Десять поворотов направо, один налево

Феликс, конечно, был милым. С этими своими огромными глазами, с широкой заразительной улыбкой, с веснушками, акварельными брызгами разбросанными по щекам. С почти белыми высветленными волосами, бесконечно пахнущими дешёвым магазинным осветлителем и бальзамом с ромашкой. Ещё у Феликса были совершенно очаровательные губы, которые чуть приоткрывались, когда он слушал особенно внимательно. И, в общем и целом, если исключать их с Джисоном проделки, первые три года Хёнджин считал его хорошим парнем. Милым, добрым, не таким бесшабашным, как его на голову отбитый друг. В то время они почти не общались, и Хёнджин знал о Феликсе только то, что младшекурсник – талантливый зельевар и непроходимый сорванец под знаменем идей своего лучшего друга. Еще Хёнджин считал его симпатичным – небольшого паренька на два года младше и полголовы ниже. С яркими, красноватыми щеками. С тёплым взглядом. Звонким смехом. Пятнадцатилетний Хёнджин считал Феликса невинным ожившим очарованием. Таким же непорочным, как Матерь Божия. Со своими странными развлечениями, но всё-таки. Семнадцатилетний Хёнджин уже понял, как же глубоко он, чёрт возьми, ошибался. *** Хёнджин понимает, что что-то грядёт, еще утром, когда замечает Феликса в коридоре четвёртого корпуса, задумчиво сидящим на подоконнике и аккуратно цепляющим зубами ноготь указательного пальца. Четвёртый корпус, в целом, здание небольшое – длинные продолговатые крылья в два этажа с ризалитом в центре и невысокой деревянной дверью, покрытой непонятно-зеленой краской. В отличие от Главного Здания, чуть более грязное, чуть менее белое. И, в целом, не такое шикарное. Но зато с намного более широкими подоконниками, на которых невероятно удобно сидеть между занятий. Джисон стоит рядом с Феликсом, перебирая в руках карты Таро, и безостановочно трещит. Это вообще в его характере – если он не задумывает какую-то проказу, то его просто невозможно оказывается заткнуть. Однажды Хёнджин засунул ему в рот половую тряпку и сцепил сложным заклятием, предназначенным для ловли мавок, руки за спиной. Джисон орал без продыху двадцать минут, страшно фальшивя гимн Академии, пока Хёнджин не отпустил его и не отправил умываться в ванную. Больше таких экспериментов они не повторяли. И Феликс, в принципе, вполне под стать Джисону – такой же неугомонный, со странным хитрым прищуром, мелькающим, пока никто не видит, с громким глубоким голосом, который он не брезгует пустить в ход, если это необходимо. Когда Хёнджин увидел его впервые, на одной из вводных лекций для первокурсников, где он подрабатывал адаптером, Феликс показался ему странно-пугливым, почти стеснительным. Теперь Хёнджин вспоминает, как этот стеснительный вместе с Джисоном на всей скорости улепётывал из класса с разбитой лампой джинна, на ходу перескакивая через препятствия и на скорости скатываясь вниз по перилам, и преисполняется осознанием, насколько же обманчиво бывает первое впечатление. А Феликс всё-таки тихий. И не то чтобы это такое уж неземное явление (Феликс, всё-таки, не Джисон, в нём не столько ураганной энергии), но обычно успокаивается он только тогда, когда остаётся один. Ну или, по крайней мере, подальше от Джисона. Километрах в двух. У Хёнджина за спиной – слабо гудящая аудитория студентов, отпущенных с пары на пятнадцать минут пораньше. Сильно гудеть у шестикурсников нет сил – иногда им кажется, что они увидят тот свет несколько раньше, чем планировали. Феликс сидит на подоконнике, уперев пятки в его край и обняв колени, слушает Джисона вполуха. Весь какой-то напряжённый. Хёнджин уже давно научился определять, когда Феликс нервничает – он становится страшно собранным и серьёзно-задумчивым. Он с таким ответственным видом даже задачи по зельям не решает. И