твёрдый и затуманенный. — М-м, чёрт. — Он снова опускает лицо в сгиб локтя и снова подаётся бёдрами назад, чувствуя тупую боль в спине от напряжения. Юнги входит плавно, член толкается в узкий сфинктер с еле слышным хлюпающим звуком, Чимин громко стонет и снова дёргается назад. А его снова припечатывают к месту, не давая свободы движений. Войдя до основания, Юнги замирает, давая ему привыкнуть, а потом чуть ведёт бёдрами, задевая простату. У Чимина уже голос сорван и глаза на мокром месте, он так долго ждал, что сил нет больше. Он снова мычит, руки Юнги оглаживают спину, проходясь по косточкам. Юнги наклоняется и тягуче расцеловывает горячую кожу между лопатками. Он двигается сначала медленно и плавно, но наращивает темп, сам стонет от приятных, долгожданных ощущений и от узости, сдавливающей член. Смотрит в зеркало на Чимина, его лица не видно, Юнги и так знает, что ему хорошо, но всё же подхватывает за талию и тянет на себя, шепчет, что хочет видеть его лицо, и Чимин открывает глаза, прослеживая в зеркале их ритмичные движения, сосредоточенное лицо Юнги, который смотрит на него с нескрываемым обожанием, а потом прячет лицо в его волосах, зацеловывая заднюю поверхность шеи. Тянется к члену Чимина, обхватывая его пальцами, двигая рукой в такт собственным толчкам, шепчет всякие нежности вперемешку с пошлостями, от которых Чимин краснеет и усмехается. Чимин стонет громко, когда кончает, и падает вперёд, выгибая спину и подставляясь для уже неритмичных и особенно глубоких толчков. Он хнычет из-за повышенной чувствительности и ощущает, как внутри растекается горячая сперма и как Юнги наваливается на него грудью. Они падают на кровать, перекатываясь. Переведя дух, Юнги несёт его в ванную, они принимают душ и тягуче целуются, нежно и медленно, уже не слишком глубоко, а лениво. Юнги ополаскивает их душем, а потом накидывает на него большое полотенце. Садясь на свою половину кровати, Чимин снова смотрит на зеркало. Скажи ему раньше кто, что разглядывание себя в отражении может иногда быть настолько потрясающим, он бы не поверил ни за что. А Юнги верит. Юнги его тёмную и недоверчивую сторону в пыль растаптывает словами любви и поддержки, обожающими взглядами и тёплыми улыбками. Чимин мостится на кровати, прижимаясь к груди Юнги и закидывая ногу на его бёдра. — Юнги-я, как ты додумался до зеркала? — А? Да Хосок сказал. Надо ему соджу притаранить. Даже не думал, что трахаться перед зеркалом так прикольно. Юнги и подумать не мог, что чокнутая идея Хосока выгорит. И всё не просто получилось лучшим образом, он действительно почувствовал изменения, произошедшие в Чимине. — Угу, — мычит Чимин, — не смогу в них теперь спокойно смотреться. Но уже совсем по другой причине.