Десять поворотов направо, один налево

Вообще, весна – дело хорошее. Ну там, солнышко, птички, вот эти все штуки. И световой день дольше, и снег как-то потихоньку сходит; и вообще выясняется, что без рождественского настроения можно как-то жить. И даже не просто как-то – очень хорошо жить. В целом, в сезон, когда погода не пытается крионировать тебя заживо восемьдесят процентов времени, а остальные двадцать – погрести под сугробами, жизнь становится немного ярче. Даже, можно сказать – теплее. Метафорически. Джисон ебал весну в рот. И дело даже не в том, что с приходом весны наступает новый учебный триместр. И не в огромном количестве домашки, которая обрушивается хлеще снежной лавины. И не в необходимости каждый день таскаться из одного кампуса в другой. В конце концов, даже не в бесконечном количестве заклинательных текстов, которые приходится учить к экзамену по отчитке. П р е п о д а в а т е л и Это что-то непереносимое – правда. Непереносимое, несправедливое и абсолютно, абсолютно безбожное. Джисон не согласен, он не подписывался. А вот родители его – подписывались. И подписывался директор Академии, когда принимал его заявление на поступление. Потом ещё подписывался работник канцелярии, глава студ. отдела, куратор их учебного направления и кто-то из администрации. Короче, кто угодно, но не Джисон. Не то чтобы Джисон не любит учёбу. В принципе, нет, учёба ему нравится, и ему нравятся дисциплины, и состав его группы, и атмосфера на территории Академии и в общежитиях. Он учится на кафедре естественной теологии третий год, и кто-то из его знаменитых дедушек тоже учился здесь, а кто-то из менее знаменитых бабушек очень хотел, но не смог; так что у Джисона фактически не было выбора. Джисон родился дохленьким, недоношенным, с огромными карими глазами. И он до сих пор не знает, что такого увидели в его глазах родители, если сразу после получения свидетельства о рождении решили отдать его в экзорцисты. Не знает, но не одобряет. Это дизлайк и отписка. И вообще, жалко, что у него в жизни нет кнопки «пожаловаться на неприемлемый контент». *** Весна – это всегда начало нового учебного цикла. На три сезона, с начала марта по конец октября, студенты съезжаются в Королевскую Академию имени святого Макария Великого в надежде продержаться хотя бы год. Примерно половина дотягивает до третьего курса. Единицы – задерживаются до седьмого. Дотянуть до конца обучения – это почти наверняка золотой билет в жизнь. Это сан, это уважение, это резко возросший шанс попадания на государственную службу. В их непростые времена, экзорцисты и на частном рынке получают значительно выше среднего. Но королевские экзорцисты? Это другой уровень. Джисон сидит на крыше их общежития, свесив ноги с козырька над окном под ним. Феликс рядом шуршит полиэтиленовым пакетом, отрывая от длинной кислой полоски засахаренного мармелада короткие кусочки. Сверху – чистое-чистое небо, сплошной светло-голубой блю-кюрасао с длинными редкими пятнами растёкшихся облаков. Внизу – слякоть и тающий лёд. Грязный снег кучками валяется на газоне. Дорожки растекаются смешанным с землёй песком, и, вообще-то, дорога в Академию выглядит как тропинка в ад, как на взгляд Джисона. А ещё – бесконечные непрекращающиеся толпы студентов, заезжающих в общежития. Студенты самые разнообразные. В основном, конечно, молодняк. Зелёные ещё, полные надежд и амбиций. Не нюхавшие пороху и всё в таком духе. Ещё успеют разочароваться. Джисон хотел бы сказать, что сам таким был, но вообще-то нет, не был; Джисона с самого начала притащили сюда силой, и хотя в процессе он втянулся, додержавшись до пятого курса, ему сразу было понятно, что ничего хорошего его здесь не ждёт. Джисон ещё никогда не был так прав. Молодняк бодрый, напуганный, ведёт себя в точном распределении с типами А и В реакций на стресс: бей-беги или замри и притворись мёртвым. Большая часть всё-таки «бей-беги» (эта энергия им ещё очень пригодится, ресурс бесценный), и они таскают чемоданы по узким обсыпным дорожкам между кампусами, тонут в лужах, суют носы во все подряд двери, чтобы найти, в какое здание и какую комнату их распределили. Джисон им даже немного завидует; или сочувствует: он помнит свой первый день и ощущение, которое поглотило его в тот раз, когда он впервые оказался на территории Академии. Первое, что он тогда подумал – здоровая. Огромная, сложная махина, план которой располагался на карте в четыре склеенных листа. Просто небольшое автономное поселение. И всё – на жалких четыре сотни человек и преподавательский состав численностью чуть меньше тридцати голов. Ну ещё обслуживающий персонал. Но всё равно, для такого количества – невероятно большое. Почти семьсот акров земли , на которых располагается шесть общежитий, около десятка небольших учебных корпусов, бесконечная парковая территория с её открытыми беседками, искусственными прудами, соединёнными между собой небольшими каналами, сотней другой скамеек и площадками для практик. Ещё столовая почти в самом центре территории, библиотека, несколько досуговых домиков. И, конечно, Главное Здание. Огромное, снежно-белое, с высокими колоннами, тяжёлой деревянной дверью в два с половиной раза крупнее любого нормального человека. С большими окнами с мелкой расстекловкой, украшенными акантом, с лепниной на портике и меандровыми барельефами. Громадное. Настоящий королевский дворец. В принципе, когда-то это и был дворец. Летняя выездная резиденция королевской семьи. Потом семья решила, что отдыхать в месте, где девять из двенадцати месяцев в году почти не видно солнца – так себе развлечение. Дворец отдали под нужды набирающей популярность Королевской Академии, и с тех пор этим развлечением наслаждалась стопка подростков от тринадцати до двадцати лет. Джисон всегда знал, что королевская семья не особо милосердна. Итак, Джисон почти наверняка уверен, что Главное Здание навсегда останется самым ярким и самым счастливым воспоминанием первокурсников. Кроме первокурсников, тут ещё горстка выпускников с полупустыми сумками через плечо. От новичков они не отличаются почти ничем, кроме роста и взгляда людей, видевших некоторое дерьмо. Никто из них ещё не влез в форму их Домов, зато все как один с цепочками на шее. Хвастаются цацками перед молодняком. Джисон не осуждает, Джисон бы и сам хвастался. Средних курсов на подъездной площади почти нет – только несколько человек со второго-третьего года обучения и считанные единицы – с четвёртого. Да и то, Джисон бы их в жизни отсюда не заметил, если бы не иссиня-чёрная макушка и отблеск квадратных очков в золотой оправе. Чонин. Третьекурсник. Джисон на дух его не переносит. Подсыпал бы ему яду в чай, если бы было можно. Жаль, что в Академии запрещено убивать людей. Феликс отрывает очередную полоску мармелада и протягивает Джисону. — Будешь? Джисон морщит нос и даже не поворачивается в его сторону, продолжая с мнимым безразличием рассматривать всё нарастающую внизу толпу. — Они кислые, — отвечает он. Феликс грустно вздыхает. — Ничего ты не понимаешь в конфетах. Джисон не спорит, он действительно не понимает. Вот Феликс – Феликс понимает. Феликс готовит отлично, причём не только всякие яды и отвары, но и вполне обычную еду – выпечку там всякую, салатики, пасту. Во всяком случае, Джисону нравится сильно больше еды из столовой. Кроме кислого мармелада. Вот эту фигню он решительно не готов понимать. Внизу, по выложенной булыжником дорожке, спешит группа старших учеников в обычных городских шмотках. Чанбин, староста Дома Марса, Йеджи из Дома Минервы, пара человек из Дома Нептуна. Во главе группы – Чан из Дома Юпитера, староста всего выпускного курса. И все пятеро – в джинсах, толстовках, кожаных ботинках, чтобы ноги не промокали. Зрелище очаровательное. Джисон не может не засмотреться. Он и засматривается, хотя лучше бы не. Чан останавливается под окнами и поднимает голову вверх, недовольно смотря на примостившихся на крыше трёхэтажки Феликса с Джисоном. Надо сказать, Чан и без фирменного пиджака выглядит довольно грозно. — Вы куда забрались, дети? — кричит он им, а ветер непреклонно уносит его слова куда-то в сторону. — Нельзя на крыши выходить без главы общежития! Феликс от неожиданности чуть не роняет мармелад. Джисон на всякий случай даже придерживает его за куртку, чтобы он с испуга не скатился вниз по мокрым металлическим листам. — Ой, Чани-хён! — воодушевлённо кричит в ответ Феликс, едва не свешиваясь вниз с карниза, удерживаемый одной Джисоновой силой воли и немного – его руками. — Вы уже приехали? А я думал, выпускники только к концу недели заселяются! Чан пытается сохранить строгость во взгляде и даже скрещивает на груди руки, так показательно, смотри, мол, доведёшь меня. Но в глазах у него что-то невыразимо меняется, и Джисон даже с высоты крыши видит, как разглаживается морщинка между его бровей. — В течение недели будут заселяться. Я приехал раньше, нужно в дирекции помочь с документами и регламентом. — Так а чего ты раньше не сказал? — Феликс дует губы, подпирая подбородок ладонью, а Джисон держит его за край куртки, искренне надеясь, что тренировки по физической подготовке не прошли даром. — Мы тут с конца февраля уже. Могли же погулять сходить! Или в город съездить. Чан отрицательно качает головой. — Какой тебе город? У тебя пятый курс, экзамены на носу. Хочешь вылететь перед распределением? — Я? Вылететь? Да скорее солнце встанет на востоке! — Солнце встаёт на востоке, Феликс, — вздыхает Чан. — Хорошо, что подобных вопросов нет в билетах. Могу тебе обещать, что лёгкими экзамены не будут, так что пора бы прекратить валять дурака. У Джисона вон шансов больше, чем у тебя. — Джисон почти ничего не учит! — возмущается Феликс. — Вот именно. Джисон натягивает на лицо вежливую улыбку, удобнее перехватывает Феликса за талию на куртке и выглядывает из-за него, приветственно кивая старшим. — Спасибо, Чан-хён. Чан приветливо кивает ему в ответ. — Тоже рад тебя видеть, Джисон. В идеале – живым. Так что давайте-ка вы оба с крыши к себе в комнату, не хватало нам ещё несчастных случаев в начале учебного семестра. Или на вас в студенческий отдел опять доложить? — Не будь таким жестоким, хён! — тянет Феликс. — Дай нам хоть недельку без выговоров прожить. Всё равно скоро там встретимся. — Вот уж точно: зная вас, бедовых, — Чан качает головой, но как-то без особого недовольства. — И всё-таки лучше позже, чем раньше. Так что возвращайтесь-ка вы внутрь, нечего нарушать устав. И сейчас же! Приду через пятнадцать минут – проверю. Чан оборачивается обратно к своим спутникам – Чанбин уже пялит в телефон (редкое для него явление), а Йеджи с незнакомыми Джисону старшекурсниками тихо и с беспокойством что-то обсуждают. Чан обращается к ним – негромко, почти в полголоса, – и с крыши почти ничего не слышно, кроме завываний весеннего ветра. Все пятеро удаляются, а Чан даже не оборачивается предупреждающе на них перед уходом; но ему и не надо, Джисон чувствует его пристальный взгляд даже на затылке. — Пошли, правда, обратно, — говорит Джисон, подтягивая Феликса повыше. — Проверит ведь. — Проверит, — согласно кивает Феликс. — А ты что, Чани-хёна боишься? Джисон морщится. — Я твоего «Чани-хёна» не боюсь. Просто он ведь заложит, за ним не заржавеет. Феликс аккуратно привстаёт, стряхивая с куртки талый снег. — Он не «заложит». «Заложил» бы он, если бы сразу, как нас увидел, пошёл бы в дирекцию жалобу писать. А так он нас предупредил, отправил с миром. — Ну надо же, просто белый голубь Пикассо. Ты в него влюблён, что ли? — Сам ты в него влюблён, — фыркает Феликс, пока они пробираются к коньку крыши, аккуратно переступая по мокрому скользкому покрытию. — Просто я его уважаю. Он же лучший студент во всей Академии! Вот ты его что, не уважаешь? Джисон наклоняется над люком и тянет кольцо вверх. — Я уважаю, когда мне мозг не ебут и нотации не читают. — А Чани-хён? — А Чани-хён, — передразнивает Джисон, — склонен к излишнему морализаторству. Профессиональная деформация, так сказать. И спрыгивает внутрь. *** Гул стоит такой, что хоть воск в уши заливай. Джисон осматривает фойе Главного Здания с лестницы второго этажа и в очередной раз сбивается со счёта в попытке пересчитать студентов по головам. Обычно, в Главном Здании одновременно столько народа не собирается – занятия у всех курсов и всех групп разводят по разным корпусам, а некоторых отправляют в парк, на площадки для тренировок. За едой сюда тоже особо не наведаешься: тут по углам ныкается пара-тройка автоматов с кофе и снеками, но на что-то хоть сколько-нибудь более существенное охотиться лучше в столовой. Да и не сказать, чтобы местные аудитории отличались комфортабельностью, ради которой ученики сползались бы сюда в перерывах между занятиями. В общем, обычно у Главного Здания было что-то общее с фейерверками – красиво, но я лучше постою в сторонке. Обычно. Но сегодня – последний день перед началом занятий. И студенты, как примагниченные, стекаются в самую большую и красивую постройку на территории Академии, чтобы обменяться последними новостями, запомнить расположение аудиторий, послушать вводные лекции и вообще влиться в курс дела. Джисон с Феликсом тоже тут – вернее, выше; смотрят со второго этажа, как внизу кучкуются младшекурсники. Феликс гоняет за щекой жвачку и дует пузыри, навалившись на поручень, а Джисон сидит на поручне – это строго запрещено, и именно поэтому Джисон не может упустить возможность. — Он приехал уже? — спрашивает Джисон, внимательно разглядывая толпу. Тут уже все курсы: и младшие, заселившиеся недели полторы назад, и средние, которые начали съезжаться чуть ли не в начале месяца, и старшие, приезжающие впритык к началу занятий и не до конца, в общем-то, ещё вернувшиеся с зимних каникул. — Кто? — моргает на него Феликс. Джисон закатывает глаза и иронично косится на друга через плечо. — Сам знаешь, — отвечает он. — Рапунцель твоя. Феликс в раздражении тихонько цыкает и по всему виду понятно, как ему хочется нечаянно подтолкнуть Джисона с перил. — Он не Рапунцель, и длинные волосы ему, вообще-то, очень идут. И нет, он приезжает сегодня утром. Джисон понимающе что-то мычит: — Так первый час уже. Феликс принимается в два раза активнее жевать жвачку и, мол, друг, я тебя конечно люблю, но ещё один такой комментарий – и вместо дирекции ты отправишься в медпункт с переломом позвонков верхнего шейного отдела. Феликс так, понятное дело, никогда не сделает (он скорее сам полетит вниз первый, чтобы Джисона оттуда ловить), но для вида лицо сделать нужно. Вообще, всё это немного напоминает муравейник: все чего-то мечутся, врезаются друг в друга и периодически, сталкиваясь, принимаются тыкать друг другу в морду усиками – здороваются. И