когда Феликс замечает его, делающего шаг из аудитории, коротко дёргается. Хёнджин вопросительно изгибает бровь, поправляет на плече сумку с учебниками и пересекает коридор. — Привет. Всё в порядке? Феликс поднимает на него удивлённый взгляд, как будто только что увидел; глаза у него чуть распахиваются. Джисон прерывается на полуслове в своей бесконечно долгой речи, у которой не было начала, не будет конца, и она, в принципе, вечна, как мир. И делает недовольное лицо. — Привет, Хёнджин-хён, — первым здоровается он. Карты мелькают в его пальцах. Хёнджин вежливо улыбается ему улыбкой №3 из набора стандартных улыбок для еще-не-раздражающего Джисона. — Джисон-а, — говорит он тоном, каким обычно обращаются к старым друзьям, которых не видели сто лет и ещё столько же предпочли бы не. — Прости, я тебя не заметил. Джисон строит лыбу. — Ага, всё в порядке. Я ж такой маленький. Джисон выше Феликса и только что слегка ниже самого Хёнджина. — Я куплю тебе Растишку для крепких костей, когда будет выезд в город, — кивает Хёнджин. — Тебе с клубникой или шоколадную? — С клубникой не надо, у меня смазка клубничная, будет ощущение, как будто я чью-то сперму вместо йогурта глотаю, — невозмутимо отвечает Джисон. Хёнджин вздыхает. Этот ребёнок... Джисону едва исполнилось шестнадцать, и если бы Хёнджин не знал его достаточно близко (не по собственной воле, конечно, во всём виноват Феликс), он бы не испытывал ни малейшего сомнения, что тот трахается по углам вообще со всем, что движется. Но нет, это просто Джисонов дебильный юмор. И, надо полагать, пубертат. По Феликсу в один момент тоже сильно вдарило, и если бы не Хёнджин, одному богу известно, не устроил ли бы он Академии приключений больших, чем сам Джисон. Хёнджин кивает ему, потому что вот такой вот у них формат общения – они сами до сих пор не определились, как друг к другу относятся. Хёнджин для Джисона, очевидно, парень лучшего друга, такая более взрослая и авторитетная заноза в заднице. А Джисон для Хёнджина? Ну... Джисон его бесит. Он громкий и проблемный. Он бессовестный в самом прямом смысле этого слова. Он абсолютно неуправляемый, раздражающий и шумный. И когда Джисон в начале учебного года сломал три ребра, рухнув с крыши учебного корпуса, Хёнджин был первым, кто бросился собирать обломки неугомонного подростка. Хёнджин пропускает комментарий мимо ушей и поворачивается к Феликсу. Светлые волосы страшно растрёпаны, будто Феликс с утра так и не расчёсывался, веснушки горят на щеках хлеще обычного; и весь целиком он какой-то потерянный, глубоко в своих мыслях. Хёнджин небрежно цепляет его пальцы своими. — Что-то не так? Феликс поднимает на него глаза, чуть поджимает губы. Движение почти незаметное, но Хёнджин успел выучить каждую мелкую Феликсову привычку. Сейчас Феликс – сплошное внутреннее метание. — Всё нормально, — улыбается он. Хёнджин всё понимает и вздыхает. — Джисон-а, ты не мог бы оставить нас на пару минут? Джисон недовольно выгибает бровь. — Мне, может, переехать ещё? Чтоб вы друг с другом склеились? А сам параллельно подхватывает с пола собственную небрежно брошенную сумку. — Нет, переезжать не обязательно, — спокойно отвечает Хёнджин, даже не поворачивая головы. — Можешь просто исчезнуть в тумане на время. — А ещё чего мне сделать? — недовольно тянет Джисон. — Джисон-а, — выдыхает Хёнджин, вкладывая максимальное усилие в попытки оставаться спокойным. — Я куплю тебе две большие коробки сладких моти. — С яблочным вкусом, — кивает Джисон. — Ну туман, так туман. Я разве говорил, что не люблю сумрачную погоду? Отличная погода, по-моему, самая лучшая, чтобы ловить форель и карликовых русалок. Вопреки распространённому мнению, с Джисоном чертовски просто договориться. Он скрывается за поворотом, устремляясь к