Эйсоптрофобия

Для Чимина весна всегда — начало новой жизни. Тает снег, и мерзкая серая сырость сменяется яркими красками. Пахнет свежестью, и так и хочется распрощаться с осенне-зимней апатией. В это время ему немного легчает, а страхи словно притупляются, прячась в тени от по-весеннему яркого солнца. Теперь для него весна значит гораздо больше, потому что символом её становится Юнги. Юнги — его глоток свежего воздуха, несчётное количество перемен и начало новой жизни. Чимин до встречи с ним живёт в какой-то прострации, в закрытой комнате с тёмными шторами, наполненной страхами, тревогами и неудовлетворённым желанием жить. Он существует в собранной и запечатанной собственной руками коробке больше десяти лет и наружу выходит только с появлением болтливого и смешливого Мин Юнги, но при этом взрослого и рассудительного, который его как будто клещами наружу вытягивает. Юнги — терпеливый и методичный, у него в программе не заложено сдаваться и опускать руки. Он мягкий и солнечный, Чимина согревает своим теплом и заботой, улыбкой проникает в самую душу так, чтобы та оттаяла и больше не замерзала без его ласки. К плохому привыкаешь быстро, особенно если сил нет бороться, но к хорошему — гораздо быстрее. Чимин и сам не понимает, как это так оказывается, что Юнги прочно селится в его жизни и занимает всё большие территории. Юнги учит его обитать в новой реальности: в той, в которой всё меньше места страхам и сомнениям, но в омут с головой не утягивает, потому что говорит, что торопиться им некуда. Только Чимин жить торопится, вкусить всё то, от чего сам себя намеренно отгораживал годами, познать то, что ранее было ему недоступно. Юнги медленно, но верно наводит порядок в его квартире: шторы тёмные раздёргивает, захламлённую книгами комнату освобождает, покупая высокий стеллаж. Отвозит некоторые из мешковатых вещей Чимина в детский дом, в котором работает. Знакомит с друзьями, и Чимину они нравятся, правда, но, если говорить откровенно, это всё ему не так уж и нужно. Ему нужен Юнги. Ему нужны их разговоры до утра на кухне или в кровати, прерываемые медленными чувственными поцелуями. Нужны ласковые улыбки и жизнерадостный смех Юнги, нежные, деликатные прикосновения, от которых в душе что-то плавится. Нужны взгляды, нужна его любовь. Чимину весь Юнги нужен: так, чтобы пустить его под кожу, раствориться в этом ощущении полностью, в груди запечатать намертво. Юнги и в душе его порядок наводит: каждым своим словом и поступком; стену, которую Чимин вокруг себя выстроил, разбирает по кирпичику. Юнги — глоток свежего воздуха после того, как просыпаешься от тяжёлого липкого кошмара. И Чимин откладывает у себя в отдельном уголке души каждый день, проведённый с ним. Он привязывается до невозможного быстро: Юнги границы стирает напрочь. Чимину и хочется, и колется. Доверие — штука хрупкая, у Чимина оно отсутствует от слова совсем. Ему не нравятся люди, не нравятся разговоры, шум и любые виды совместного времяпрепровождения, но Юнги хочется к себе привязать шёлковой лентой, чтобы быть с ним двадцать четыре на семь. Истинные желания имеют свойство исполняться, и Чимин загадывает перестать бояться. Перестать ломать голову над тем, что Юнги о нём думает, а что не думает. Перестать сопротивляться и поддаться новизне, погружаясь в неё с головой. Получается откровенно плохо, хотя Чимин очень старается. Спустя пару месяцев долгой и упорной работы — без насилия — над собой они могут говорить обо всём. Чимин рассказывает о детстве, о том, как его в злополучном зале заперли в шутку. Рассказывает о том, как родители не придавали значения его проблемам, пока четырнадцатилетний