обходят друг друга так аккуратно, плавными изогнутыми линиями, словно тропками. Сверху – правда – ну муравейник. — Гляди, — произносит Джисон несколько минут спустя. — Ходит, блин. Важный. Феликс приподнимает голову и сразу понимает, куда смотреть – иссиня-чёрная макушка, отливающая каким-то ультрамариновым оттенком, выделяется даже на фоне всех остальных студентов. Да и тон у Джисона очень говорящий. Он с таким ядом только об одном человеке может говорить. Чонин ходит внизу, в фойе, со стопкой каких-то листов в руках. То ли флаеры какие, то ли в очередной раз правила Академии. Джисон бы поставил на кон свой набор дорогих гадательных свечей, что у него там что-то такое заунывно-морализаторское, в духе памяти о своих корнях и гордости за альма-матер. Феликс выкидывает жвачку в урну и на Чонина смотрит, в принципе, без особого интереса, но тоже с лёгким презрением; у него никаких личных тёрок с младшекурсником нет, но они есть у Джисона, причём очень серьёзные, до кровавых соплей и сбитых костяшек. А поэтому (Феликс хороший друг) у него с Чонином тёрки более высокого, почти философского уровня. Джисон Чонина не выносит напрочь. Он чует его запах за километр и слышит дыхание через стену. Он знает звук его шагов и может спиной почувствовать взгляд. Он на него даже порчу наводил – на понос; эта история потом вскрылась, Джисону прилетело, но он ни о чём не жалеет. Так Чонину и надо. И они с Чонином повязаны какой-то странной духовной нитью (Джисон бы назвал её колючей проволокой с эффектом электрошока), потому что Чонин тоже чувствует на себе Джисонов взгляд кожей и оборачивается моментально, сразу находя глазами две фигуры на самом верху лестницы. И Джисон даже отсюда, с перил, может заметить, как прищуриваются лисьи глаза, а тонкий рот едва-едва искривляется в отвращении. Пиздец, а может у него там реально талисманы какие-нибудь? Надо будет проверить; не дай бог Джисон попробует навести на маленького чертёнка заговор, а потом самому придётся избавляться от шерсти в самых непредназначенных для этого местах. — Спустимся? — предлагает Феликс. Джисон фыркает. — Ещё чего. Мне за ним бегать теперь? Бегать за Чонином не надо, но за Чонином надо приглядывать, потому что иначе сам Чонин сдаст их с потрохами при первой же возможности. Джисон не может сказать, почему Чонин так принципиально за ним охотится, потому что не знает – но если бы знал, он это знание засунул бы Чонину в задницу и отправил так бегать вокруг территории. Джисон, может, и проблемный, но всё ещё старше. А ещё намного, намного талантливее Чонина в экзорцизме. И всё-таки, они спускаются. Не потому, что Джисон хочет держать ухо востро рядом с мелким засранцем, а потому что в какой-то момент Феликс орёт: — Хёнджин! И чуть ли не кубарем срывается вниз по лестнице. Хёнджин стоит в фойе, окружённый каким-то странным ореолом пустого пространства вокруг, словно все интуитивно стремятся держаться от него немного на расстоянии и не пересекать королеве личные границы. На Хёнджине тёмная дублёнка с подкладкой из овечьей шерсти, свободные джинсы на высокой талии, и ярко-красный шарф лёгким взмахом перекинут вокруг шеи. Его чёрные волосы завязаны в небрежный хвост, серьги болтаются чуть ниже ушей, а весь он настолько пропитан элегантностью, что даже воздух около него начинает легонько отдавать Шанель №5. И Феликс быстро-быстро перебирает ногами по ступенькам, едва не наступая себе на шнурки затасканных кроссовок, и край его тёплой тёмно-зелёной толстовки легонько подпрыгивает на каждом шаге. — Хёнджин! Толпа как-то моментально расступается, потому что знает, что если Феликсу не дать дорогу, Феликс бильярдным шаром прокатится прямо по ней, не особо заморачиваясь, кто там куда отлетает. А если кто-то ещё не знает – узнаёт опытным путём прямо в процессе. У Хёнджина небольшая тёмно-коричневая кожаная сумка свисает с плеча на плотной тканевой лямке, и у него остается ровно шесть секунд, чтобы успеть поставить её на крышку стоящего рядом маленького пластмассового чемодана и – ловить Феликса. Хёнджин это всё проделывает как-то на автомате, почти не задумываясь, и такое чувство, что он получил красный диплом по специальности «быстрая перегруппировка и ловля маленьких шибанутых парней». Феликс правда – немного шибанутый. В том смысле, что он совершенно не заботится ни о чьём мнении и налетает на Хёнджина пробкой из-под бутылки с шампанским, практически сбивая с ног. Хёнджин успевает только развернуться в его сторону, легонько хмыкнуть и начать гасить кинетическую энергию Феликса собственным телом. — Хёнджин! На них косятся не то чтобы с отвращением, но скорее осуждающе. Феликс, в целом, парень довольно спокойный и добродушный, симпатичный многим знающим его студентам; но когда на горизонте появляется очаровательный старшекурсник, вызывающий у большинства странные мурашки по спине, он превращается в комок чистого кристаллизованного восторга. Хёнджин ловит Феликса полуавтоматически, перехватывает длинными руками подмышками вокруг груди и с довольствием зарывается в иссушенные светлые волосы. И если Феликс рядом с Хёнджином – это концентрированное счастье, то Хёнджин с Феликсом – сплошное медитативное умиротворение. — Привет, солнце, — мурчит Хёнджин куда-то Феликсу в макушку, и пальцы сжимают ткань на спине толстовки. — Соскучился? Феликс обхватывает Хёнджина за шею, едва не валит с ног, влетая всем весом, и тычется ему носом куда-то пониже челюсти, прижимаясь так крепко, что Хёнджину приходится чуть ли не поднимать его на руки. — Хё-ё-ён... — а тянет тихонечко, как будто вся взрывная энергия закончилась в тот момент, когда он стартовал со второго этажа вниз по лестнице. Хёнджин посмеивается вполголоса, позволяет прилипнуть к себе и мажет губами Феликсу по виску. Чемодан покинуто откатывается на колёсиках метра на полтора, и пока парочка скромно милуется, никого, впрочем, особо не стесняясь, Джисон спокойно спускается в фойе, огибая бормочущих студентов, и останавливается в паре метров от, засунув руки в карманы джинсов. Отрывать этих двоих друг от друга – дело гиблое. Джисон знает, Джисон уже полтора года наблюдает, как они котами друг вокруг друга вертятся. Хёнджин ещё какое-то время стоит так, полуприкрыв глаза и едва ли не мурлыча, и только спустя минуты две поднимает взгляд на Джисона, смотря на него через плечо прижатого к себе Феликса. — Привет, Хёнджин-хён. Вот такое вот у них взаимодействие. Хёнджин, вообще, Джисону не то чтобы очень нравится, но с тех пор, как они с Феликсом начали встречаться, выбора у него не осталось. Хочешь продолжать тусить с лучшим другом – придётся свыкнуться с хитрой мордашкой возле, потому что Хёнджин шёл в комплекте с Феликсом, как зарядное устройство – с телефоном. И выполнял, кстати, примерно ту же функцию. — Привет, Джисон-а. Странная у них была дружба. Они не были особо близки, и единственным, что их реально связывало, оставался Феликс. И даже общались они всегда формально, со всеми этими суффиксами и уважительными формами, просто разве что не на «вы». А всё-таки Хёнджин приходил вытаскивать его из деканата и поручаться, когда Джисон в очередной раз влипал в неприятности. И его ведь не просил никто – он сам откуда-то узнавал и сам приходил. Смотрел на Джисона, как на самую большую, но очень предсказуемую проблему, потом оставлял свою подпись и выводил младшего следом. А может, просто не хотел, чтобы Джисона турнули из Академии, потому что тогда Феликс рванул бы вслед за ним. Чёрт его разберёт. Но Феликс, наконец, отпускает Хёнджинову шею, и лицо у него счастливое-счастливое, как будто бы его напрямую подключили к галогеновой лампе, и теперь он светится на все сто ватт, даже с лишним. Хёнджин ещё раз с лёгкой улыбкой коротко целует его в местечко между бровей и проводит ладонью по щеке. — Ты чего так поздно? Хёнджин неопределённо покачивает головой: — Пришлось задержаться в столице. Надо было поприсутствовать на кое-каких встречах. Феликс немного хмурится, соображая, а потом глаза его расширяются, и он едва сдерживает вскрик. — Подожди, тебе что, предлагают работу при минист!.. Хёнджин едва успевает приложить палец к его губам и тихо шипит. В другой ситуации это бы выглядело пугающе, но когда Хёнджин смотрит на Феликса, у него как будто бы совсем не получается избавиться от этой вязкой нежности во взгляде. — Тсс! Не кричи так, — предостерегает он, и убирает палец с чужих губ под активное Феликсово кивание. — Ещё ничего не решено, это только первые предложения. Сначала мне нужно закончить этот год, сдать финальный экзамен, и потом они будут смотреть по результатам моего обучения. Если я им понравлюсь, то возможно, возможно, меня пригласят на испытательный срок. Лицо у Феликса вдруг делается совсем растроганным, он смотрит на Хёнджина с таким восторгом, с таким восхищением, поджимает в улыбке губы и даже немного хлюпает носом. Хёнджин делает на него глаза и, силясь изобразить недовольство, хмурит брови, не расцепляя объятий. — Ты чего? Ты тут реветь решил? Феликс мотает головой и ребром ладони быстро вытирает что-то с ресниц. Кадык у него рвано дёргается, и от него разит таким количеством дистиллированной любви, что становится немного трудно дышать. — Нет. Нет, я... — он обрывает фразу и как-то странно дёргается в руках у Хёнджина, как будто ему совсем, ну совсем не хватает слов, чтобы выразить, что он там чувствует. — Я просто так счастлив за тебя, знаешь. Боже, я даже представить не мог... В смысле нет, мог конечно, ты абсолютно точно заслуживаешь этой работы! Вообще любой работы! Я в тебе ни секунды не сомневался... Хёнджин смеётся, откровенно умиляется, какой Феликс шебутной и почти нелепый. Очень-очень очаровательный. И, хотя публичное проявление чувств в Академии не особенно одобряется, прижимается губами к губам Феликса, перекрывая словесный поток. Джисон закатывает глаза. Они ещё минуту липнут друг к другу – Хёнджин целует Феликса аккуратно, почти невесомо, из-под полуприкрытых век рассматривая дрожащие ресницы – и Джисон, наконец, без энтузиазма покашливает в кулак. — Я вам как, не мешаю вообще? Мне, может, пойти покурить пока? Феликс отстраняется от Хёнджина первым, у него пунцовые кончики ушей и отдающие алым щёки. И весь целиком он какой-то слегка потерянный, словно бы совсем забыл, где он и зачем сюда пришёл. А вот в Хёнджине доброжелательности слегка меньше. Слегка – на добрую тонну. Он смотрит в точку над головой Феликса утомлённым взглядом пару секунд (кто-нибудь, кто не Джисон, в этом месте уже быстро дал бы по педалям), чуть разочарованно выдыхает и поворачивает лицо к Джисону. — Я не знал, что ты куришь. Реально, странная какая-то у них дружба. Феликс несильно подталкивает Хёнджина под рёбра. — Он не курит, — говорит Феликс. — Он просто выпендривается. Ладно тебе, Джи. — Не ладно, — фыркает Джисон, но так, с некоторой снисходительностью. — Отлипните друг от друга уже, вы портите мне репутацию. — У тебя есть репутация? — выгибает бровь Хёнджин. — Да. Я – вольный жеребец в поле, полном молодых кобыл. — Джисон... — осторожно начинает Феликс. — Ты ж гей. — Цыц! — шикает на него Джисон. — Не жеребец, — подхватывает Хёнджин. — Пони. Джисон агрессивно тянет воздух через нос и пялится на Хёнджина так, как будто мысленно уже вертит его мясо над мангалом где-то в лесу глубокой ночью. — Основные заповеди Академии, — хмуро выдаёт Джисон. — Заповедь пятая: все мы твари божьи. Так вот ты, Хёнджин-хён, главная тварь. Хёнджин ржёт, а Феликс смотрит на него чуть укоризненно. — Там ещё продолжение есть, — напоминает он. — Про милосердие и... — Нет-нет-нет! Про милосердие – это точно не сюда. Милосердие я буду проявлять к тебе, если ты меня в очередной раз ночью из комнаты выпрешь. — У меня в комнате Сынмин, — авторитетно отзывается Хёнджин, перебирая пальцами Феликсовы волосы. — Предлагаешь его попросить выйти? — А попроси! Я посмотрю, как ты будешь с ним договариваться, Хёнджин-хён. — Я натравлю его на тебя, — невозмутимо отвечает Хёнджин. — Намекну, что там после отбоя по библиотекам шастают... всякие. — Я не шастаю по библиотекам! — Да ладно, скажешь, не ты стащил в прошлом семестре учебник по владению клинками из орихалка для старшекурсников? — Я и без учебников прекрасно владею клинками. — Да видел я, как ты чуть не напоролся на собственный нож. Повезло ещё, что не животом на острие. — Этого не случилось бы, если бы кто-то не начал отвлекать меня, пока я разминался. — Это была не разминка, а пауза на сон. Ты же тогда не ложился до шести утра с этими своими пылевыми бомбами. — Да откуда ты всё!.. — Вы можете. Прекратить. Орать! И Джисон аж на секунду застывает, до того это звучит твёрдо и уверенно. Тональность – железная, вообще не терпящая возражений. Он такую только у Чана слышал, но Чан сам по себе спокойный, и голос у него такой же – ровный, без надломов. А тут – холодная сталь, но с надрывом, с ещё не очень отточенным рыком. Оцепенение с Джисона спадает, и он медленно разворачивается назад, смотря на фигуру, лишь несколькими сантиметрами ниже собственной. — Ах ты маленький... Чонин стоит в нескольких метрах позади, раздражённый, и хотя он со своими вечно топорщащимися волосами больше напоминает злобного воробья, во взгляде мелькает что-то такое беспрекословно авторитарное. Если бы у младших курсов были старосты – он непременно возглавил бы весь поток. — Разорались тут, — сквозь зубы цедит Чонин, а взгляд его прикован к одному только Джисону. — Все младшекурсники от вас шарахаются. Вам тут не общежитие! Завтра семестр начинается, а вы выглядите, как будто только с окраины приехали. На перилах болтаетесь, по лестнице носитесь, вам мало выговоров в личном деле? — Чонин... — удивлённо выдыхает Феликс. — У вас в этом году переводной экзамен, а вам хоть бы что! В прошлом году оба едва не вылетели, пятнадцать дисциплинарных взысканий за год. Дéржитесь на честном слове, половина кафедры на вас сетует так, что вся Академия в курсе. Феликс от удивления едва не открывает рот, а Джисон смотрит на Чонина, такого очевидно рассерженного и такого внезапно жёсткого, и не понимает, откуда в мелком зазнайке столько жёсткости. — Ладно Феликс-хён, он хотя бы занятия не срывает. А ты, Джисон, вечно в каждой бочке затычка, если что-то сломалось – в воду не гляди, и так ясно, кто виноват. И это с твоим-то потенциалом! Да за твои способности половина абитуриентов душу бы продала! — Ну про душу было лишнее, — вполголоса хмыкает Хёнджин. — Чего вы тут устроили, вам собачиться больше негде? — продолжает Чонин. — Шли бы в жилой кампус, в конце концов, или на улицу. Вам принципиально в Главном Здании цапаться? — Чонин, — хмуро произносит Джисон. — Попридержи язык за зубами, я