автомату с напитками, и Хёнджин делает маленький шаг к Феликсу. Их пальцы всё ещё соприкасаются, и он кладёт свободную ладонь на подоконник возле Феликсова бедра. — А теперь говори, в чём дело, — мягко, без нажима. Даже с лёгкой улыбкой. Феликс закатывает глаза, как пойманный с поличным малолетний воришка. — Да ни в чём, Хёнджин, ну правда. Хёнджин смотрит на его лицо и небрежно щёлкает по кончику носа. — Было бы ни в чём, ты бы не забыл уложить волосы. У тебя гнездо на голове только в том случае, если ты думаешь о чём-то совершенно ином. Феликс спохватывается и принимается приглаживать волосы пальцами. — Совсем плохо выглядит? — обеспокоенно уточняет он. Хёнджин улыбается. — Нет, успокойся. Ты всегда красивый, даже если перекрасишься в синий. А теперь рассказывай, что тебя так беспокоит. Рука Феликса останавливается около чёлки чуть правее лица, и он снова делается страшно нервным. Как будто мысль, засевшая у него в мозгах, совершенно не даёт ему нормально функционировать. Хёнджин ждёт около минуты и ободряюще пожимает его пальцы своими. — Всё нормально, давай. Феликс мнётся. — Ладно. В общем, у меня появилась одна мысль. Но я... — он делает неопределённое движение головой. — В общем, я не знал, как тебе сказать. Вернее, предложить. Я подумал, что это может звучать странно, а ещё я никак не мог придумать, в какой момент у тебя спросить, а Джисон бы точно начал ржать, и я... Хёнджин смеётся, прерывая Феликсову тираду. Окей, теперь всё ясно. Вот этот Феликс – Хёнджину страшно понятен. Даже приятен. И вообще, слава богу, что это не какая-то реальная проблема. — Это касается секса? Феликс тушуется. И надувается, как воробей. — Да, — бурчит он. Хёнджин с облегчением качает головой. — Мы ещё это не обсуждали? Феликс мотает головой. — Но я не называл это в списке своих табу? — Нет. — Это опасно? — Нет... Нет, не думаю. Вообще-то, совершенно неопасно. Хёнджин кивает и целует Феликса в переносицу. — Тогда я не вижу проблемы. Ты не хотел говорить мне, потому что боялся, или потому, что хочешь эффекта неожиданности? Феликс ведёт плечами. — Не знаю. Всё вместе? На самом деле, я не был уверен, как ты отреагируешь, но мне хотелось увидеть твою реакцию... ну знаешь, в процессе. И я всё не мог придумать, как это объяснить. Если бы я выложил всё сразу, получилось бы не так круто. Не так круто, думает Хёнджин. Господи, Феликс, ну ты создание, конечно. Он снова посмеивается и переплетает их пальцы. — Ладно, давай так, — решает Хёнджин. — Если это что-то безопасное и не требует подготовки. — он дожидается подтверждающего кивка от Феликса. — То мы попробуем. Если что-то будет не так, я скажу тебе. Я не буду обижаться или злиться, окей? — Вообще-то, я больше боялся, что ты меня нахер пошлёшь, — давит Феликс. — На хер ты и так отправишься, это другой вопрос. Короче, всё в порядке, солнце, серьёзно. Моё мнение о тебе не изменится, если только ты не наплюёшь на мои просьбы остановиться, если мне не понравится. А ты не наплюёшь, верно? — Конечно нет, — обиженно вытягивает шею Феликс. — Ну вот и отлично. Тогда готовь, что ты там собирался готовить. Феликс взволнованно прикусывает край губы, а в глазах у него зажигается странный азарт. — А... когда? Хёнджин поглаживает его большим пальцем по тыльной стороне запястья. — А когда ты будешь готов? — Да когда угодно. Хоть сегодня. Хёнджин хмыкает. Вот это планирование. — Ну тогда и давай сегодня. До скольки у тебя пары? — До пяти. — Хорошо, у меня до шести. Джисон? — Сегодня у нас, ему завтра нужно сдать задание по отработке, — сдувается Феликс. — Тогда я предложу Сынмину пойти ночью пособирать пыльцу с Ночной Красавицы. — Тогда... в девять у тебя? — Давай в половину десятого. Сынмина из комнаты раньше точно не вытолкаешь, у него график. Феликс