Чимин не разбил зеркало, висевшее в его комнате. Испуганное лицо матери он до сих пор помнит. И кровь помнит – её было много. Юнги нежно губами проводит по еле заметным — совсем тонким — белёсым шрамам на его костяшках, целует нежно тыльную сторону ладони, потом слёзы с лица Чимина стирает большими пальцами, по волосам гладит успокаивающе, обнимает крепко, к себе прижимая ласково, всё лицо его зацеловывает нежно и бережно, словно сломать боится. Чимин думает, что нельзя сломать то, что уже сломано, к рукам и губам льнёт доверчиво, тянется трепетно к объятьям. Юнги говорит, что он сильный, раз смог вынести столько, раз смог справиться. Чимину верить очень хочется, и он шаг за шагом приближается к той самой отметке «беспрекословное доверие». Шаги эти — медленные и осторожные, он чувствует себя идущим по тонкому льду, но это совсем не так сложно, когда есть точка опоры. Юнги — его опора, его успокоение и тихое место, которое так хочется назвать домом. Чимин запер себя внутри тёмной квартиры, но при этом полжизни провёл бесприютно. Вот в Юнги и хочет поселиться, внутри него себя запечатать и в жестокий мир реального не выбираться совсем. И Чимин сдаётся — в сильных объятиях крутится, ближе придвигается, за Юнги хватается, как за спасательный круг, руками шею обвивает, в губы впечатывается, льнёт навстречу, открываясь полностью — настолько, насколько для него это возможно сейчас. Сам поцелуй настойчиво углубляет, к Юнги на колени перебирается, и руками, и ногами его обвивает, обнимая всем телом, и жмётся, жмётся, жмётся. В губы прямо шепчет «спасибо» и «ты мне так нужен». Он чувств своих не понимает, потому что ему сознание затапливает жгучей благодарностью — просто за то, что Юнги есть, за то, что он здесь, с ним, за то, что не требует ничего от него, но ему без остатка отдаётся. Юнги отвечает на поцелуй мягко и аккуратно, хотя сначала от неожиданности замирает. Потом обнимает сильнее, ладонями по спине успокаивающе гладит, шепчет «я с тобой», горячим дыханием опаляя влажные раскрасневшиеся губы Чимина. Волосы треплет пальцами мягко, по шее проводит аккуратно. Чимин языком изучает его рот, руками под футболку пробирается, пересчитывая рёбра подушечками пальцев. Юнги отстраняется неожиданно. Дышит глубоко, тяжело и смотрит потемневшими глазами, но лишнего ни себе, ни ему не позволяет. Запястья Чимина в ладонях сжимает и мягко, но настойчиво его руки из-под собственной футболки вытаскивает. Видит, что Чимин помаленьку отходит от своего бесконтрольного состояния и на лице его проступают первые признаки обиды и непонимания, за что его оттолкнули. Поэтому Юнги его лицо ладонями обхватывает, чуть сжимая мягкие порозовевшие щёки. Большими пальцами стирает блестящую слюну с приоткрытых, покрасневших и слегка опухших губ и в глаза вглядывается, смотря доверительно. — Малыш, мы ещё это не обсуждали… — начинает Юнги. — Ты не хочешь? — удивлённо спрашивает Чимин. Лицо хмурит недоверчиво, руки куда деть не знает, поэтому они безвольно падают вдоль туловища. — Эм, Чимини, ты не очень внимательный… — говорит Юнги, глядя вниз между их тел. Чимин тоже смотрит, голову опуская и щекоча его щёку светлыми волосами, а потом, встрепенувшись, выпрямляется и в Юнги впивается огромными глазами. — М-м, я, эм… — Чимин, прокашлявшись, пытается сформулировать законченное предложение, но у него откровенно не выходит. — Стояк впервые увидел, что ли? — Юнги уже откровенно смеётся, в то время как Чимин старается отодвинуться подальше от его паха, стараясь не смотреть на натянутую ткань спортивок. — Перестань ёрзать, пожалуйста. — Чужой, вообще-то, впервые, — смущённо говорит