всё ещё старше тебя. Не говоря уже о том, что Хёнджин – выпускник. Чонин на мгновение замирает, как будто до него только-только доходит смысл его действий, и как-то потихоньку теряет всю свою изначальную напористость. Напористость теряет, а возмущение – нет. — Извини, — с явным ядом в голосе цедит он. —Хён. Джисон сам не понимает, как они сближаются, но просто в какой-то момент обнаруживает себя в полуметре от Чонина, и они глядят друг на друга так яростно, что воздух вот-вот рванёт. Они и раньше друг друга переносили плохо, но сейчас буквально становится слышно, как потрескивает зажигающийся порох. — Ты что себе позволяешь, малолетка? — шипит Джисон ему в лицо. — Ты думаешь, если у тебя в журнале сплошь «отлично», ты со взрослыми можешь пререкаться? Чонин выдерживает его взгляд стойко, отвечая такой же злостью в тёмных глазах. — Это ты-то взрослый? Да нынешние первокурсники и то будут ответственнее. — Да что ты себе... — и Джисон уже успевает вцепиться пальцами в ворот Чониновой белой рубашки, когда Хёнджин перехватывает его руки и резво заводит за спину. — Джисон, угомонись, — тихо, но твёрдо произносит Хёнджин ему почти в самое ухо и коротко дёргает назад, сжав пальцы на предплечьях, чтобы оттащить в сторону от Чонина. — Серьёзно, если ты ему сейчас вмажешь, у тебя будут очень серьёзные проблемы. Джисон почти рычит, но не вырывается. Хёнджин прав: словесные перепалки, мелкие ссоры, да даже порча эта – это всё так, детские забавы, хотя и на них в администрации смотрят косо. Но вот настоящая драка – это совсем другое дело. За такое Джисона действительно могут выкинуть из Академии к чёртовой матери, и не посмотрят, насколько он талантливый и перспективный. А с его послужным списком из неприятностей – он с факультета вылетит пулей. — Ублюдок мелкий, — сквозь сжатые зубы хрипит Джисон, пока Хёнджин продолжает предусмотрительно удерживать его за сведённые вместе руки. — Много о себе возомнил? Чонин отходит на шаг, резким полуавтоматическим движением поправляет ворот рубашки и смотрит на Джисона как будто бы даже свысока. — Ровно столько, сколько заслуживаю, — цедит он в ответ. — Ты думаешь, что если ты старше – ты лучше? Что ты умеешь больше? Да я одной голой теорией тебя в тренировочном зале на лопатки уложу. Джисон чувствует, как у него внутри лопается какая-то нить. — Да неужели? — язвительно тянет Джисон, фальшиво улыбаясь. — Неуже-е-ели... Ты, малыш Чонини, можешь хоть всю свою жизнь за книжками провести, но тебе всё равно никогда не научиться делать то, что я могу. Экзорцистом нужно родиться, а твоих способностей и на половину необходимого не хватит. Чонин вздрагивает, как от удара, и даже делает шаг назад. Джисон смотрит на его в миг побледневшее лицо, от которого отхлынула кровь, на растерянно приоткрывшийся рот и распахнутые лисьи глаза, и думает, что, наверное, перегнул. Даже если он Чонина не любит – перегнул. Чонин всё ещё хороший студент, человек не такой уж плохой... И ни с кем, кроме Джисона, так себя не ведёт. И Джисону даже становится немного жаль... ...но затем Чонин рвано выдыхает воздух, лицо его становится мраморной маской, а взгляд – ледяным копьём. Он подходит к Джисону, подходит совсем близко, пользуясь тем, что Хёнджин всё ещё удерживает того за руки. Слегка наклоняет к плечу голову. — Да что ты? А ты у нас такой талантливый? Прямо Иоанн Лествичник в юные годы? Ни дать ни взять будущий Главный королевский экзорцист? Глаза у Джисона сужаются. — Ты на что намекаешь? — Ну знаешь, — Чонин картинно разводит руками. — За те три года, что я провёл в Академии, особых достижений я от тебя не заметил. Пока что лучшее твоё чудо – это что тебя до сих пор не вышвырнули. — В способностях моих сомневаешься? — угрожающе тянет Джисон. — А у меня есть основания этого не делать? — Чонин невинно хлопает глазами и тут же его лицо перекашивает ядовитой ухмылкой. — Ладно тебе, Джисон-а, ты до сих пор не сделал ничего выдающегося. Максимум, на что ты способен – изгнать какого-нибудь мелкого кошмара. И то – лучше при свете дня. — Ах ты!.. — Джисон дёргается вперёд и не набрасывается на Чонина только благодаря Хёнджину, вовремя среагировавшему на его выпад. — Я умею такие вещи, какие тебе, малолетке, и не снились! Ты разве что со свечками можешь играть, да печати на свитках рисовать, недоносок. Чонин снова делает полшага назад, и что-то в выражении его лица невыразимо меняется. Всё ещё холодное – но с какой-то странной, хорошо прикрытой жестокостью в глубине. — Докажи, — едва слышно произносит он. — Что? — Докажи. Чонин расслабленный. Расслабленный, но твёрдый. Будто неньютоновская жидкость – ударь кулаком, и останешься без костей. И смотрит прямо, глаза в глаза, с вызовом, почти с презрением. Джисон непонимающе хмурится. — Что ты задумал? Чонин всё ещё стоит от него на расстоянии, но голос его совсем тихий, так что Джисону приходится прислушиваться, когда Чонин открывает рот. — Ты говоришь, что такой умелый, такой даровитый. Так вперёд – покажи мне, что ты не врёшь. Или так и собираешься трепать языком до гробовой доски? Джисон сжимает челюсти. Мелкий мерзавец его провоцирует — ясно, как божий день. И сильно вряд ли, чтобы он Джисону хотел добра; таким тоном предлагают разве что пройти на гильотину. И Джисон всё это понимает, но уступить не может. Не теперь. Не перед Чонином. — Чего ты хочешь? Чонин довольно хмыкает, как будто только этого и ждал. Смотрит на Джисона так искоса, испытывающе; словно проверяет его решимость. И Джисон отвечает ему таким же немигающим взглядом, чувствуя встающий в горле комок. — Призови демона, — говорит Чонин. На этот раз отшатывается Джисон. А вместе с ним – Хёнджин. Феликс рядом с ними едва слышно охает. —...что сделать? — произносит Джисон сиплым голосом. А Чонин глядит на него спокойно, ёбаная глыба льда, руки в карманах форменных брюк, и даже как будто бы прежняя надменность пропадает из его позы. — Призови демона, — так же тихо повторяет Чонин. — Если ты такой талантливый, тебе ничего не будет стоить призвать какую-нибудь мелкую дрянь. Получишь от него печать, изгонишь, покажешь мне. Если сумеешь – обещаю, я к тебе больше на пушечный выстрел не подойду. Джисон чувствует, как пальцы Хёнджина сжимаются на его запястьях. — Ты что такое говоришь, Чонин? — предостерегающе произносит Хёнджин. — Ты представляешь, насколько это серьёзно? За такое не то, что из Академии могут отчислить – за такое в тюрьму можно угодить. — Но Джисон ведь уверен, что он такой выдающийся экзорцист, — бесцветным тоном отвечает Чонин, даже не поднимая на Хёнджина глаз. — Ему ничего не стоит сдержать ничтожную тварь из нижнего мира, получить от неё печать и изгнать обратно, верно? И никто не узнает. Или... ты боишься, Джисон-а? Сомневаешься в своих силах? На губах Чонина на мгновение появляется прежняя самодовольная ухмылка, и Джисон вмиг вспыхивает. Он расслабляет руки и чуть поворачивает голову в сторону Хёнджина. — Отпусти, Хёнджин-хён. Я на него не кинусь. Хёнджин посматривает на Джисона с сомнением и какое-то время продолжает сжимать пальцы на рукавах его кофты. Ему требуется секунды три или пять, чтобы разжать захват и осторожно убрать руки от Джисоновых. Джисон потирает затёкшие запястья, закатывает до локтей рукава и подходит к Чонину, чтобы их разговор при всём желании не был бы слышен лишним ушам. — Даже не надейся, — выдыхает он. — Учти, Чонини, после того как я призову демона – а я это сделаю, можешь не сомневаться – ты до конца обучения будешь у меня на побегушках носиться. Потому что такого уровня тебе не достигнуть даже на том свете. Чонин даже не моргает. — Договорились. Но если ты проигрываешь... — Не волнуйся, — хмыкает Джисон. — Если я проиграю, меня уже через час в этих стенах не будет. Но этого не случится. Чонин немного опускает голову, смотрит на Джисона исподлобья, и на его губах расползается призрачная усмешка. — Что ж, поглядим, хён. Желаю удачи, — он невинно улыбается и разворачивается на каблуках аккуратных кожаных ботинок. — Жду подтверждения через неделю. И с лёгким поклоном головы он растворяется среди студентов, вливаясь в толпу, как ручеёк в поток сильной реки. Джисон смотрит ему в спину ещё несколько секунд и только потом понимает, насколько сильно у него напряжены плечи. Ощущение такое, словно до сих пор в фойе не было никаких звуков, кроме хлёстких ударов их перебранки. И теперь Джисон с удивлением обнаруживает, что тут всё ещё кипит жизнь, и студенты ходят туда-сюда, беспечно перебрасываясь короткими фразами. Феликс подходит к Джисону сзади и кладёт ладонь ему на плечо. — Джи... — голос у него звучит неуверенно, и Джисон, хоть и не видит, может с лёгкостью представить его взгляд: обеспокоенный, заботливый, с тенью испуга. — Ты же не собираешься в самом деле... ну это? Джисон молча жуёт изнутри щёку, размышляя, а потом небрежно пожимает плечами. — Не знаю. Почему нет? — Потому что это незаконно? — предполагает Хёнджин, приближаясь к Феликсу и вставая вплотную позади него. — Это не первая незаконная вещь, которую я делаю, — отмахивается Джисон, но звучит это так, словно он пытается убедить не Хёнджина, а себя. — Но самая серьёзная, — напоминает Хёнджин. Джисон сжимает зубы. Да, призыв демона – это совсем, совсем не игрушки. Даже самого слабого. Такие вещи запрещены и обычным гражданам, а что уж говорить про студентов Королевской Академии, готовящей экзорцистов, прорицателей, лекарей и послов для министерской службы. Даже если Джисона, узнав о таком, не посадят на десяток лет, вход в любое мало-мальски приличное учебное заведение ему отныне будет закрыт. Риск – сумасшедший. Особенно ради того, чтобы утереть нос заносчивому мальчугану. Но Джисон в принципе не отличается здравомыслием. — Всё будет в порядке, — наконец произносит он. — Никто не узнает. А Чонин после этого заткнётся раз и навсегда. Он оборачивается на Феликса, но тот продолжает колебаться, упершись тяжёлым взглядом в сторону. — Если тебя поймают... — Меня не поймают, — отрезает Джисон и сразу натягивает на лицо небрежную улыбку. — Эй, или ты что, не веришь в меня? Феликс смотрит на него нерешительно, с плохо скрываемым беспокойством. Хёнджин кладёт ладонь ему на плечо и едва ощутимо сжимает пальцы – мол, всё хорошо, я тут, если что. — Нет. Разумеется нет, — встряхивает головой Феликс и изображает такую же фальшивую, как и у Джисона, бодрость. — Если кто и сможет провернуть такое – это ты. Но Джи... Пожалуйста... — Я всё сделаю аккуратно. У меня просто не будет шансов проиграть, — кивает Джисон и пересекается глазами с Хёнджином, глядящим на него с откровенной обеспокоенностью. — А вы меня прикроете, и Чонин больше никогда не будет нам докучать. До самого выпуска. Идёт? Феликс хмыкает, но как-то с горечью. — Идёт, — с улыбкой кивает он. Пристальный взгляд Хёнджина прожигает кожу. И пока Феликс смотрит в другую сторону, Хёнджин едва заметно шевелит губами, не издавая ни звука, и от этого Джисона пробивает странной дрожью. Ладно, думает, Джисон, вот теперь игры и вправду закончились. «Будь осторожен», – вот, что говорит ему Хёнджин. *** Всё оказывается несколько сложнее, чем ожидал Джисон. Вернее, «несколько» – это такое фигурное стилистическое преуменьшение, потому что на деле Джисон тратит три дня целиком просто на то, чтобы в библиотеке отыскать литературу по обряду призыва. Такому на занятиях не учат; по крайней мере, не раньше, чем на старших курсах, когда выбранная специальность предполагает глубокое ознакомление с искусством изгнания злых духов, вплоть до погружения в тонкости демонических ритуалов. Врага, как говорится, нужно знать в лицо. Но то – на старших. А на средних – даже на Джисоновом переводном – детей к подобным опасным наукам не подпускают на пушечный выстрел. И Джисону приходится виться ужом, сговариваться со знакомыми старшекурсниками, проскальзывать в библиотеку ночью по Хёнджиновому пропуску, чтобы в конце концов, спустя десятки часов бесплодных поисков, нарыть среди тонны ненужной литературы одно-единственное пособие, хоть отдалённо напоминавшее что-то подходящее Джисону. В библиотеке – он знает это наверняка – целые полки в отделах со специальной литературой заставлены учебниками с подробными объяснениями и даже иллюстрациями. Но учебники эти выдаются строго под запись, лично в руки, и пересчитываются каждый день заведующей. Достать их – почти нереально. Джисон решается на крайние меры. Если выкрасть их из библиотеки невозможно, значит нужно выкрасть откуда-то, где присмотр не такой серьёзный. Например... у старшекурсника? Хёнджин исключается сразу – он учится в доме Плутона, а все плутоновцы – переводчики. Он знает сотню языков, включая десяток различных демонических диалектов, знает дюжину-другую традиционных песен нижнего мира, порядком разнообразных молитв и защитных заклятий – но точно не ритуалы по призыву. Да и если бы знал, наверняка бы уже предложил помощь. Ну или хотя бы намекнул. Из экзорцистов, специализирующихся на обрядовых традициях, Джисон знает, пожалуй, только Чанбина и ещё Сынмина. Это из тех, кто не поспешит сдать его сразу, как заподозрит что-то неладное. Но Сынмин – это ещё хлеще Чонина, такая морализаторская язва на максималках и с идеальным табелем. Джисон вообще включает Сынмина в список своих знакомых только потому, что Сынмин не спешит посылать его нахер. А посылать его нахер Сынмин не спешит потому, что молчит восемьдесят процентов времени. Чанбин... Чанбин, конечно, не такой плохой вариант, как Сынмин, но если поймает – прикрывать точно не будет. Чанбин относится к нему в целом неплохо: без излишней мягкости, но гуманно; видит потенциал. Это вовсе не означает, однако, что Чанбин будет к нему хоть сколько-то снисходителен, если узнает, что Джисон решил натворить. Остаётся...