широко улыбается, светясь, как лампа накаливания, и на секунду Хёнджин забывает, что в этой светлой голове может быть что-то, кроме детских невинных мыслей. Например, вообще всё. *** Феликс опаздывает почти на тридцать минут. Он делает это не специально, и страшно на себя бесится. Это вообще не в его характере – опаздывать. Феликс скорее из тех, кто придёт на час раньше и ещё будет беспокоиться, не заставил ли он кого-то ждать. Но это другой случай. Вообще другой. Феликс готовится весь вечер; так старательно и беспокойно, что в какой-то момент надоедает даже Джисону. Для такого нужно хорошо постараться, но у Феликса получается; просто он рассеянно несёт какую-то чепуху весь день и отвечает Джисону совершенно невпопад. Под самые сумерки Джисон, третий час страдающий над исследованием по зельям и оставшийся без какой-либо помощи единственного грамотного зельевара в своём окружении, откладывает ручку, упирается локтем в стол и подпирает висок ладонью. — Феликс, если ты не перестанешь метаться, я пойду к Хёнджину и скажу, что у его ненаглядного лиссэнцефалия и он сегодня не сможет прийти. Или вообще никогда не сможет, — говорит он. Феликс оглядывается на него со своей кровати, докидывая в рюкзак ещё бутылёк смазки. — Я не мечусь, — отвечает Феликс. — Что такое лиссэнцефалия? — Заболевание головного мозга. Это когда в мозге вообще отсутствуют извилины. Ты не проверялся? — невинно уточняет Джисон. — И ты мечешься. Внутренне. Я чувствую, как от тебя разит волнением. Волнением разит, мысленно фыркает Феликс, ну надо же. Вообще, Джисон, конечно, отличный эмпат. Это одно из проявлений его магического таланта – он хорошо чувствует другие создания. И чем крепче связь, тем лучше чувствует. Иногда Феликсу кажется, что он его знает лучше, чем родная мать. А у Феликса очень хорошие отношения с мамой. — От меня разит волнением, потому что я волнуюсь, — отмахивается он. — А ты бы лучше помог, чем шутить. Джисон зажимает кончик ручки между зубов. — Чем? Вам проассистировать в процессе? «Сестра, презерватив»! Феликс стреляет в него глазами. — Ой, иди нахуй. — Не-е-ет, мой дорогой, на хуй – это твоя работа, — отвечает он, возвращаясь к исследованию, а потом на секунду с сомнением оборачивается через плечо. — Или ты хочешь, чтобы я присоединился? Учти, Хёнджин меня не любит, он засунет мне в жопу какую-нибудь вашу игрушку, я ещё неделю не смогу нормально ходить. Как мне потом в медпункте освобождение от физических нагрузок получать? Феликс не выдерживает – ржёт в голос. Джисон – это что-то невозможное, на него совершенно не получается обижаться. Феликс понял это с их первой встречи в Белом Зале, когда Джисон корчил рожи под приветственную речь ректора. — Ой, да пошёл ты, — смеётся Феликс и запускает в Джисона подушкой; тот ловко перехватывает мягкий снаряд. — Всё, мне пора. До утра не жди. Джисон задумчиво вздыхает ему в спину. — Да судя по твоему настроению, мы с тобой и в этом месяце уже не увидимся. Феликс закатывает глаза и выходит из комнаты. *** Последний раз у него такая херня была, когда они с Хёнджином только начали встречаться. Феликсу было без пяти минут 15, Хёнджин как раз перевалил за 16, и хотя разница между ними была не такая большая, Феликс каждый раз страшно смущался, когда Хёнджин звал его к себе потрескать что-нибудь вместе и поиграть в настолки. Теперь шестнадцать было уже Феликсу, они с Хёнджином уже чего только не пробовали, но каждый раз, предлагая что-то новое, Феликс чувствовал себя тем самым мелким подростком, на которого неожиданно обратил внимание привлекательный старшекурсник. Феликс нервничал, ладно. Он стоял перед дверью в Хёнджинову комнату уже минут семь, мял в пальцах лямку рюкзака и сомневался. Сильно. Вдруг Хёнджин реально его пошлёт? Ну то есть