Чимин, снова опуская голову. — Я понял, малыш, не переживай. Всему своё время, ладно? — Юнги согнутым указательным пальцем цепляет его подбородок и приподнимает. — Хочешь об этом поговорить? Чимин головой вертит непонятно: то ли отрицательно, то ли утвердительно, и Юнги успокаивающе целует его в лоб. — Скажи, чего ты хочешь, хорошо? И слезь с меня, пожалуйста. Чимин громко ойкает и спрыгивает с его колен, перекатываясь на диван. Садится лицом к нему на свои согнутые ноги и складывает руки в замочек. — Я просто… ничего не знаю. И не понимаю, что мне нравится, — тихо говорит он. — Знаю, — кивает Юнги. — Поэтому тебе сначала нужно изучить своё тело и понять, что тебе нравится. Не надо торопиться. Чимин осознаёт теперь чётко, что он действительно не готов. Даже просто к тому, что Юнги увидит его без одежды, не говоря уже об остальном. Прикладывает ладони к горячим щекам и чувствует прикосновение к ним рук Юнги. Перехватывает его запястье, сжимая, тянет к своим губам, нежно целуя раскрытую ладонь, и шепчет: — Спасибо тебе. И в это «спасибо» вложено гораздо больше, чем банальная благодарность.

***

Чимин тем же вечером, запершись в ванной, старается уловить отклики своего тела на прикосновения. Свои, конечно, – совсем не то, но вот если закрыть глаза и представить, что это Юнги нежно проводит руками по его шее, спускается ладонями по груди, потирает соски, оглаживает живот, трогает там… Он понимает, что без Юнги его изучение собственного «я» будет неполноценным, и прочно укладывает эту мысль в голове, давая себе с ней свыкнуться. Свыкнуться быстро не выходит: он слишком напуган и слишком стесняется, всё ещё не до конца принявший свою внешность со слегка округлившимися формами из-за вечного бубнежа Юнги на тему того, что он ни черта не ест и скоро так исхудает, что от прикосновения рассыпется. Уже в привычку входят неожиданные поздние ужины и перекусы, которые Юнги ему устраивает во время своих выходных, когда сам Чимин занят учёбой или подработкой, забывая поесть.

***

Привычки и ритуалы нужны людям для того, чтобы справляться со стрессом. Согласно исследованиям, приблизительно сорок процентов нашего времени мы заполняем повторяющимися действиями, зачастую доведёнными до автоматизма. Жизнь Чимина строится на привычках, потому что они дарят иллюзию стабильности и настоящей жизни. Его рутина проста и понятна, заполнена привычными действиями в привычных ситуациях. Юнги входит в привычку как-то по-правильному быстро, ломая обыденность Чимина. Жизнь насыщается событиями всё больше, но справиться с этим достаточно сложно. Наверное, он не справился бы без Хосока, которого до сих пор посещает хотя бы раз в две недели. Именно Хосоку первому говорит, что решил перевестись на очное отделение, чтобы приучить себя выходить из дома как можно чаще. Именно у Хосока спрашивает, что об этом Юнги подумает, как отнесётся. Хосок говорит: — Ну так, для того, чтобы узнать, как Юнги к этому отнесётся, надо у него спросить. И ещё: — А он чем-либо вызвал ощущение у тебя, что может воспринять переход на очное обучение негативно? Чимин говорит, что нет, не было такого. Говорит, что ему просто страшно, что это слишком радикальная перемена, что они реже видеться смогут. Тяжко вздыхает и отправляется к Юнги домой, чтобы преподнести ему эту новость, с волнением, расползающимся по позвоночнику. Привычно звонит в дверь, привычно целует в щёку уютно растрёпанного Юнги, привычно наслаждается короткими объятиями и подаренной ему заразительной улыбкой. Чимин любит квартиру Юнги: светлую и просторную, к ней он тоже в конце концов привыкает. Привыкает к Уно, вечно бросающемуся в ноги