Что ж, по-хорошему, вариант остаётся только один, и не сказать, чтобы Джисон был ему рад. Он Бан Чана любит. Своей, очень специфической любовью. Он его... уважает? Сетует на него, конечно, ворчит, побаивается даже немного; но уважает. От Чана к нему вообще какое-то странное отношение строгого старшего брата, хотя они, если честно, ни разу не близки. Просто когда-то Чан сказал, что Джисон – толковый малый, и принялся его время от времени защищать. Вытаскивал из болота, отряхивал, сам потом вставлял люлей, но защищал – неизменно. И Джисон ему за это был благодарен. К нему вообще мало кто относился так доброжелательно; кроме Феликса, конечно, и Хёнджина. Поневоле. Поэтому, когда Джисон понял, что его единственный вариант – это Чан, он ещё долго, очень долго с собой боролся. В условиях, когда у тебя на всё про всё есть одна неделя, почти четыре дня из которой ты уже благополучно потратил, «долго» Джисона уложилось часа в три. Лезть в комнату Чана пришлось ночью. Во-первых, при свете дня это было бы сложнее – слишком много свидетелей, даже если на выкрутасы Джисона большинство закрывало глаза. Во-вторых, времени было в обрез. Ещё в первой книжке, из открытого отдела для старших курсов, Джисон вычитал, что даже для самого простого ритуала придётся настаивать отвар на травах с собственной кровью минимум двое суток (в этом он больше полагался на мастерство Феликса); а значит, книга с подробным описанием процесса нужна была Джисону как можно быстрее, если он хотел уложиться в заданный срок. Вообще, было бы хорошо, если бы Чану срочно нужно было куда-то уйти. Ну там по этим его старостовским делам или куда-нибудь на срочное ночное совещание. Но в реальности Джисону так обычно не везёт, поэтому забираться приходится через окно, в чёрной куртке с массивным капюшоном, с рюкзаком на спине, в сотне-другой всяких противошумовых и прочих амулетов и с большой, очень большой надеждой в сердце. Из хороших новостей – комната Бан Чана находится на первом этаже. У Джисона ещё со второго курса есть кинжал – тонкий нож из холодного железа, его верное личное орудие и надёжный компаньон. Обычно набедренные ножи экзорцисты используют для защиты от злых духов и рисования пентаграмм, но Джисон приноровился открывать им железные банки с минералкой и кое-что из любимых консервов. А теперь поддевает замок на окне Чана. Вот такой вот многофункциональный инструмент. Замок поддаётся легко – с тихим щелчком и почти без усилия. В принципе, в их общежитиях никто особенно не ставит серьёзных замков в комнаты. Кому придёт в голову лезть в чужие вещи? Территория закрытая, вора найдут быстро. Да и было бы что красть. Так что Джисон убирает кинжал обратно в ножны на правом бедре и осторожно, стараясь не шуметь, поднимает раму вверх. Прохладный воздух с улицы затекает в помещение. Делать всё нужно быстро – иначе Чан даже во сне почувствует упавшую на несколько градусов температуру или постоянные подозрительные шорохи. Джисон максимально аккуратно проскальзывает в комнату, мягко приземляется на пол и чётким, быстрым движением, развернувшись, опускает раму вниз. В комнате темно, но не беспросветно. Общие контуры объектов угадываются. Ночь почти безлунная, но и облаков особенно нет – Джисон оглядывается на Чанову кровать, убеждается, что тот спит, и даже как-то немного выдыхает. Теперь дело за малым: всего лишь... э-э-э, найти один учебник среди огромной личной библиотеки Бан Чана. У Чана половина комнаты – сплошь книги. Личные, библиотечные, новые – в чистых гладких обложках, старые с потёртыми краями, толстые страниц под тысячу, тонкие брошюры в тридцать листов. Книги-книги-книги. Огромное количество. В шкафах, на тумбочках, листопадом на рабочем столе, даже стопками на полу. Джисон, если честно, думал, что у Чана в комнате идеальный порядок – ведь как, он же среди лучших студентов Академии! А у Чана тут полное безумие с нотками подземных катакомб; и это, в принципе, логично, учитывая, что Чан со своими должностями едва ли успевает поесть. Когда тут находить время на уборку? Спасибо, если поспать успеешь. Джисон вытягивает из кармана узкую чёрную палочку в обёртке из тонкой белой бумаги. Угольный карандаш, заговорённый – к коже лишний раз без повода лучше не подносить. Освобождает от бумаги самый кончик – длинный, остро заточенный – и касается остриём левой ладони. Вот зачем, понимает теперь Джисон, их учили рисовать знаки с закрытыми глазами и по памяти – света может и не быть (с их работой – может не быть глаз), а руны будь добр рисуй. Хоть в темноте, хоть на коже, хоть на скаку. Джисон ведёт остриём по коже аккуратно, стараясь мысленно представлять получающиеся линии; ровные, резко утолщающиеся, с короткими росчерками. Контур глаза наверху, стыкующиеся треугольники к низу. Рисунок жжёт ладонь, кожа неприятно зудит, но Джисон уже чувствует, как в животе постепенно возникает странное чувство, стягивающее желудок в плотный узел. Соображать надо быстрее, время действия – пятнадцать минут на всё про всё. Второй раз такую штуку уже не нарисуешь, если не хочешь потом неделю лежать в медпункте с головными болями и непроходящим ощущением чужого присутствия. Интуиция – штука опасная. Зато как работает! Джисон любит руническое письмо. Любит больше всяких лекарских занятий или пророческих практик. Руны эффективные и простые – нарисовал правильно, вложил достаточно мысленного посыла, и работай себе на здоровье. Промахнулся с линией или напортачил с энергетикой? Будь добр разбираться с последствиями. Хорошо, если не летальными. Чудесная вещь это руническое письмо. Нужный шкаф обнаруживается почти сразу – Джисон следует шестому чувству, подгоняемому впитывающимся в кожу знаком. Стеклянные дверцы поддаются не сразу, Джисон старается максимально нежно, без лишнего шума получить доступ к полкам. Но петли скрипят – и Чан едва заметно подёргивается и принимается ворочаться в постели. Джисон замирает. Вдох, выдох – дыхание редкое, чёткое. Не нервничать, не делать лишних движений. Переждать. Проходит секунд двадцать, прежде чем он слегка расслабляется. Риски дикие, ну просто сумасшедшие какие-то; Джисон подцепляет пальцами мешочек, прикреплённый к набедренному ремню, и высыпает немного перетёртых трав себе на ладонь. «Прости, Бан Чан-хён» не получается даже сказать вслух, чтобы не провалить всё дело. Джисон тихонечко, мягкими шажками приближается к кровати старосты. Дышать старается неглубоко и редко – сероватый порошок норовит забиться в дыхательные пути. Перед Чаном – правда – неловко. Прямо искренне. Джисон кладёт немного травяной пыли ему на подушку возле самого носа и спешно отходит в сторону; штука надёжная, но тяжёлая. Чан завтра весь день будет ходить потерянный и подвисать время от времени в полубессознательном состоянии. Хорошо, если спишет на рабочую усталость. Положить – и обратно к шкафу. Теперь действовать можно быстрее и не так скрытно. Джисон водит пальцами по вровень выстроенным корешкам, прислушивается к ощущениям. От книг едва уловимо отдаёт теплом, но всё не то; почувствуй Джисон нужную – понял бы моментально. Может, спрятал? Одна полка, другая, третья – всё мимо. Джисон хмурится, пытается понять, что не так. Шкаф точно нужный, интуиция сейчас не подведёт. Он спешно осматривает ладонь – половина знака уже впиталась в кожу и теперь остаётся на поверхности полупрозрачными тонкими линиями. Присесть на корточки, к низу и – бинго! Потайное отделение внизу шкафа. Пальцы осторожно подцепляют выпирающий край, тянут на себя; дверца легко отходит, открывая обзор на стопку каких-то тетрадей и старых, держащихся на честном слове мануалов. Нужная книга среди них обнаруживается легко – от неё шпарит, как от горячей батареи, и Джисон заботливо оглаживает обитые тканью края. Фолиант старый, видавший виды, все буквы на обложке, некогда позолоченные, совсем истёрлись, и из корешка торчат заботливо подрезанные нити. Джисон осторожно убирает томик в рюкзак, застёгивает молнию и лепит на внутреннюю стенку отделения в шкафу маленький рисованный амулет на серой наждачной бумаге – чтобы каждый раз, когда Чан подходил слишком близко, странное неприятное чувство внутри сбивало бы его с мысли и мешало лишний раз проверить лежащие внутри книги. И так до тех пор, пока Джисон не вернёт позаимствованное на место. Вставлять крышку обратно приходится очень нежно – выемка там совсем тонкая и тугая. На ладони уже только ощущение растворяющегося тепла, такого едва уловимого; руна окончательно растворяется в коже. До тихого щелчка, прикрыть дверцы шкафа и – к окну. Чан спит, спит мёртвым сном, и до самого утра теперь, скорее всего, так и не проснётся. Джисону немного совестно – смесь ядрёная – но и выхода другого вроде как нет. Извините, наверное? Он подцепляет край оконной рамы, теперь более уверенно, поднимает вверх, высовывает наружу голову – студентам после отбоя по территории ходить запрещено, но преподаватели, персонал или старосты могут нечаянно тебя обнаружить. Прегрешение не серьезное, но если поймают – потащат в дирекцию. В дирекции начнут осматривать, найдут на Джисоне полный боевой комплект и ещё книгу из закрытого отдела в рюкзаке. Вот это точно будет скандал. Он выбирается наружу, бдительно осматривая внутренний двор. Темнота и тишина – в лучших традициях ранних весенних ночей. Изо рта вырывается облачко пара, и Джисон, пригнувшись, устремляется к пожарной лестнице на крышу. Теперь – дело за малым. Собрать ингредиенты, сварить отвар. И найти какой-нибудь заброшенный опустевший подвал, забытый богом и всей Академией. Подумаешь, проблема. *** К субботе Джисон чувствует себя так, словно его пропустили через соковыжималку, и теперь давят из него остатки жидкости, чтобы избавиться от мякоти. Чонин в каком-то смысле оказался прав, но Джисон никогда в жизни не признал бы это вслух – если бы не помощь Феликса с молчаливого одобрения Хёнджина, разрешающего бешеным детям лазать по его конспектам с шестого курса, Джисону бы ни за что не уложиться в одну неделю. Феликс взял на себя всё, что касалось рецептурной стороны вопроса – его едва ли не с первого года обучения пророчили в Дом Минервы, доучиваться на лекаря. Джисон занимался более формальной подготовкой – изучал процедуру ритуала, необходимые руны и пентаграммы, зазубривал заклинания. В том, что у него получится совершить призыв, он не сомневался – хотя учёба не вызывала в нём особенного восторга, способностей в чарах ему было не занимать. Беспокоиться стоило разве что о тонкости призывной магии, которую ученики его возраста обычно едва ли были способны учесть по той простой причине, что никогда не сталкивались с заклинаниями подобного уровня. Джисон тоже не сталкивался и, откровенно говоря, ему было ссыкотно. Но чем ближе подбирается воскресенье, тем решительнее Джисон себя чувствует. Первая учебная неделя проходит относительно спокойно: ни тебе внеплановых проверок, ни контрольных, ни огромных окон между занятиями. И даже преподаватели смотрят на них как-то милосердно; напоминают только, что вот теперь самое время подсобраться, потому что следующей весной половины нынешнего потока в этих стенах уже не будет. От их изначального курса в сотню с чем-то человек уже осталась ровно треть. Феликс неожиданно загорается. Вернее, не то чтобы это происходит как-то внезапно; просто чем дольше он готовит ароматические травы, сложные настойки и отвары, тем больше в нём просыпается энтузиазма. Феликс вообще учёбу любит сильно больше Джисона – он сам выбрал сюда поступать, и ему палец в рот не клади, дай чего-нибудь с чем-нибудь смешать, чтобы всё потом рвануло. А если бы не это их с Джисоном подпольное мероприятие, не добраться бы Феликсу до таких сложных рецептур, возможно, никогда. Джисон смотрит вечерами, с каким воодушевлением Феликс мешает на полу их комнаты смеси из какой-то змеиной жидкости, кучи толчёных цветов и его, Джисона, крови, и твёрдо решает, что даже если всё это дело накроется медным тазом, Джисон Феликса к своим проблемам не подпустит ни на километр. Надо будет – придумает, как заговорить. Потому что не должны такой талант и такой пыл уходить в землю. Вечером субботы они сидят у себя, заперевшись на все замки и на всякий случай прикрыв окно шторами; Хёнджина нет, хотя Феликс звал; но у Хёнджина пары, практики, какие-то там отчёты. И вообще, Хёнджин на всё их мероприятие посматривает косо. Главным образом из-за того, что боится, как бы Феликсу потом не прилетело по касательной. — Вот это, — говорит Феликс и выдаёт Джисону небольшой прозрачный сосуд с пробкой в горлышке. — Это настой для внешнего круга. Наносишь плотным слоем, чтобы без разрывов в линии. Он защитный. Вот это, — он даёт следующую флягу, тут же хлопая Джисону по руке, чтобы не отвинчивал крышку. — Не трогай, его нельзя заветривать! Вот это – финальное снадобье, его заливаешь в чашу в центре рисунка в самом конце. Там измельчённые минералы нижнего мира – я стащил у препода из кладовки – и жжёная шерсть пещерных кошек. Откроешь раньше времени – весь эффект пропадёт. У тебя минут двадцать будет, читать призыв придётся быстро. Джисон берёт в руку плотно закрученную флягу, рассматривает узелок рун у горлышка. Феликс не особо хорош в рунописи, но во всём, что касается зелий – великолепен. Фляга тяжёлая, металлическая, и даже сквозь толстую бычью кожу, покрывающую её бока, чувствуется морозная прохлада. — Вот это, — продолжает Феликс и выставляет коробочку с небольшими кубиками спресованного... чего-то... — Вот это – гасящие кубы. Расставь возле подсвечников по кругу, они будут греться от огня и вонять. Сильно. Тебе не понравится, но твари понравится ещё меньше. — Всегда мечтал устроить свидание при свечах, — отмечает Джисон. Феликс смотрит на него неодобрительно. — Так вот, свечи, — Феликс выуживает из-под кровати холщовый мешочек сероватого цвета и развязывает узелок чёрной ленты наверху. — Варил сам, гореть будут часа два максимум. Следи, чтобы не потухли. — Забудешь тут, — вздыхает Джисон. — Ещё что-то? — Ещё что-то, — передразнивает его Феликс. — Это я тебя должен спрашивать, ещё ли там что-то. Ты всю процедуру наизусть должен знать. Джисон закатывает глаза. — Ликс, не нуди. — Да ну в смысле не нуди! Ты вообще понимаешь, что мы делаем? Это вообще ни разу не шутки и не учебное занятие. Отчисление – не самое страшное, что может случиться, если у тебя там что-то пойдёт не так. Джисон проводит рукой по лицу. — Во-первых, не «мы», а «я». Я тебе не дам к этому делу примазаться, особенно, если что-то пойдёт не так. А во-вторых, понимаю. Не понимал бы, не полез бы в комнату к Чану. — Ну настойки-то мои... — обиженно бормочет Феликс. — Твои. И я тебе очень благодарен, Ликс, честно. Но с проблемами в случае чего разбираться буду я. И это не обсуждается. Что там у тебя осталось? Феликс дуется весь, только что язык не показывает. И смотрит на Джисона как-то осуждающе – ты, мол, хотя бы имя моё в титры впиши, режиссёр хренов. А затем машет на него рукой и достаёт из прикроватной тумбочки флакон. Зажимает между большим и указательным пальцем и – Джисону не отдаёт. — Экстракт яда из слюнной железы демона. Настоян на твоей крови. Штука опасная, что пиздец. Выпиваешь перед чтением призыва, им закрепляется контракт. Серьёзно тебе говорю, нечего на меня глазами хлопать – глотаешь, и назад пути нет, — и затем как-то весь напрягается. — Уверен? Джисон смотрит на флакон, как он блестит и бликует в свете настенных ламп. Жидкость внутри – густая, вязкая, сияет красноватым шиммером с какими-то разноцветными всполохами. Красивая. Очень. Прямо завораживающая. Покажи кому – ни в жизнь не догадается, что яд. А ощущение