нет, он, конечно, не собирается предлагать ничего такого уж странного, но... А вдруг? О, боже!.. Он мажет руками себе по лицу, и в этот момент дверь открывается. Хёнджин стоит перед ним в простых чёрных джинсах и серой футболке, немного небрежный, с неаккуратно собранными в хвост волосами. Очень красивый. Как смерть. — Я уже пять минут слушаю, как ты под дверью копошишься, — говорит Хёнджин и поправляет резинку на волосах. — Может, зайдёшь? — Да нет, теперь уж только разворачиваться и к себе, меня вон Джисон со своим заданием ждёт, — вздыхает Феликс и делает шаг внутрь. Хёнджин прикрывает за ним дверь. Феликсу нравится Хёнджинова комната. В смысле – правда нравится. Общежитие для старших курсов по размеру несколько скромнее, чем для всех остальных, но поскольку и народу их остаётся в три раза меньше, на каждого человека приходится значительно больше пространства. Хёнджин живёт в одной комнате с Сынмином, и на взгляд Феликса – это просто хоромы. Если и держаться до конца обучения, то именно для такой комнаты. Почти тридцать без малого квадратов, небольшие застеклённые окна на запад и высокий потолок. Помещение, разделённое на две половины длинным узким книжным шкафом – Хёнджин с Сынмином лично его сюда выдвинули – но Хёнджинова половина всё равно едва ли не больше их с Джисоном совместной комнаты. Только у Хёнджина значительно чище, несмотря на гору артефактов и книг, рассунутых в каждой щели. Феликс как-то раз забрался к нему в ящик с одеждой, и даже там оказалось кое-что из учебных материалов. Вопреки лоснящейся внешности, Хёнджин был сконцентрирован на учёбе намного больше, чем на своём образе. Да и честно говоря, когда они встретились впервые, Феликсу показалось, что он этого придурка с вечно надменным взглядом не подпустит к себе на пушечный выстрел. Кто ж знал. И ещё у Хёнджина большая кровать. Не двухместная, но полторашка. Он как-то говорил, что покупал её, чтобы комфортно ворочаться во сне, потому что сон – самая важная часть дня для заёбанного студента; но в итоге как-то так оказалось, что они с Феликсом на ней идеально вмещаются вдвоём. Сынмин потом ненароком обронил, что Хёнджин заказал себе новую кровать в общежитие, как раз когда начал ухаживать за Феликсом, и с тех пор Феликс основательно сомневался, в чисто ли практическом удобстве было дело. — Ну что у тебя там? — с улыбкой вздыхает Хёнджин, под спину подталкивая Феликса внутрь. — Кляп и цепи? Феликс оборачивается на него через плечо, прижимая рюкзак к груди, и делает глаза. — Ты с ума сошёл? — Нет. Почему? — невозмутимо жмёт плечами Хёнджин. — Ты, помнится, не говорил, что против кляпа. Ты против? Феликс жмёт плечами. — Я не знаю? Я не думал. Наверное, нет. Но я не фанат. Хёнджин падает задницей на кровать, и Феликс останавливается в полуметре от него, глядя сверху вниз. — А цепи? — Где мы здесь возьмём цепи? — сомневается Феликс. — Можем взять из лаборатории. Там на них альфинов держат. — А нам дадут? Хёнджин посмеивается. — Ну если мы им не скажем, для каких целей, то дадут. Феликс закатывает глаза, и они на несколько секунд замолкают. Хёнджин смотрит на него с кровати, упершись руками в покрывало позади себя, смотрит с тающей нежностью и заботливой ухмылкой. Феликс как будто теряется, словно ему правда снова юные пятнадцать, и стоит, держа на плече лямку. — Эй, Ликс, — Хёнджин тянет к нему руки, перехватывает за запястья и тянет на себя, заставляя сесть на колени. — Расслабься. Всё в порядке. Всё в порядке? Давай я включу музыку. В этом весь Хёнджин – его ошибочно считают пафосным засранцем, хотя на самом деле – он самое заботливое создание в мире. И Феликсу иногда кажется, что он лопнет на месте, взорвётся от переполняющих его чувств прям тут, пока Хёнджин так мягко, почти невзначай поглаживает