и ласково трущемуся о голени. На кухне Юнги у них всегда разговоры обо всём и ни о чём, столько ночей здесь просижено, столько воспоминаний хранят эти стены. В спальне разговоры другие: нежные и боязные, к ним привыкнуть сложнее, но у Чимина и это получается. А вот гостиную у него полюбить не выходит. В гостиной всегда разговоры натянутые, серьёзные — и хоть их было всего несколько, у Чимина они в памяти откладываются. Он морщится и, потоптавшись в дверном проёме, проходит именно в неё, падая на диван. — Ты у Хосока был? — спрашивает Юнги, присаживаясь рядом и откидываясь на спинку. — Откуда знаешь? — Чимин хмурится, думая о том, мог ли Хосок позвонить Юнги после приёма, но в итоге старается отбросить тревогу и плечом к Юнги прислоняется. Тот руку ему на поясницу кладёт и чуть сильнее к себе прижимает, пальцами рисуя на ткани футболки невидимые узоры. Он словно чувствует немое напряжение и старается тем самым хоть немного разрядить обстановку. — Ты от него всегда приходишь с таким сложным лицом, — усмехается Юнги. Получает небольшой тычок в рёбра и щекой прислоняется к виску Чимина. Тот же носом в его шею утыкается, пытается запахом надышаться, чтобы волнение совсем отпустило. — Я решил перевестись на очное, — тихо говорит Чимин. Юнги поглаживания по спине не прекращает. — Если это то, чего ты хочешь, то это замечательно, — тихо говорит он и невесомо целует его в висок. — А ты что думаешь? — спрашивает Чимин, чуть отстраняясь. — Разве важно, что я думаю, Чимини? — Мне — да. Юнги отодвигается и в глаза смотрит. — Я думаю, что ты должен делать только то, чего тебе хочется. Но я рад, мне кажется, это перемена к лучшему. Как считаешь? — спрашивает он, улыбаясь и беря руки Чимина в свои. — К лучшему, — тихонько соглашается Чимин.

***

Менять ещё больше привычный уклад вещей оказывается сложнее, чем он думал. Учёба и подработка занимают почти всё свободное время, и они с Юнги видятся лишь урывками, не успевая насладиться обществом друг друга. Чимину от этого откровенно грустно. И пусть на улице всё ещё довольно тёплый сентябрь, он затылком уже чувствует наступающую на пятки осеннюю хандру. Постоянные занятия в университете и дома, а также работа над статьями и рецензиями занимают всё его время; Юнги уходит в работу с головой из-за непрекращающихся проблем его подопечных. Приходит домой поздно, хотя Чимин иногда ждёт у него в квартире, в итоге засыпая в обнимку с какой-нибудь из книг и с Уно в ногах. Юнги работает и в выходные, а если не успевает что-то сделать, полночи просиживает за компьютером. Чимин урывками пытается наверстать упущенное: разговоры, молчаливые полусонные объятия, поцелуи. Он постепенно готовит себя к переходу на новый уровень их отношений, иногда коря себя за то, что ему это по-прежнему настолько сложно. Юнги, кажется, и без слов всё видит, в разговоры почти не утаскивает, ожидая, когда Чимин сам заведёт беседу на эту тему. Чимин же от разговоров упорно отказывается, Юнги — не настаивает. Юнги терпеливо позволяет им изучать друг друга, хотя в основном Чимину — себя. Разрешает всё же под футболкой гладить, шею целовать, на колени забираться и быть близко-близко. Чимина топит в прежней благодарности, и к этому — уже без сомнений — прибавляется молчаливая искренняя привязанность. Юнги видит его внутреннюю борьбу, но радуется каждому маленькому шажку. Сам же в своих чувствах уверен, он в принципе уже давно их осознал и принял, позволив Чимину забраться в свою душу. Может, поэтому получается так просто. Он собирает сумку перед отъездом в командировку, пока Чимин, лёжа в кровати, наблюдает за ним. Он сонно щурится и закрывает