от неё – странное. Аж в голове как-то пустеет, и только и хочется, что вылить её себе на язык и смаковать, как она там растекается по рту, вниз к горлу, тёплая и липкая, облизывать сверкающим языком сухие губы. Джисон на секунду перестаёт дышать. — Да. Уверен. Феликс кивает, но как-то с сомнением. Прячет флакон в ладонь, скрывая между пальцев, и протягивает Джисону. Флакон тоже тёплый, нагретый Феликсовыми прикосновениями. Джисон касается его гладких боков и борется с желанием вытащить крышку. — Только перед чтением, — напоминает Феликс. Джисон кивает. За подобное экзорциста исключают из коллегии без судебного дела. Джисон очень хочет ощутить сверкающую жидкость у себя в горле. *** В комнате пусто и как-то мертвецки тихо. Ни одного звука не слышно. Свет – тонкая полоска из-за полуприкрытой двери. Джисон втягивает носом затхлый пыльный воздух, такой плотный, что царапает носоглотку, и сглатывает ставший в горле ком. Помещение – на цокольном этаже Главного Здания. Такие только тут есть. Совсем позабытые, без окон, годами не видавшие человеческого присутствия. Небольшие – складские комнаты или спальни для королевской прислуги – и в них порой остаётся что-то из старой мебели или какие-то банки со старыми лекарственными травами. У них даже на дверях всё ещё прежние тяжёлые железные замки. Джисон делает глубокий вдох и заходит внутрь. Хёнджин был прав: комната идеальная. Небольшая, четыре на четыре, почти полностью пустая, с глухими и толстыми кирпичными стенами, через которые не будет слышно, даже если Джисон здесь запустит фейерверк. Одинокий стол у дальнего края; старый, но крепкий, с мощными деревянными ногами и гладкой тяжёлой столешницей. И бугристый мощёный пол, тоже, в принципе, не слишком чистый; но это не страшно. Джисон зажигает лампу-фонарик. Свет от неё тусклый, потому что энергетика Академии глушит вообще всё электричество на территории, и его едва хватает, чтобы нормально определять расстояние до стен. Но пока – хватает, и Джисон ныряет глубже в помещение, прикрывая за собой дверь. Ключ с сопротивлением проворачивается до щелчка; надо будет спросить у Хёнджина, где он добыл связку. Через плечо у Джисона лёгкая хлопковая сумка. Внутри – всё необходимое и ещё кое-что про запас. Если честно, Джисон представлял себе призыв демона пафосным мероприятием где-нибудь в лабиринтах под Зданием, в заброшенном зале с высокими потолками и массивными колоннами, поддерживающими свод. На деле, приходится перебиваться комнатушкой в полуподвале где-то в заднем крыле. Что ж, уже что-то. Лампа моргает – электричества хватит ненадолго. Джисон спешно подбегает к столу, проверяет его на всякий случай на прочность, пару раз с усилием надавливая ладонью сверху, и, убедившись, что всё в порядке, водружает на него всё добро. В первую очередь – свечи. Сначала обычные, чтобы можно было видеть, когда перегорит лампа. Джисон спешно чиркает спичкой о бок коробки, подносит поочерёдно к каждому фитилю. Расставляет по углам. Плюс помещений без окон – никакого сквозняка. Затем – книга и Круг. Джисон почти бережно вытаскивает фолиант из сумки, нежным движением смахивает с обложки успевшую осесть пыль. Раскрывать пока рано, незачем портить страницы, сначала нужно подготовить всё к ритуалу. Прóклятый Круг – вполне настоящий, не учебный. Тонкая деревянная дощечка с руническими символами по контуру, держащаяся на крутящемся механизме в центре. Джисон быстро проворачивает колесо, проверяя, что идёт гладко; идеально. Отвары, настойки, Феликсовы свечи. Из оружия – Джисонов верный кинжал и освящённый песок. На шее, на плотно обхватывающей кожу ленте, болтается сверкающий литой треугольник из орихалка – собственноручно выплавленный оберег. Джисон хотел взять ещё саблю, так, на всякий случай; но с таким набором он привлекал бы слишком много ненужного внимания. В самом низу сумки – банки со смесями на основе бараньей крови. Джисон терпеть не может запах, но тут ничего не поделаешь – для пентаграмм подходит только такая, иначе рискуешь потерять контроль над призванным демоном. Пока он рисует пифагорейский пентакль прямо пальцами на голом полу – мерзко морщится от противного металлического привкуса на языке и где-то глубоко в носу. Пентакль большой – почти в половину комнаты. Джисон мучается с ним минут двадцать, не меньше, проверяя правильность написания каждой руны. И в очередной раз мысленно благодарит своего преподавателя, полноватого, высокого мужчину средних лет, которому Джисон пересдавал предмет каждую сессию раз по пять. Кто бы знал, что пригодится вот при таких интересных обстоятельствах. Внутрь каждого луча – листья белого шалфея. Основная клетка не сильная, но прочная, в случае чего – как минимум даст время. Затем сверяется с книгой. Внешний круг, вспоминает Джисон, бегая глазами по строчкам. Внешний круг – сплошной линией, без разрывов. Джисон откупоривает сосуд и сразу закашливается – вонь страшная. Но поделать ничего нельзя, приходится голыми руками наносить противную жижу на пол вокруг звезды. У Джисона аж в глазах щиплет, до того эта дрянь кислая, и он хочет искренне пожать руку Феликсу за его самопожертвование. Джисон бы так не смог. Теперь свечи. Те, которые сварил Феликс. Джисон выуживает их из холщового мешка и сразу следом – коробочку с кубами. Свечи зажигает от тех, что по углам, чтобы не тратить лишние спички, и около каждой расставляет по кубику. Как на вкус Джисона, пахнут они не так паршиво, как настойка из сосуда. Угольной палочкой Джисон пишет на полу руны. Мелкая вязь, словно небрежно брошенная нить, расползается по внутренней стороне круга и на границах пятиконечной звезды. Работа медленная, рутинная, почти убаюкивающая в бликующем свете огня; но делать всё нужно максимально внимательно, иначе любой незначительный просчёт грозит обернуться катастрофой. Джисон рад, что не засекал время, потому в противном случае уже начал бы задумываться, не послать ли всё это к чёртовой матери. От долгого сидения на корточках немеют ноги и ноет спина, голова болит от духоты и постоянно напряжённого зрения. Когда Джисон заканчивает, от карандаша остаётся едва ли половина. Выписанные руны чернеют на полу, впитывая в себя весь окружающий свет. Пальцы все в угольной саже – Джисон отряхивает друг о друга ладони, вытирает о лежащую на столе тряпку и снова сверяется с книгой. Ещё один раз лишним не будет, точно не в этом случае. — Итак, — сам себе говорит Джисон, чтобы разбавить противную тишину, липнущую к коже. — Сначала – Круг и миска в центр. Сначала – Круг и миска в центр. Круг не тяжёлый, но брать его в руки неприятно. Он называется прóклятым не просто так – на таком круге столько заговоров, что при случае можно нечаянно убить какого-нибудь не особенно крупного зверька. Руки немеют до локтя, пока Джисон переносит Круг в центр звезды и устанавливает на пол так, чтобы ничего не шаталось. Сверху – миска, пока пустая. Снадобье для завершения ритуала стоит на столе в плотно закрытой фляге. Джисон поправляет Круг так, чтобы нарисованная сверху стрелка смотрела точно на руну Райдо и поправляет миску. Стоит крепко. Окей, выдыхает Джисон, теперь дело за малым. Теперь – только снадобье, текст призыва и – выпить яд. Господи, ну неужели нельзя было просто с крыши? Он подходит к столу, берёт книгу в руки. На раскрытых страницах текст призыва мелкими буквами; настолько крохотными, что превращаются в точки. И на латыни. Всё сплошь на латыни. Джисон ебал. Нет, не то чтобы у него с латынью всё плохо. У него с латынью всё вполне прилично, на крепкую четвёрку с плюсом. Грамматика слегка хромает, но произношение – превосходное. Джисон пробегается глазами по строчкам и делает глубокий вдох. Вау, думает Джисон. Вау, вот теперь – реально волнительно. Помещение полностью подготовлено, выглядит, как иллюстрация из учебника. Джисон обводит взглядом результаты собственных трудов и даже чувствует какую-то гордость. Нет, что бы там Чонин ни говорил, Джисон – отменный экзорцист. Самому Чонину никогда в жизни столько мощных рун не написать. Сдох бы уже к половине. У Джисона внутри – дрожащее трепетное предвкушение. Страшно – пиздец, но как будто бы всё ещё не верится в то, что всё это – по-настоящему. И даже после всех этих начертаний на карачках, даже после дурманящего запаха свеч, пропитавшего кожу и волосы до самых корней. Как будто игра какая-то. И в Джисоне снова просыпается этот дикий трепет, который до сих пор подталкивал его на каждую совершённую глупость. Просыпается потихоньку, осторожно; поводя носом и присматриваясь, чего бы ещё тут можно было выкинуть. Маленькой ящеркой копошится в листве Джисоновых мыслей, мордочкой вычищая себе путь наружу. Джисон берёт книгу, снадобье и идёт в центр. Рука со снадобьем дрожит. Мелко, едва уловимо; но Джисон чувствует это дрожание аж у себя в плече. Он облизывает сухие губы, несколько раз проходясь по ним языком, снова глубоко вдыхает и быстрым, решительным движением отвинчивает крышку. Без запаха. Первое, что он понимает, выливая густое, тёмно-бордовое снадобье в серебряную миску с тонкими краями – совершенно без запаха. Снадобье больше напоминает какую-то странную кашу или разбавленное водой пюре: кое-где жидковатое, с комками толчёных листьев. Джисон опустошает флягу и отбрасывает её в сторону. — Alea jacta est , — произносит он значительно тише, чем от себя ожидал, но достаточно отчётливо, чтобы слова отскочили от стен. Спокойным движением достаёт из набедренных ножен кинжал, быстро рассекает себе кожу на внутренней стороне ладони и позволяет крови каплями стечь в миску, оседая на поверхности снадобья. Ну всё, теперь пути назад точно нет. У Джисона аж сердце останавливается на секунду, когда он понимает, что теперь ни в коем случае нельзя прерывать ритуал. Почему-то – от восторга. Книга в руках – тяжёлая. Прямо ощутимо тяжёлая, массивная такая. Джисон чувствует, как кровь отливает от запястий, пока он читает текст; торопливо, но чётко, чтобы не пропустить ни одного звука. Сердце колотится ритмично, как метроном, и Джисон под этот ритм подстраивает темп чтения. Текст не сложный, но жутко заунывный. Что-то про связь миров, про взаимное согласие, про безусловную защиту. Джисон понимает дай бог половину – стоило бы дать посмотреть Хёнджину, но времени оставалось совсем немного. Джисон уловил общий смысл, прочитал инструкцию перед и – успокоился. Читать много. Прям реально – много. К концу второго листа Джисон начинает понимать, что имел в виду Феликс, когда советовал ему поторопиться. Десять минут ещё не закончились, но чем дальше читает Джисон, тем сильнее путается язык. На четвёртом он уже начинает думать, что в пизду, разворачивайте, ему надоело. Но рана на ладони саднит, напоминая, что начатый путь следует бы завершить. А заканчивается призыв так же, как любая изгоняющая молитва, которые Джисон зубрил с первого курса: — Absit omen! — произносит он и мысленно хихикает. Тут в конце не хватает только чего-нибудь в духе «Ad hoste maligno libera nos, Domine ». Захлопывает книгу решительно, с характерным громким призвуком, и опускается на колени. — Десять поворотов направо, — шепчет он себе под нос, методически проворачивая Проклятый Круг. — И один налево. И до щелчка. — Age, quod agis, et respice finem, — полушёпотом напоминает себе Джисон. Затем встаёт, выходит из круга и откладывает книгу к стене. Флакон в кармане тёмных джинсов ощущается как никогда отчётливо. Пить нужно сразу, не затягивая, и всё залпом; но Джисон не может заставить себя пошевелить рукой в трепетном предвкушении. Он достаёт флакон из кармана – этот маленький, хрупкий стеклянный сосуд – и смотрит, как переливающаяся шиммером жидкость изгибается плавными завихрениями. Прямо будто пыльца фей из детских сказок, растворённая в тёмной морской воде. Джисон откупоривает крышку. — Мама, если это будет последнее, что я увижу в этой жизни, пусть оно хотя бы будет симпатичное. И пьёт. Яд на вкус совсем не такой, как ожидал Джисон. Он едва успевает почувствовать его ускользающий след на языке – сверкающие блёстки царапают щёки и горло, а от обжигающего холода сводит желудок. Буквально как жидкий лёд. Такой острый, что режет внутренности. Джисон аж морщится и прикладывает тыльную сторону ладони к носу. Горло саднит невыносимо, и на глазах выступают слёзы. У, сука! Даже хочется откашляться, но Джисон знает, что делать этого нельзя; приходится только терпеть и методически сглатывать режущее ощущение в гортани. Он отходит от центра подальше, встаёт к стене. Ничего особенного и не происходит (не беря в расчёт колокольный звон, который гремит теперь у него в голове от выпитого яда), и Джисон даже начинает волноваться, всё ли он сделал правильно. Проходит минута. Другая. Даже дольше. Мог ли он ошибиться? Напортачить в процедуре? Ну нет, это вряд ли. Мог ли Феликс промахнуться в дозировках? Исключено. Совершенно точно нет. Джисон начинает активно соображать, прокручивая в голове весь процесс от начала до конца, в деталях, в подробностях. Мысленно проверяет каждое своё движение, лишний раз отсматривает каждую начертанную руну, губами беззвучно проговаривает произнесённый текст и... ...