его поясницу, листая плейлист на телефоне. Любая электроника даёт дуба в Академии, как только начинается учебный год, но студенты уже давно научились обходить защитные чары, чтобы запускать с ноутбуков фильмы и музыку. Но только заранее скачанные. Памяти на телефоне у Хёнджина – шестьсот с чем-то гигабайт. Выбирает он долго. А когда включает первый трек, Феликс уже расслабляется у него на коленях, небрежно обнимая за шею и перебирая пальцами длинные волосы в лёгком хвосте. Играет что-то лёгкое, но атмосферное – Gangsta Кейлани? – Феликс не разбирается в исполнителях, для этого у него есть Хёнджин. Они смотрят друг на друга, пальцы Хёнджина воздушно бегают по бокам Феликса поверх футболки, и Феликс скользит подушечками пальцев по нежным чёрным прядям. Это восхитительно, с каким спокойствием и тихим обожанием смотрит на него Хёнджин – как на самое главное на свете сокровище, стоимость которого не оценить и в сотне самых гигантских звёзд. Но при этом без пугающего благоговения – с искренностью и полной уверенностью, как рыцарь смотрит на свою прекрасную даму, когда ему совершенно не важно, будет ли она с ним – главное, чтобы она просто была. И Феликс наклоняется к нему первым, невесомо прижимаясь губами к губам. Он чувствует лёгкую Хёнджинову улыбку в этом поцелуе, чувствует его руки, прижимающие ближе за талию, чувствует собственное сердце, пульсирующее в голове. И Хёнджинов горячий влажный язык у себя во рту. Самая, блять, потрясающая вещь на свете. Ладно, весь Хёнджин целиком – самая потрясающая вещь на свете. Феликс прижимается ещё, крепче обхватывает за шею; это соприкосновение языков такое безумно приятное, Феликс никогда не думал, что ему будет так нравиться целоваться. Феликсу вообще раньше казалось, что мокрые поцелуи – это отвратительно. Мокрые поцелуи – это восхитительно, если тебя целует Хван Хёнджин. Мокрые, медленные и глубокие. Такие, какие Феликс готов дарить только ему. Такие, от которых узлом сводит в животе. Когда губы о губы, тёплое дыхание изо рта в рот, и ты чувствуешь лёгкий солоноватый привкус от того, как долго вы не можете друг от друга оторваться. Феликс всё целует и целует, и с каждой секундой ему кажется, что у него сейчас что-то перекоротит в мозге, до того сильно там нагревается; но он всё не может заставить себя остановиться и вместо того, чтобы прерваться, давит Хёнджину на плечи и опрокидывает его спиной на кровать. И сразу – к губам. Они успеют ещё чинно постоять, держась за руки. А сейчас – целоваться, целоваться так, чтобы гремело в груди, чтобы губы болели, чтобы язык терял чувствительность от этого бесконечного и бесконечно-сладкого. Хёнджин не сопротивляется, забирается ладонями Феликсу под мышками, скользит выше, к лопаткам. Феликс хронически холодный, и Хёнджинова кожа – словно кусок горячего масла, нежного и приятного, за которым остаётся широкая нагретая полоса. Он невольно гнёт спину и цепляет губами Хёнджинову нижнюю губу. Хёнджин усмехается и подаётся наверх, снова целуя глубже. Это длится так долго, что Феликсу начинает казаться, что он никогда не сможет остановиться, и все его идеи пойдут прахом. Как тут остановиться? Как тут остановиться, когда Хёнджин лижет тебе язык, когда его слегка отросшие ноготки царапают рёбра, когда колено недвусмысленно приподнимается, упираясь между ног? Никак. Чёрт возьми, никак. Пошло оно всё, честное слово... И это требует у него какого-то совершенно нечеловеческого усилия – заставить себя притормозить, упереться ладонями Хёнджину в грудь и отодвинуться. Феликс тяжело дышит – у него часто вздымается грудь, и он, не моргая, безотрывно смотрит Хёнджину в глаза. Хёнджин намного более спокойный, но во взгляде у него сквозит нотка любопытства, до того напористым кажется Феликс. — Итак, — первым