глаза, когда над ухом раздаётся внезапное «люблю тебя», а щёку опаляет быстрый, мягкий поцелуй. Чимин сонно мычит, но глаз открыть не может. Осознание приходит вместе с хлопком входной двери. Чимин подскакивает на кровати, пытаясь понять, не приснилось ли ему это, но в глубине души понимает: нет, не приснилось. Чужую любовь он принимает, как любое другое потрясение: сначала улыбается, руками щёки горящие сжимая, потом хмурится. Его иногда злит, что у Юнги всё вот так вот просто. Ему и усилий не надо, всё само собой происходит, да ни капли не волнует. Мин Юнги — всё ещё непробиваемый, Пак Чимин — всё ещё запутанный, но счастливый от этого ни капли не меньше. Конечно, любовь принять просто, но отчего-то стыдно становится. Юнги — его опора и поддержка, Юнги его любит, а Чимин всё берёт, берёт, отвечает простым «спасибо» и ничего не даёт взамен, хоть и пытается изо всех сил. Этими мыслями он себя все три дня мучает. Юнги почти не пишет и на сообщения отвечает редко, лишь оповещая, что с ним всё в полном порядке. Пишет, что Сун Хи в клинике уже оставил, бумаги подписал и скоро обратно выдвигаться будет. Чимин решает поехать к нему и ждать там. Приготовлением ужина отвлекает себя от тревожных мыслей, потом усаживается на диван, подзывая Уно к себе похлопыванием по коленке. Уно, хоть и кажется растерянным из-за отсутствия хозяина, за два дня привык встречать Чимина на пороге и отправляться с ним на короткие прогулки. Юнги входит, когда уже темнеет, устало кроссовки с ног спихивает, сумку роняет на пол в прихожей и плетётся в ванную мыть руки. После — падает на диван рядом с Чимином, в объятия увлекает, шепчет «привет» и целует в висок. Чимин носом о его щёку трётся и спрашивает: — Как Сун Хи? — Да вроде неплохо. Он был готов к этому. Сам просился на лечение. Я обещал навестить его как-нибудь. — Юнги тяжко вздыхает и рукой по лицу проводит, надавливая. У него уже сил нет за Сун Хи переживать. Ребёнок, совсем не по-детски подсевший на вещества. Юнги знает его уже три года и знает настоящего Сун Хи — доброго малыша с большущими глазами и светлым взглядом, который мечтать умеет. Или умел. Сейчас от него остаётся только тень, и Юнги на это смотреть по-настоящему больно. Иногда он ненавидит свою работу за собственное разбитое сердце. — Юнги? — зовёт Чимин, прерывая поток тяжёлых мыслей. — М? — мычит тот, откидывая голову на спинку дивана и закрывая глаза. — Ты… помнишь, что сказал перед уходом? — Я, эм, малыш, я торопился, опаздывал… вроде попрощался? — Он открывает глаза и голову к Чимину поворачивает. У того на лице расползается какая-то тревога вперемешку с печалью. Глаза — гаснут, брови — изламываются хмуро, губы — превращаются в линию. — Так, стоп-стоп-стоп, — говорит Юнги, выпрямляясь, и в объятия его утягивает. — Прости, я просто был очень загружен. Давай говори. — Ты сказал, что л-лю… — Чимин заикается, голову опускает, глаза пряча, Юнги перебивает, хихикая, и по носу его пальцем щёлкает. — Что люблю тебя, сказал, — произносит он. — Я думал, ты и так это знаешь. — Я ну… я догадывался. Надеялся? А ты?.. — говорит Чимин смущённо, но не заканчивает свой вопрос. — Тебя это ни к чему не обязывает, не переживай. — Юнги его в щёку целует и утаскивает на кухню, жалуясь, что от голода умирает. Они едят токпокки, наскоро приготовленные Чимином, Юнги рассказывает о поездке, Чимин — о том, что без него делал. Он, естественно, не упоминает того, что извёл себя почти до изнеможения тревогой. Просто трещит о новой книге, которую ему сказали рецензировать, о том, что вроде как подружился с парой ребят с потока и о преподавателях, которые иногда всю душу вытаскивают.