и понимает, что тот перезвон, который вначале ударил ему по затылку вместе с холодом, больше не звучит как неясный шум. Он звучит как речь. Как тихая, шелестящая речь. В полутонах, в сшитых шипящих звуках. В едва слышном, иссушенном шёпоте. Джисон замирает. Этот шёпот – мягкий, плавный, почти нежный. Словно едва различимый хруст сухих листьев, ломающихся под весом ползущей по ним змеи. Дыхание в нём сплетается с голосом – тихая мелодия чьей-то призрачной усмешки. Джисон сглатывает и делает шаг назад. У него немного темнеет в глазах – будто в момент гаснут все свечи, или, вернее даже, изнутри гаснет Джисоново зрение. Он слепнет, погруженный в глухоту собственного сознания, возникает внутри собственной головы вспышкой, и там, внутри, чувствует чьё-то лёгкое дыхание у себя на щеке. Чужая ухмылка лижет ему кожу. Лёд замораживает кровь и сжимает изнутри прочной хваткой вены – демонический яд парализует всё тело. Джисон не может дышать, не может смотреть, даже думать едва ли получается. Только ощущает эти призрачные прикосновения к воздуху около своего лица, этот тающий самодовольный смех, щекочущий ему шею. Трепещет. Темнота в глазах рассеивается постепенно. Ему хватает сил только судорожно схватить ртом воздух, потому что в лёгких уже болезненно жжёт, и рвано сглотнуть острогранный ком в горле. В центре пентаграммы стоит фигура, силуэт которой вырисовывается на фоне свечного огня угловатыми линиями. Джисон цепенеет. Вот он, думает Джисон, вот он здесь. Настоящий, живой (насколько это вообще возможно для тварей нижнего мира) – демон. И вся его фигура – словно непроглядное чёрное пятно, поглощающее в себя весь прикасающийся к ней свет. И сердце отчего-то замирает, испуганное. Джисон рассматривает тёмный выделяющийся контур до тех пор, пока возможно. Секунды тянутся бесконечно долго, и никто из них не стремится нарушить возникший баланс. Джисон ждёт – сам не понимает, чего – а демон... а демону как будто бы и невдомёк, что он заперт в чужой ловушке. И первым это бесконечное томление рассыпает тонкая изящная рука с длинными музыкальными пальцами, какими впору играть на дорогом фортепиано. Он прикасается к своим волосам, отбрасывает чёлку со лба – голова откидывается назад, и острая линия кадыка ломает освещение позади. Контуры воздушной рубашки угадываются на фоне кирпичной стены, и рукава со сверкающими запонками обнажают худые кисти. Джисон очень хочет... очень хочет прикоснуться. Это красиво. Это сумасшедше красиво. Демон рисует головой круг, разминая шею, прячет кисти в карманы облегающих брюк и, наконец, поворачивается в сторону Джисона. Джисон забывает, как дышать. Его лицо вырисовывается из темноты, словно проявляющаяся фотография. Вначале губы – их плавная нежная линия, их лёгкая припухлость, отсвет спрятанных за ними клыков. Затем появляется линия челюсти, точёная и мягкая, играющая на контрастах, твёрдая, но аккуратная. Выше – нос. Совершенно ровный, с высокой переносицей, идеально гармонирующий с остальными пропорциями. Скулы выделяются особенно отчётливо, а вместе с ними – брови вразлёт, словно нарисованные быстрым мазком кисти. Последними появляются глаза. Хищные кошачьи глаза, с изящной линией разреза, с длинными пушистыми ресницами, особенно заметными в свечных отблесках. Холодные и безразличные, смотрящие насквозь, видящие насквозь, совершенно лишенные каких-то эмоций. И острый вертикальный зрачок. Словно острие меткой стрелы. А лучник – никогда не промахивается. — Дыши, — говорит он голосом, каким ангелы поют молитвы на небесах. — У тебя сейчас будет кислородная недостаточность. Джисон от неожиданности издаёт какой-то звук, больше похожий на писк. Ему, наверное, нужно что-то сказать. Ну то есть он совершил призыв, и теперь, наверное, должен что-то потребовать. У него ведь есть требование? Пиздец, трахни меня, вот тебе и все требования. — Я думал, ты будешь ниже, — выдаёт Джисон первое, что приходит ему в голову. — Спасибо? — выгибает бровь совершенство. — Или мне встать на колени? Не-не-не, думает Джисон, если ты встанешь на колени, мне придётся встать в очередь за кислородным баллоном. — А можешь? Демон прищуривает глаза, будто пытаясь оценить степень адекватности Джисона. — Ты меня за этим позвал? Джисон неопределённо дёргает головой, потому что это всё, на что у него хватает самообладания. — Не за этим, но вообще я бы не отказался. Особенно если ты... прости, как тебя зовут? — Минхо, — с сомнением отвечает Минхо. — Да, вот если ты, Минхо, расстегнёшь ещё верхнюю пуговицу на рубашке... тогда будет совсем отлично. Минхо смотрит на него, слегка приподняв брови, и во взгляде у него сквозит очень, очень много вопросов. Но задаёт один-единственный. — Тебе надоело жить? А смысл вообще жить, если перед лицом не маячит постоянно вот это идеальное создание? — Не то чтобы очень, — прикидывает Джисон. — Но вот я смотрю сейчас, и мне кажется, что я скоро умру. Минхо хмурится, силясь понять, что вообще происходит в этой бедовой голове, и с подозрением кивает. — Знаешь, здесь ты прав. И Джисон не находит, что ему ответить, а только разглядывает скульптурные черты, высеченные из ожившего мрамора, разглядывает гладкий скользящий шёлк рубашки, скрывающий ровные линии ключиц, и гармонию всей фигуры, объединившей в себе все законы золотого сечения или что там ещё должно определять каноны идеала. Нет, ну вот почему такие парни бывают только в Аду? — Ну так что, помолчим, подышим воздухом? — уточняет Минхо. — Прости, просто ты очень красивый и... — Джисон прикусывает себе язык, вообще плохо соображая, что несёт. — Извини, ты не мог бы вот так постоять, а я на тебя посмотрю? Минхо чуть растерянно смотрит на него в ответ и обводит взглядом помещение. — Тебе нечем заняться? У меня, вообще-то, дела. Джисон почти стонет. — Я потратил часа полтора на подготовку вот этой всей херни, дай мне хоть поглядеть на красивого парня? Минхо скептически осматривает разрисованный пол. — Это вот на это-то? — без энтузиазма тянет он. — Симпатичные картинки. Что означают? Джисон обиженно втягивает голову в плечи. — Это клетка. И защитные руны. Чтобы ты не выбрался. — А-а-а, — тянет Минхо, не особо этим впечатлённый. — Вот оно как. Он присаживается на корточки, одним коленом упираясь в пол, и подставляет под подбородок ладонь. Разглядывает внутренний круг пентакля, его исписанные мелкой вязью символов лучи. Поднимает на Джисона глаза с вертикальными зрачками-щёлочками. — Что, прям долго старался? — Неделю собирал информацию, — как на духу выкладывает Джисон, и тут же себя обрывает. — Давай лучше поговорим о тебе. — Обо мне? — хмыкает Минхо. — И что ты хочешь обо мне узнать? Какой у тебя любимый цвет? У тебя есть домашние животные? В нижнем мире вообще бывают домашние животные? А какие парни тебе нравятся? Ты же свободен? Пошли вечером выпьем кофе? — Контракт, — напоминает Джисон, хотя это вообще последняя вещь, о которой он хочет говорить. — И что с ним? — устало отзывается Минхо. — Я хочу обсудить условия. Минхо встаёт, распрямляясь, и быстрыми взмахами отряхивает штанины от пыли. — Ты мне права решил качать? — Я тебя призвал, — хмурится Джисон. — Я имею право просить об услуге. — В обмен на?.. — уточняет Минхо голосом, в котором сквозит тотальное безразличие. Руку, сердце и все другие органы. И квартиру моей мамы в центре тоже можешь забирать. — Чего ты хочешь? Минхо устало закатывает глаза. — От тебя? Чтоб ты исчез к чёртовой матери. Мне нужно обратно вниз. Джисон недовольно поджимает губы. — Я тебя не пущу. Пока номер телефона свой не дашь – никуда не пущу. — Неужели? — растроганно улыбается Минхо, и его это, кажется, действительно искренне веселит. — И что ты сделаешь? Джисон пытается придать голосу уверенности, а взгляду – настойчивости. Перед тварями нижнего мира нельзя давать слабину, иначе они продавят тебя до самого дна. И тонким слоем вштукатурят в пол. Даже если это очень красивые твари. — Ты в моей ловушке. Пока я не открою ворота, ты никуда не денешься. Минхо издаёт неопределённый звук, отдалённо напоминающий смешок. — Это вот в этой-то? — на его лице светится снисходительная улыбка, какой мамы обычно смотрят на своё нерадивое чадо. — Мой хороший, ты бы может меня ещё с помощью «большого пожалуйста» попытался удержать. Волшебное слово, может, и помогло бы. Что-то внутри у Джисона нервно вздрагивает. — Не заговаривай мне зубы. Я прекрасно знаю, как вы, демоны, умеете блефовать. Хочешь, чтобы я подошёл проверить и вступил в круг? Я не такой дурак. Минхо снова вздыхает и снова закатывает глаза с абсолютно прямым лицом. Это уже становится его фирменным. — У меня такое ощущение, что я первый демон в твоей жизни, — устало тянет он и, замечая дёрнувшийся взгляд Джисона, растягивает губы в улыбке. — Или погоди... Так я у тебя первый? — Нет! — резко отвечает Джисон. Нет, добавляет он мысленно, давай-ка вот этот момент обсудим. Очень двусмысленно звучало. Минхо улыбается. — Очаровательно. Нет, если ты такой уверенный, то вперёд. Давай, попробуй меня удержать или там обездвижить. Вы, экзорцисты, ведь это умеете. Ты же экзорцист, верно? Джисон не уверен, стоит ли вообще отвечать на вопросы Минхо, но решительно кивает. — Ну так давай, — и Минхо даже разводит руки, мол, вот тебе флаг, удачного покорения вершин науки. Нет, вообще-то, следовать советам демона – идея откровенно дурная. Даже более дурная, чем этого демона призывать. Что бы он ни предлагал сделать, это никогда не будет на благо человеку. Демон только рад будет устроить дополнительные неприятности. С другой стороны... С другой стороны, разве плохо показать ему, кто на самом деле здесь контролирует ситуацию? Это Джисон сейчас правит балом. И лучше бы сбить лишнюю спесь с самодовольного красавца, если Джисон хочет побыстрее с этим покончить. (А он точно хочет?) — Exorcizo te, immundissime spiritus, omnis incursio adversarii, omne phantasma, omnis legio, — начинает Джисон, и губы его сами собой произносят заученную молитву; во взгляде Минхо что-то едва уловимо меняется. — in nomine Domini nostri Jesu Christi eradicare, et effugare ab hoc plasmate Dei. Ipse tibi imperat... Минхо вдруг смотрит на него с неприкрытой злостью; кошачьи глаза с вертикальным зрачком сужаются, и он рвано выдыхает через нос, сжимая челюсти. Кадык дёргается вверх и вниз. Джисон молчаливо ликует. — Qui te de supernis caelorum in inferiora terrae demergi praecepit. Ipse tibi imperat, qui mari, ventis, — продолжает он, и Минхо вздрагивает, словно его пробивает коротким ударом тока; рваный рык вырывается у него из горла, и он снова присаживается, упираясь коленом и ладонью в пол, опуская голову и пряча за завесой волос тяжёлый взгляд. — et tempestatibus impersvit. Audi ergo, et time, satana, inimice fidei, hostis generis humani... Мне продолжать? Он замолкает, и Минхо тоже как будто бы замирает, успокоенный наступившей тишиной. В полутьме комнаты Джисон слышит его тихое дыхание и тот рваный выдох, слетевший с его губ в момент, когда Джисон прервал молитву. Минхо утирает губы тыльной стороной ладони, проводит пальцами по шее и поднимает голову. Взгляд у него – спокойный и слегка раздражённый, с примесью заметного утомления. — Мы закончили? — как ни в чём не бывало уточняет Минхо. — Если ты наигрался со своими стишками, можно я уже наконец пойду домой? Мне за актёрское не доплачивают. Джисон отшатывается от него в смятении. Минхо совершенно не выглядит испуганным или злым – никаких признаков того, чтобы молитва причинила ему боль. И даже вены на руках выглядят всё такими же гладкими, будто он и вовсе ни капельки не переживал. — Если ты такой сильный, — подначивает его Джисон. — Почему не уйдешь сам? Говоришь, мои заклятия на тебя не действуют? — Это не заклятия, это скороговорки ясельной группы, — и в тоне у Минхо ни тени беспокойства. — А не ухожу я потому, что уже ответил на твой призыв. Теперь, чтобы спуститься обратно, мне нужно твоё разрешение. Джисон хмурится. — А если я его не дам? — О, дьявол, — стонет Минхо и проводит руками по лицу. — Ты... Кстати да, я не узнал твоего имени. — Джисон. — Да, хорошо, Джисон. Так вот, Джисон, если ты думаешь, что своими частушками можешь удержать демона из второго лика, у меня для тебя плохие новости. Джисон непонимающе открывает рот. — Из второго лика?.. Минхо рассеянно кивает. — Да, это знаешь, классификация, которая восходит к архангельским рангам и... — Я знаю, что такое второй лик! — обрывает его Джисон. — Но откуда ты... такой... здесь? Минхо смотрит на него, как на полного идиота, и даже заботливо как-то вздыхает. — Ты выпил свою кровь с моим ядом, — отвечает Минхо. — Какого ещё эффекта ты ожидал? Джисон замирает. Так вот оно что... Он не слишком внимательно читал примечания к рецепту приготовления снадобий, потому что этим обычно занимается Феликс. Так возможно ли... Возможно ли, что он не обратил внимание на то, что призванный демон будет напрямую связан с ядом, из которого сварят настойку? Возможно ли, что Минхо действительно?.. — Моё имя Минхо, я демон второго лика, с титулом Розье в чине господств, — на этот раз Минхо представляется более официально, тихим, но твёрдым голосом чеканя слова. — Тебе, Джисон, стоит лучше изучать базовую демонологию, прежде чем бросаться совершать непонятные тебе ритуалы. Розье в чине господств... Джисон делает ещё шаг назад и упирается спиной в стену. Чёрт, ладно, видимо, это действительно была очень дурная идея. Он тянется пальцами к ножнам на бедре, но Минхо быстрым взглядом отслеживает его движение, и глаза его становятся совсем ледяными. — Я бы очень не советовал, — холодно произносит он, и Джисон чувствует, как всё в нём цепенеет. Это странно, но чувство такое, будто его поставили на паузу. В нём застывает, замерзает кровь, и все мышцы постепенно затвердевают, покрываясь жёсткой коркой. Джисон едва чувствует собственные руки, до того всё тело кажется чужим и далёким. И только этот шёпот где-то в глубине черепа... Минхо спокойно переступает ограничительные линии и в несколько шагов оказывается в сантиметре от Джисонова лица. — Что, страшно?.. — хмыкает он. — Джисонни? И делает резкий выпад вперёд, отчего Джисон, перепуганный, дёргается в сторону и валится на пол, едва успев осознать, что снова может управлять своим телом. Минхо смеётся, смеётся от души, и смех у него высокий, звонкий – как перезвон колокольчиков. Идеальный. Как весь Минхо. Очень опасный. Смертельно. Джисон вмиг выхватывает из кармана пясть освящённого песка, спрятанную там в небольшой тонкий пакет, и швыряет её вперёд. Минхо отворачивается, пряча глаза, и Джисон едва успевает сжать пальцами рукоять кинжала. Лезвие сверкает в огненных всполохах как ещё одна яркая свеча. Минхо обращает к нему взгляд прищуренных глаз и за мгновение оказывается подле; так, что Джисону не хватает времени даже встать. Он упирает острие кинжала в горло Минхо, ровно в ярёмную впадину, и Минхо застывает перед ним, играя усмешкой на красивых губах. — Ну давай, — дразнит он. — Воткни его. Ну же. Пальцы Джисона плотно сжимают рукоять, а запястье слегка дрожит. Это становится особенно заметно, когда Минхо чуть дёргает носом из-за щекочущего кожу ощущения. — Coeli lumen , — на выдохе произносит Джисон, и клинок загорается едва различимым сиянием откуда-то изнутри металла. Минхо опускает глаза на светящуюся сталь и одобрительно приподнимает брови. — А вот это хороший трюк, не все так умеют. Ты молодец. И быстро, так, что глаз не успевает различить движения, выбивает клинок из пальцев Джисона. Звон раздаётся где-то у противоположной стены. Под порывом воздуха вздрагивает пламя свечей, уже почти до конца растаявших, и Джисон широко распахнутыми глазами смотрит в спокойные глаза Минхо в считанных сантиметрах от своих. — Знаешь, — говорит Минхо, и на его губах снова брезжит улыбка, когда он сдавливает пальцами прижатое к полу запястье Джисона. — Мне так понравилось, как ты пытался изгонять меня. И тихонько посмеивается, искренне позабавленный сложившейся ситуацией. Джисон смотрит какое-то время, считает бесконечно быстрые удары собственного сердца. Лицо Минхо – прямо над его, приподними голову, и уткнёшься носом в нос. А с этого ракурса он выглядит даже краше: волосы небрежно спадают на лицо, тень от длинных ресниц ползёт по