***

Юнги, наскоро приняв душ, залезает под одеяло и тянется, чтобы выключить тусклую лампу. Комната погружается в почти непроницаемую темноту, нарушаемую лишь тусклыми отголосками света уличных фонарей. Чимин поворачивается к нему лицом и руками талию обвивает, прижимаясь. — Я так скучал по тебе, — шепчет. — Мне было очень грустно. — Он, кажется, впервые за долгие годы познал настоящую тоску одиночества и нехватку другого человека рядом. Чувствуя настойчивое желание с Юнги слиться и в привязанность свою нырнуть, как в омут, Чимин его лицо зацеловывает, к губам пробирается и касается мягко, рукой щёку и волосы оглаживая. — М-м, я тоже скучал, — говорит Юнги ему в губы, целует тоже, но не настойчиво, а нежно и неторопливо. Чимину хныкать хочется от того, как хорошо, он руками под футболку Юнги пробирается, гладит по спине, по животу, пальцами кожу сжимает до белых пятен, словно говорит, насколько ему Юнги не хватало. Юнги в ответ по плечу рукой ведёт, к щеке ей прижимается и всем телом к нему льнёт. Ногу просовывает меж бёдер Чимина и усмехается в поцелуй, чувствуя его возбуждение, поэтому медленно отстраняется от его губ. — Ты возбудился. Чимин неловко голову опускает, пряча лицо и прижимаясь носом к его надключичной ямке. — Я… м-м, чувствую себя подростком сейчас, — бурчит он чуть хрипло. — У которого гормоны с ума сходят. — Он правда соскучился. И он правда возбуждён. Однако абсолютно не понимает, как вести себя сейчас. — Хочешь остановиться? — спрашивает Юнги, тут же получая лёгкий влажный поцелуй в ярёмную впадину. — Не знаю, — тихо отвечает Чимин, пальцами чуть зачарованно ведя по рёбрам Юнги. — Правда не знаю. Кажется, нет? Юнги понятия не имеет, вопрос это или утверждение, но улыбается и в лоб целует. Голову опускает и носом подталкивает лицо Чимина вверх, вовлекая в новый поцелуй. — Хочешь немного снять напряжение? — спрашивает, чуть подвигав бедром, зажатым между ног Чимина. Чимин в ответ лишь языком в его рот пробирается и пахом совсем немного потирается. Чувствуя, как мурашки проходятся вниз по спине к пояснице, а возбуждение слегка усиливается, двигается снова. — Юнги… — шепчет он. — Нравится? — улыбается Юнги. Он рукой наконец забирается под растянутую футболку Чимина, которую тот уже давно оставил у него дома, и поглаживает его живот над резинкой таких же потрёпанных штанов. Чимин кивает и губами снова к его шее прижимается, сначала оставляет совсем лёгкие поцелуи, потом влажно языком проводит — и Юнги теряется. Ныряет рукой в его штаны и ухмыляется, обнаруживая отсутствие нижнего белья. — О, Чимини, — говорит он, давя удивлённый смешок. — Что-о? Я в душ у тебя ходил, вспотел в автобусе и магазине, — вспыхивает Чимин. Юнги рукой пробирается к полувставшему члену и большим пальцем проводит по головке, размазывая предэякулят. Его действия и тяжёлое дыхание Чимина совсем не соотносятся с тем, что тот лопочет. — Такой ты романтичный, конечно. Чимин пальцы с силой сжимает на его боку, щипая кожу, и говорит высоким от возмущения голосом: — Сказал человек с рукой в моих штанах. Очень романтично, Юнги. Юнги, не переставая лениво поглаживать его член, шепчет со смешком: — Зато горячо. Чимин от прикосновений плавится. Юнги его под себя подминает, и он откидывает голову на подушку. Юнги целует теперь уже несдержанно, языком в рот врывается, изучает, двигает им в такт собственной руке. Чимин в поцелуи мычит и стонет, совершенно о стеснении забывает, бёдрами вверх подаваясь. Юнги его мир сейчас с ног на голову вертит, внутри всё взрывает, но это кажется до невозможного правильным. И снова он спасательный круг, в который Чимин вцепляется, стараясь удержать остатки разума от того, чтобы совсем потеряться в ощущениях. И ему многого не нужно, чтобы в руках Юнги раствориться, ему дышать тяжело, и непонятно, из-за чего: из-за того, что Юнги делает, или из-за того, что любит его, любит взаправду. Юнги снова ему себя отдаёт, такой же раскрытый перед ним полностью в своих чувствах и эмоциях. Юнги его любит, а Чимину в это верится совершенно охотно. Он подбирается к той самой отметке «беспрекословного доверия», зная, что Юнги её уже преодолел. Он всепоглощающе нежный и заботливый — в каждом своём действии. Юнги его изучил уже почти целиком, несмотря на все стены, тщательно выстроенные. И поэтому, когда Чимин плачет, Юнги знает, что это от счастья.

***

— Ты серьёзно возьмёшь его? — неверяще спрашивает Чимин, сжимая его ладони в своих. — Ну да. — Юнги, а как же командировки? — Ну, а ты на что? — Юнги улыбается и носом проводит по его щеке нежно-нежно. У Чимина слёзы на глазах блестят, а в груди всё сжимается судорожно от такого Юнги. Юнги, который по крупицам внутри себя собирает тепло, ласку и заботу и готов каждому живому существу понемногу отдать. — Юнги, ты… а-а, почему ты такой. Я умираю сейчас, — бормочет абсолютно счастливо Чимин и Юнги за руки на себя тянет, тут же сжимая в объятьях. — Господи, задушишь меня. Какая разница, один или два. — Бемби этого заслуживает! Он такой сладенький, — шепчет Чимин. — Ты самый лучший. Мой хороший. И это не «я люблю тебя», но Юнги кажется, что что-то очень близкое. Чимин на стену лезть готов от умиления и благодарности, но только крепче руками шею Юнги обвивает и лицо его целует порывисто куда придётся. Бормочет, какой Юнги хороший и замечательный, как Бемби будет рад тому, что у него теперь будет дом. Всё же Чимин прикипел к этому псу, но сам не решался его забрать из приюта. Он всё ещё боится ответственности и не чувствует себя на сто процентов стабильным, чтобы заботиться о том, кто сам о себе позаботиться не может. А Юнги — может. Юнги, кажется, вообще всё может. Сердце Юнги такое большое, что в нём каждой душе заблудшей приют найдётся. — А если тебе всё же надолго уехать придётся? — неуверенно всё же спрашивает Чимин. — О, Чимини. Тогда тебе придётся позаботиться о наших детишках, — смеётся Юнги, за что получает слабый удар в плечо. — Дурак ты. А если у меня не получится? И я живу чёрт знает где, боже. — Значит, тебе придётся ко мне переехать. — Юнги уверенно кивает своим мыслям, наталкиваясь на непонимающий взгляд. — В смысле временно? — В смысле насовсем. Осень промозглым дождём затапливает унылые улицы. Чимина затапливает цветущей весной.

«Счастье ограничивали как раз люди — кроме тех немногих, которые сами не хуже весны».