мраморной коже. И открытый ворот его рубашки... Джисон дёргается и делает рывок, вкладывая в него всё усилие, но Минхо только тверже прижимает его к полу, упирая колено между ног, чтобы лишить возможности вырываться. У Джисона в животе что-то обрывается, он чувствует странный тугой комок страха, собирающийся внутри. Страха и… чего-то ещё, что он не хочет определять словами. — Ну-ну, тихо, — посмеивается Минхо, и пальцы его свободной руки проводят Джисону по щеке, небрежно цепляют подбородок. — Куда собрался? Джисон шумно сглатывает и не отводит упорного взгляда. — Отпусти, — цедит он сквозь сжатые зубы. Минхо выгибает одну бровь и как будто бы даже разочарованно вздыхает. Губы его надуваются в притворной обиде, он сводит к переносице брови и наклоняет голову на бок. — Так быстро? Ещё недавно, помнится, ты не хотел, чтобы я уходил. Джисон издаёт какой-то непонятный полурык, а подушечка большого пальца Минхо тем временем обводит его губы. Так, окей, вот это, конечно, приятно, но ситуация – пиздец. Джисон снова дёргается, пытаясь высвободить руки, а Минхо легко, словно это совсем не требует от него усилий, перехватывает оба его запястья и одной рукой сжимает над головой. — Я очень люблю эту позицию, знаешь, — невинно улыбается он. — Очень красивая. — De gustibus non est disputandum , — фыркает Джисон, сам не понимая, как у него в таком положении обнаруживается наглость выдать нечто подобное. Но Минхо, похоже, это забавляет. Он щурит кошачьи глаза и хмыкает. — Это верно, — кивает Минхо. — У тебя хороший голос, Джисон, но не для латыни. Ты не думал пойти в порно? Джисон на секунду решает, что ослышался, и весь испуг с него мгновенно спадает. — Ты издеваешься? У меня отличная латынь, какое порно? Ничего себе, думает он, вот это предъява. Да он лучший в своём классе по латыни! По крайней мере в том, что касается произношения... — Не знаю, а какие жанры тебе нравятся? — уточняет Минхо. Джисон недовольно скалится. — Тебе может ещё мою историю поиска в браузере открыть? — Не волнуйся, — со смехом отвечает Минхо, — Я сам всё выясню. Как насчёт... ну, к примеру, хоум-видео? И он прижимается губами к Джисоновой шее, там, где пульсирует артерия. Джисон чувствует холодные губы, невесомо касающиеся чувствительного места сбоку, и рвано выдыхает, жмуря глаза. Губы у Минхо – не только холодные, но ещё и мягкие. Нежные, умелые, и Минхо как будто прекрасно знает, какого эффекта способен добиться простым дыханием на кожу. Джисон ёрзает, но вместо того, чтобы попытаться ускользнуть – только больше подставляет нежную шею. Минхо с довольствием хмыкает и проводит по ней языком. Это – вау. Просто вау. В смысле, Джисон не то чтобы в восторге от общей ситуации, и вообще, снимите с него самодовольного засранца, но... но вообще-то подождите, не снимайте, пусть он ещё раз... вот тут... вот так аккуратно... Господи!.. Минхо убирает пальцы от губ Джисона и перекладывает на талию. Приподнимает край кофты, забирается под ткань и ведёт, едва царапая короткими ногтями, по боку до самых рёбер. Щекочет воздушными касаниями. Джисон забывает, что он такое. Нет, если с демонами всегда так, то Джисон, в принципе, почти не жалеет. Если в конце его ещё и оставят в живых, будет совсем хорошо. Минхо зубами нежно задевает кожу на шее; у него чуть удлинённые островатые клыки, и от этого контраста температур их тел Джисона пробивает. Он облизывает губы, поворачивает лицо к Минхо. Глаза в глаза – Минхо смотрит на него самодовольно, словно победитель. Джисон яростно; и не понятно, то ли он решительно хочет Минхо заехать по печени, то ли... То ли решительно хочет Минхо. А Минхо как будто видит эти Джисоновы терзания и намеренно ничего не предпринимает. Только оглаживает ладонью его бок, да потирает пальцами кожу затёкших запястий. — Нравится? — спрашивает с усмешкой. Джисон фыркает. — Я в восторге. Всегда мечтал, чтобы меня зажал в подвале малознакомый придурок из нижнего мира. Минхо тянет эту свою усмешку и как-то странно давит Джисону под ребром, что его аж пробивает до вставшего в горле дыхания. — А так? — Пиздец... — хрипит Джисон. — Беру свои слова назад – мне очень нравится, когда меня зажимают по подвалам малознакомые придурки. Минхо почти касается его губ своими, дразняще выдыхая горячий воздух. — Ещё раз назовёшь меня придурком, и я буду держать тебя в предоргазменном состоянии до самого утра и не дам кончить. А затем он прижимается ко рту Джисона, отпускает его руки и кладёт ладонь на щёку, направляя Джисоново лицо под удобный угол. Джисон тает. Прямо натурально тает, сначала вспыхивает спичкой, как будто его облили литром бензина и подожгли, а потом потихонечку тлеет, чувствуя язык Минхо в своём рту. Пальцы сами забираются в волосы Минхо, цепляются за пряди, тянут и сжимают. Минхо тихо рычит ему в рот, прикусывает острыми зубами нижнюю губу и языком продавливает Джисонов язык. — Охуеть, — сипит Джисон между долгих поцелуев, перемежающихся с короткими полу-укусами. — А у вас в нижнем мире все так целуются? Минхо ухмыляется и сжимает между зубов кожу у Джисона под челюстью. — Нет, только я. Джисон ползёт пальцами по его щекам и притягивает лицо для нового поцелуя. — Намёк понят. В какой-то момент Минхо становится больше. И Джисон с неожиданностью (ну надо же) понимает, что совсем не против. Он чувствует пальцы Минхо на своём животе, губы – за ухом; а сам забирается ладонями ему под рубашку, выдёргивая дорогую ткань из-под толстого брючного ремня. — Господи... — шепчет Джисон, когда Минхо тянет его кофту выше. — Не поминай его всуе, — отмечает Минхо. — Блять, ты мне заповеди собираешься тут читать? Может тогда уж с Нового Завета начнём? Минхо прижимается губами ему под пупком, целует под грудиной, языком скользит к соску. — Я могу начать с Нового Завета, — бормочет он между поцелуев. — Или со Старого. Ты всегда так много болтаешь? Джисон прогибается в пояснице и сипит, плотно сжав губы, когда зубы Минхо смыкаются на его соске. — Нет, только когда волнуюсь, — жалобно тянет он, и следующий выдох получается у него на границе с полустоном. — И когда ко мне пристают всякие неприлично красивые демоны. — Что ж, — грустно вздыхает Минхо. — Тогда, видимо, придётся привыкнуть к твоему треску. Джисон остаётся без верха как-то очень внезапно и без особого сопротивления. Не то чтобы он планировал препятствовать – какое тут уже? – но когда горячая кожа спины соприкасается с холодной каменной кладкой, он недовольно морщится и лепечет что-то нецензурное. — Что, моему маленькому экзорцисту холодно? — с лёгкой насмешкой спрашивает Минхо, небрежным движением разводя колени Джисона. Джисон стреляет в его сторону злобным взглядом. — Скажи, тебе когда-нибудь засовывали в задницу кинжал из орихалка? Минхо облизывается и приближается к его лицу, выдыхая в губы. — А тебе? И Джисон понимает, что вот это он, наверное, зря. — Нет, — честно признаётся он, растеряв всю свою спесь. Минхо устраивается между его разведённых ног и заботливо оглаживает тонкую кожу, обтягивающую рёбра. — Хочешь попробовать? — хмыкает он. Джисон выгибается навстречу прикосновениям и облизывает языком губы. — Хочу, — неожиданно выдаёт он. — Только не сегодня, на сегодня мне и так хватит впечатлений. — Хорошо, — милосердно соглашается Минхо. — Тогда в следующий раз. В следующий раз! Минхо подцепляет пальцами верхнюю пуговицу на своей рубашке, когда Джисон неожиданно перехватывает его запястья. — Дай я, — со скрытым огоньком в глазах просит он. Минхо в очередной раз выгибает бровь. — А волшебное слово? — Я дам тебе трахнуть себя в часовне, — отвечает Джисон. Минхо смеётся. — Принято, — и убирает руки от ворота. Джисон прикасается к ткани с трепетом, почти с преклонением. Он чувствует на себе внимательный взгляд Минхо, но сам посмотреть в глаза не решается. Только медленно, одна за другой расстёгивает пуговицы, обнажая светлую кожу груди. Когда он доходит до самого низа и разводит края рубашки, ладонь Минхо одобрительно ложится на его волосы. — Ну какой хороший мальчик, — с фальшивым умилением тянет Минхо. Джисон стреляет в него глазами. — Я сейчас обратно всё застегну, — угрожает он. — Попробуй только, — Минхо невинно улыбается. — Встать не сможешь до следующей недели. Джисон с особым энтузиазмом бросается застёгивать пуговицы. Не успевает – Минхо перехватывает его руки и валит обратно на пол. Холодные плиты обжигают кожу, и Джисон вьётся на полу ужом, стремясь максимально сократить соприкосновение с кладкой. — Блять-блять-блять, — шипит он, не способный вырваться из цепкой хватки Минхо. — Да ну сука! Холодно же! Минхо чуть наклоняет голову набок и костяшками пальцев свободной руки проводит Джисону по щеке к виску. — Что, хочешь, чтобы я тебя на столе выдрал? Джисон аж замирает на секунду. Смотрит на Минхо, потом – куда-то ему за спину, на стол. Снова на Минхо. Держится на одних лопатках, выгибая спину, и немного на честном слове. — Можешь, пожалуйста, не говорить это так откровенно? — Почему? Тебя смущает? — Нет, — Джисон мотает головой. — Нет, нихрена. Как раз наоборот. На лице Минхо расцветает совершенно очаровательная улыбка. — Ты восхитительный. Он перехватывает Джисона за поясницу и пересекает комнату до противоположного края, легко переступая через все начертанные на полу руны. Джисон не теряет времени зря – стягивает с плеч Минхо лишнюю тряпку и отбрасывает её куда-то в сторону прямо на ходу. У Минхо сильные руки. Джисон не знает, все ли демоны так могут или только Минхо – он до этого не особо общался с кем-то, кроме мелких лесных духов; но Минхо с лёгкостью опускает его на гладкую столешницу и упирается руками по обе стороны от головы. Джисон смотрит на его лицо, зависшее в считанных миллиметрах от его собственного, на изогнутые в усмешке губы, которые невыносимо хочется поцеловать. И понимает, что это какой-то беспросветный, тотальный пиздец. — Я так понимаю, смазки у тебя нет? — уточняет Минхо, дразняще задевая губами – Джисоновы. Джисон только что глаза не закатывает. — Извини, как-то не пришло в голову подготовиться, — отвечает он. — План был немного другой. От того, как едва уловимо соприкасаются их губы и смешиваются дыхания – крышу сносит. — И какой был план? Пальцы Минхо цепляют пуговицу на джинсах Джисона, затем – собачку на молнии. — Призвать... кого-нибудь, — у Джисона надламывается голос, когда Минхо легонько надавливает на член сквозь ткань. — Попросить пе... печать... на бумаге. В обмен на... Да блять! В обмен на свободу. Минхо посмеивается, проводя по головке и наблюдая, как на ткани белья расползается тёмное пятно впитывающегося предэякулята. Он резко прижимается губами к Джисоновой шее и кусает, кусает, кусает... А потом зализывает языком и мягко зацеловывает каждый след. — Что ж... печать я тебе действительно могу оставить. Где-нибудь, скажем, здесь. И он опускается ртом к животу, облизывает широким мазком кожу под последним ребром, словно снимает слой вкусного сливочного мороженого. Джисон сдавленно хрипит от ощущения шершавого языка, так непохожего на простой человеческий. — Здесь не надо, — сипит он, вцепляясь в собственные волосы. — Мне это потом показать надо. Это был... спор. — О, — Минхо с удивлением отстраняется. — Так ты меня на спор вызвал? Джисон сжимает зубы. — У тебя какие-то проблемы с этим? — У меня? Нет, у меня нет никаких проблем. А вот у тебя – сейчас будут. Минхо резво подлезает ладонью Джисону под бок и одним быстрым движением переворачивает его на живот. — Хороший вид, — довольно резюмирует он. — Не сомневаюсь, — бормочет Джисон, упёртый взглядом в стену. Ладонь Минхо мягко проходится Джисону по спине. Тот лежит, упершись ладонями в столешницу, и пытается понять, как вообще до такого докатился. По позвоночнику вниз по талии и к копчику. Пальцы легонько щекочут кожу, и в какой-то момент, когда Минхо прикосновениями доходит до поясницы, Джисон вдруг рвано дёргается и чуть слышно стонет. Минхо ухмыляется и задерживает ладонь. — Что? Здесь? И снова царапает ногтями кожу на пояснице. Джисон всхлипывает и дёргается. У него чертовски чувствительная кожа пониже спины – это как-то совсем не по-пацански, даже если Джисон гей. Но Минхо обжигает дыханием нежное место, проходится влажным языком, острыми короткими ноготками – и Джисон скулит, готовый просить о большем. Просить, в принципе, и не приходится. Минхо с удовольствием делает всё сам, дразня эрогенную зону и наслаждаясь видом сходящего с ума Джисона. И Джисон бы и рад как-то себя сдержать, но не получается совершенно; и ведь это Минхо ещё к нему толком не прикасался! Несколько минут таких игр, и Джисон почти совсем без сил. Ему бы передохнуть, глотнуть водички. Супчиком перекусить. А вот Минхо наоборот – только сильнее распаляется и преисполняется энтузиазма. — Будет неприятно, — предупреждает он, стягивая с Джисона джинсы вместе с бельём. Джисон сползает ниже по столешнице, чтобы возбуждённым членом не прижиматься к гладкому дереву, и еле слышно фыркает. — Спасибо, куда бы я без твоих предупреждений. Но Минхо, при всём прочем, на удивление аккуратен. Он сначала нежно оглаживает ягодицы Джисона, давая ему привыкнуть к ощущению прохладной кожи, и только потом проводит пальцами по ложбинке между. Джисон невольно сглатывает, сжимаясь, на что получает лёгкий укоризненный шлепок. — Расслабься. Джисон оборачивается на Минхо через плечо. — Ты, может, перестанешь раздавать мне инструкции? Не ты сейчас подставляешь задницу демону, которого видишь впервые в жизни. Минхо пожимает плечами, делает безразличное лицо и, облизав два пальца, без предупреждения вводит первый на половину. Джисон – скулит. — Поговори мне тут, — предупреждает его Минхо, но подобных резкостей больше не повторяет. И то ли Джисону сейчас настолько хорошо, что глубоко по барабану, то ли слюна у Минхо какая-то особенная (Джисон смутно припоминает его сверкающий во флаконе яд), но первый палец входит на удивление легко. Джисон даже кайфует: тугая мышца сфинктера периодически пульсирующе сжимается вокруг фаланги, и Джисон чувствует внутри лёгкую прохладу, от которой сердечный ритм отдаётся в ушах. Минхо зацеловывает ему лопатки, прикусывает и оттягивает зубами кожу у позвоночника. Джисон чувствует, как он аккуратно добавляет второй палец, и стонет в сложенные перед собой руки. Минхо мастер – точно знает, что делает. Его пальцы двигаются внутри ритмично, короткими толчками, гладят изнутри нежные стенки, вызывая у Джисона неподконтрольное ёрзание, растягивают напряжённое колечко. Он намеренно избегает той самой точки, от которой у Джисона из глаз вот-вот посыплются звёзды, и только в какой-то момент разводит пальцы, заставляя Джисона прогнуться в пояснице и схватить ртом воздух. — Это ведь больно, — с сомнением произносит Минхо, но не перечит себе в желании повторить движение, наблюдая излом в Джисоновом позвоночнике. — Или тебе нравится? Джисон ещё несколько секунд не может ничего произнести, жалобно открывая и закрывая рот. — Не больно, — наконец стонет он. — Продолжай. И Минхо продолжает. Добавляет третий палец, постепенно, не торопясь. Вводит все три сначала на одну фалангу, потом на две, вытаскивает обратно и снова погружает. И так до тех пор, пока не убеждается, что Джисон окончательно готов. — Блять... — хрипит Джисон между толчков пальцев внутри себя. — У тебя член такой же холодный? Минхо ухмыляется. — Хочешь проверить? Он вытаскивает пальцы, оставляя Джисона мучаться от ощущения неприятной опустошённости, и кладёт ладони на его талию, коротким рывком придвигая ближе. — Извини, но в этот раз без презервативов. Надо было готовиться лучше. Джисон шипит, прогибаясь навстречу. — Пиздец, в следующий раз высылай список заранее, почтой. У нас тут лес, сеть не ловит. Джисон не видит, но шестым чувством чует, что Минхо закатывает глаза; а затем ощущает головку его члена, плавно проталкивающуюся внутрь. — Ебать... — выдыхает Джисон. А самое неожиданное – член у Минхо и правда слегка прохладный. Не такой холодный, как пальцы и всё остальное, но так, прямо с освежающим эффектом. Минхо, видимо, сам по себе весь морозный; а может, все демоны такие. Джисон не знает, но ощущает, как холодит изнутри, и это какой-то совершенно иной уровень удовольствия. Минхо погружается в него до половины и замирает. Не спрашивает – видит всё сам, считывает по напряжённым мышцам, по высоте голоса, по скребущим о дерево стола пальцам. Остаётся так на несколько секунд, затем выскальзывает обратно и снова толкается внутрь. И так, аккуратно, толчок за толчком, проталкивается глубже. — Сука, — почти плачет Джисон. — Ну хватит надо мной издеваться уже, честное слово. Минхо хмыкает, и этот его звук тонет в море Джисоновых тихих полустонов. Он прижимается грудью к спине Джисона, прикусывает за загривок и одной рукой проходится по стволу члена; а затем, когда Джисон сладостно выгибается, резко толкается в него до самого конца. Джисон давится стоном. Минхо даёт привыкнуть: зацеловывает плечи, щекочет дыханием заднюю сторону шеи, плавно водит ладонью по члену, отвлекая. Джисон на какое-то время замирает, и Минхо ощущает, как подрагивают мышцы его пресса. Затем дожидается, когда Джисон снова начнёт дышать ровнее, и принимается двигаться. Минхо мучает, изводит сменой ритма. То примется вбиваться агрессивно, часто и глубоко проникая в Джисона; то вдруг остановится и начнёт двигаться тягуче, плавно, вдавливая Джисона в столешницу, только погрузившись до предела. И Джисон совсем теряет ощущение реальности, скребёт ногтями по дереву, выгибается, толкается бёдрами то навстречу Минхо – то ему в руку, заботливо надрачивающую эрегированный член. Он точно знает, в какой момент нужно дожать, а в какой – дать паузу. Не даёт Джисону ни секунды покоя, меняя темп каждый раз, когда Джисон только-только привыкает к взятому. И у Джисона в какой-то момент голос срывается в непонятный сорванный сип, до того у него устаёт горло. И Минхо всё щекочет ему пальцами рёбра и языком вылизывает впадину позвоночника. Это длится долго – очень долго, так долго, что Джисон, и без того лишённый рассудка, совсем теряет ощущение времени. Он только чувствует, как горит всё тело и приливами сокращаются мышцы внизу живота. Минхо как будто бы чувствует это без слов – принимается двигать рукой на его члене активнее, увеличивает амплитуду, подушечкой пальца дразнит чувствительную головку. И Джисону даже говорить ничего не надо – он только всхлипывает как-то особенно громко, совсем сильно выгибается, словно его напрямую подключили к розетке и пустили через него ток, и Минхо подцепляет его подбородок пальцами, чтобы развернуть и глубоко поцеловать, ровно в тот момент, когда вязкое белое семя струёй пачкает пол. Джисон тихо стонет в рот Минхо и опадает в его руках, совсем изведённый. Минхо продолжает двигаться ещё несколько секунд и глубоким, быстрым толчком кончает Джисону внутрь. И это какой-то космос. Джисон лежит животом на столешнице и пытается отдышаться. Он только что достиг Рая. У него перед глазами – звёзды. Минхо неспешно потирается носом у него за ухом. — Знаешь что, — сипит Джисон, когда к нему, наконец, возвращается способность разговаривать. — После такого ты просто обязан на мне жениться. Минхо хмыкает ему в ухо и несильно прикусывает зубами раковину. — Что, прости? — Или взять замуж, — без сомнения продолжает Джисон. — Я не знаю, как это у вас, демонов, устроено, но это пиздец. Я решительно не согласен отпускать тебя никуда. Минхо тихонечко смеётся и аккуратно выходит из Джисона. Джисон чувствует, как сперма, тёплая и густая, покидает тело короткими толчками. — Интересная реакция, — резюмирует Минхо, разворачивая Джисона к себе лицом. — А как же этот твой глупый экзорцизм? Джисон небрежно закатывает глаза и обнимает Минхо за шею. — Просто не говори никому в Академии. Ты же не скажешь? Минхо пожимает плечами, словно ему и дела нет ни до каких академий в принципе. — Слушай, — вдруг вспоминает Джисон. — А мы ведь так и не заключили контракт. Минхо хмыкает. — Тебе мало было? — Нет! В смысле, мне хватило, но только на этот раз. А вообще да, я бы повторил. Но только уже не в подвале, — Джисон трещит, проглатывая слова. — Короче, я к чему это... я могу попросить у тебя встречаться со мной? Минхо вопросительно выгибает бровь и смотрит на Джисона с сомнением. — В смысле? — В смысле – на уровне контракта. — Нет, это я понял, — отмахивается Минхо. — Я имею в виду, что ты подразумеваешь под «встречаться»? Джисон неопределённо ведёт головой. — Ну знаешь, как у обычных людей. С поправкой на то, что ты не человек, конечно. Типа, эксклюзивные отношения. Только со мной. Ну и не только секс, а всякие там свидания, прогулки, всякое такое... по мере возможностей. Минхо на секунду задумывается, с сомнением смотря куда-то в сторону. — А оплата? Джисон сглатывает. — Чего ты хочешь? Минхо смотрит ему прямо в глаза и говорит совершенно честно: — Твою душу. — Вот блять, — отвечает Джисон. Они смотрят друг на друга, и Минхо вдруг принимается смеяться. Он смеётся тихо и не особенно долго, но у Джисона от этого смеха странно сжимается сердце. И он хочет видеть больше такого Минхо – и вообще всякого Минхо: весёлого, разморенного, довольного, соблазнительного, сексуального. Любого Минхо. Минхо смеётся искренне и беззлобно. Джисон бы мог сказать, что никогда прежде не слышал такой смех у демонов, но дело было в том, что он вообще никогда раньше не встречал живых демонов, поэтому аргумент выходит такой себе. А Минхо убирает одну руку с талии Джисона, утирает выступившую от смеха слезу в уголке глаза и пару раз коротко кивает. — Да, ладно. Это можно устроить. Как насчёт такого плана, — Минхо приближается к губам Джисона и дальше каждую фразу произносит между соприкосновений губ, один за другим крадя короткие поцелуи. — Мы заключим контракт... и будем встречаться... и ходить на свидания... или что ты там хочешь, — он прикусывает губу Джисона зубами и с удовольствием наблюдает, как тот вздыхает. — И я буду с тобой эти твои жалкие... ну сколько ты там захочешь лет... а когда ты решишь... я заберу твою душу и помещу в другое тело... чуть более прочное... и долговечное... и не подверженное таким неприятным мелочам, как старение. Он прижимается к Джисону вплотную, целуя глубоко, мягко облизывая его язык своим. Джисон горячо выдыхает ему в рот, царапая ногтями по шее. — И как я буду выглядеть? — бормочет в ответ Джисон, слабо понимающий, что вообще происходит. Минхо улыбается ему в губы. — Так, как ты захочешь. Например, как сейчас. У меня в нижнем мире есть отличный знакомый мастер. Он тянет Джисона ближе за талию, гладит пальцами по щеке. Джисон почти отключается у него в объятиях, разморенный, несмотря на всю серьёзность диалога. — А моя душа, — бормочет он, прикрывая глаза. — Останется твоей? Минхо тихонько хмыкает, но во взгляде у него – какая-то дикая, нечеловеческая нежность. — Да. Не волнуйся, ей ничего не угрожает. Джисон улыбается и утыкается носом Минхо в сгиб шеи. — Тогда ладно. Завтра покажешь, где подписать. И выключается, убаюканный мягкими поглаживаниями прохладных пальцев Минхо и его почти кошачьим мурчанием куда-то в самое ухо. *** — Пиздец, у меня вся шея в засосах! Феликс смотрит на него со своей кровати, больше заинтересованный в судоку на собственных коленях, чем в проблемах Джисона. — Ну а ты чего хотел? Он же демон. Джисон фыркает. — Ну мало ли, что он демон. На нём вон таких следов не остаётся! Феликс подставляет очередную цифру в квадрат и хмурится. — Так ведь он мёртвый. На мёртвых синяки не появляются. Джисон разворачивается к нему со взглядом, полным возмущения, и показательно оттягивает ворот футболки, демонстрируя размер катастрофы. — Знаешь, если бы тебя так трахали, ты бы сильно засомневался в степени мёртвости партнёра. Феликс отрывается от тонкого журнала и, прикусив кончик ручки между зубов, впервые с подлинным интересом разглядывает Джисонову шею. — Хорошо он тебя, — резюмирует он. — Пиздец, лучший секс в моей жизни, — кивает Джисон. Это, конечно, фиаско. В том смысле, что у Джисона из косметики – только тени для век и тональник Феликса на несколько тонов светлее Джисоновой кожи. Даже непонятно, что хуже – красные пятна по шее или такие же белые, будто кричащие, насколько Джисон на самом деле не хотел прятать последствия. А Джисон, вообще-то, хотел. И не потому даже, что боялся, как бы кто не узнал о его связи с демоном – в конце концов, подобную экспертизу по форме засосов проводить пока не научились – а потому, что опасался, что по Академии пойдут слухи о его ночных похождениях. За всю репутацию Джисон беспокоился не сильно (там уже не за что было беспокоиться), да и не сказать, чтобы преподаватели так уж жёстко следили за нравственной чистотой нескольких сотен закрытых на небольшой территории подростков. Просто рано или поздно тема Джисоновых бурных отношений (а он искренне рассчитывал, что они будут бурными) станет действительно актуальной, начнутся толки, и рано или поздно студенты выяснят, что никто из них, вообще-то, с Джисоном не спал. Да и на свиданиях его никто никогда не видел. И вообще, Джисон какой-то подозрительно удовлетворённый жизнью для пятого курса и не так сильно тревожится из-за экзаменов. Не ровен час, трахается с преподавателем... Вот это будет прямо действительно катастрофа. И неси потом справку, что ты не верблюд. — Так у вас что, типа, всё серьёзно? — уточняет Феликс. Джисон всё-таки берёт его тональник и выдавливает немного на пальцы, стараясь тонким слоем перекрыть хотя бы самые яркие пятна. — Не знаю. С демоном вообще может быть серьёзно? — Ага, — без восторга отзывается Феликс. — За решёткой. Джисон стреляет в него хмурым взглядом. — Мы обязательно попробуем что-нибудь с клеткой, но позже. Феликс кривится. — Боже, Джисон... — Да ладно, а то ты со мной первый день живешь! Феликс смеётся, потому что Джисон, в общем-то, прав. Оно всегда было понятно, что неуёмной энергии Джисона нужен какой-то выход. Он и на занятиях-то балаганил в основном от того, что не было сил часами слушать скучные лекции и прописывать в тетради нудные теоретические задания. Но такой способ решения проблемы, конечно, несколько... экстравагантен. — Что, он и правда так хорош? — с сомнением спрашивает Феликс, беря с тумбочки бутылку апельсинового сока и отвинчивая крышку. — Блять, он из меня всю душу выбил! — вздыхает Джисон и поправляется. — Метафорически. А ещё у него сперма светится. Феликс давится соком. Откашливается пару секунд под нежным отеческим взглядом Джисона, утирает тыльной стороной ладони мокрые губы и смотрит на него, тяжело дыша. — У него сперма... чего? — Светится, — с восторгом подтверждает Джисон. А потом аккуратно поправляется: — Ну в смысле, не прямо как лампочка, а так, тихонько сверкает. Помнишь, ты его яд настаивал? Вот у него сперма такая же шиммерная, только не так переливается. Я ещё час задницу от блёсток оттирал. Феликс смотрит на Джисона, открывает рот, закрывает, снова открывает, и не находится, что сказать. — Знаешь, выражение «блестяще похуй» начинает приобретать новые смысловые оттенки. Джисон ржёт. Они ещё какое-то время обсуждают таланты Минхо и чудодейственный потенциал разных жидкостей его тела. Феликс, конечно, делает вид, что заинтересован в чисто научных целях – как зельевар. В конце концов, никто ведь ещё не пробовал использовать сперму демона в целебных отварах? Да и вообще, никто особенно не пробовал сперму демона... Джисон обещает обязательно это исправить. Феликс собирает сумку на занятия под нестихающий Джисонов треск, пока тот активно пытается скрыть последствия ночных приключений хотя бы на видных местах. — Слушай, — в какой-то момент вспоминает Феликс. — А ты печать-то у него попросил? Джисон замирает, и глаза его становятся круглыми, как два блюдца. — Бляяяяять!.. Теперь наступает очередь Феликса смеяться во всё горло. Джисон матерится и мечется по комнате, скидывая в учебный рюкзак вообще всё, что находит по пути. — Ликс, солнце, прикрой меня, ладно? Я пропущу первую пару... может две... короче немного опоздаю. Скажи там, не знаю, что мне плохо. У меня болит голова. — Задница, — поправляет Феликс. — Нет, про задницу не надо, лучше скажи про голову. В общем, я скоро вернусь. Нельзя позволить этому мелкому идиоту Чонину насмехаться над нами до конца обучения! Не после тех жертв, на которые я пошёл ради этого спора! Феликс иронично выгибает бровь. — Это секс ты называешь жертвой? Джисон небрежно отмахивается. — Нет, секс - это приятный бонус. Я имею в виду то, что мне пришлось вломиться в комнату Чана и стащить у него книгу. Феликс тянет понимающе «м-м-м» с многозначительной улыбкой на губах. — Ты там Чанни-хёну хоть что-нибудь положи в шкаф в благодарность! — кидает Феликс Джисону в спину, когда он уже вылетает из комнаты. — Хёну, по-моему, вся Академия должна будет памятник поставить, если ты, наконец, перестанешь срывать занятия... Феликс делает ещё глоток сока и с улыбкой смотрит на скулящую петлёй дверь. Нет, вероятность, что они с Джисоном перестанут выкидывать глупости, конечно, исчезающе мала, но... Но может Джисон, по крайней мере, перестанет висеть на грани отчисления каждый год, держась на собственных незаурядных талантах и честном слове? Ладно, наверное, всё-таки стоит познакомиться с этим Минхо. При каких-то... нейтральных обстоятельствах. Феликс качает головой и захлопывает книжку с судоку. Доигрались они, конечно.