произносит Хёнджин, и оказывается, что голос-то у него звучит уже слегка сипло. — Что именно ты задумал? Феликс замирает, не то от волнения, не то от предвкушения. Его пальцы проходятся Хёнджину по ключицам, оттуда – к шее, и он оглаживает подушечками под линией челюсти. А глаза – в глаза, не мигая, без колебания. — Можно я, — он облизывает языком мокрые горячие губы и выдыхает. — Можно я поведу сегодня? Хёнджин едва заметно изгибает бровь, но возмущения не выказывает. — Конечно. Насколько? Феликс сглатывает. — Немного? Наверное. Они, конечно, обсуждали это и раньше. И Хёнджин говорил, что ему всё равно, какие у кого позиции. А вот Феликсу отчего-то нравилось быть снизу. Ощущать Хёнджинов контроль, его цепкий, уверенный взгляд, его решительные руки, направляющие в нужную сторону. И то, как Хёнджин шептал пошлости ему в ухо, когда хотелось... Хёнджин был идеальным сверху. Хёнджин был идеальным вообще. Но с тех пор, как Феликсу в голову пришла одна мысль, он всё никак не может от неё отделаться. Он выпрямляет спину, разворачивается, не слезая с Хёнджиновых коленей, и тянется вниз за рюкзаком. Тёплая чужая ладонь соскальзывает на бедро поверх синей джинсы. — Ты хочешь, чтобы я?.. — уточняет Хёнджин, когда Феликс кидает рюкзак на кровать рядом. Феликс принимается активно мотать головой. — Нет. Вернее, не совсем. То есть... — То есть, — прерывает его Хёнджин, понимающе улыбаясь. — Я всё ещё сверху, но тебе нужно немного контроля? Феликс хмыкает, расстёгивая молнию. — Довольно много, вообще-то. Почти до самого конца. Губы Хёнджина растягиваются в довольной усмешке. — Я понял. Хорошо. Феликс косит на него глазами, и тут же все его прежние сомнения улетучиваются. Хёнджин – его восхитительный Хёнджин, готовый для него на что угодно – лежит на постели, слегка повернув голову в сторону, и с выжидающим прищуром наблюдает. Феликс снова непроизвольно облизывается, и его пальцы забираются глубоко в тканевое брюхо рюкзака. Назад они выскальзывают уже крепко сжимающими тонкую широкую полоску с застёжкой. Хёнджин чуть удивлённо приподнимает брови. — Это?.. Феликс кивает и разворачивает полоску. — Ошейник, — подтверждает он. — Кошачий. Хёнджин с сомнением оглядывает качественно прошитую чёрную кожу с декоративным бубенчиком. — Большеват для кошки. — Ну так и ты в переноску вряд ли влезешь, — отвечает Феликс. Уголки Хёнджиновых губ снова дёргаются, но только слегка; он не боится, но как будто бы постепенно входит в роль. В эту ночь – хозяйничает у них Феликс. Феликс распрямляет и проглаживает. Блестящая застёжка сверкает в отсвете настольной лава-лампы, которую Хёнджин всегда достаёт перед приходом Феликса. Она создаёт атмосферу, особенно когда сумерки постепенно перетекают в глубокую, густую и вязкую ночь. Бледная кожа Хёнджина играет желтоватыми отливами в оранжевом освещении. Феликс прикасается кончиком указательного пальца прямо у Хёнджина под подбородком; слегка давит и проходится по нежной коже вниз, до ярёмной впадины. Хёнджинов кадык в какой-то момент дёргается вверх и вниз, и Феликс улыбается этому непроизвольному движению. Его пальцы подхватывают Хёнджина сзади за шею и несильно дёргают вверх, приподнимая. — Ты же будешь хорошим котёнком? — Феликс слышит, как его тихий голос резко становится ниже, и протаскивает полоску ошейника под шеей. Хёнджин впервые не отвечает чем-то насмешливым, как делает это обычно, когда хочет разбавить настроение. Он вскидывает на Феликса глаза, прежде наблюдавшие за движениями рук, и Феликс на мгновение умирает под этим распахнутым, безмолвным взглядом. Защёлка клацает. Ошейник обхватывает Хёнджиново горло, словно для этого и был сшит. Идеальный – тонкий, но прочный. Жёсткий, красивый, элегантный, облегающий так плотно, что ещё немного, и мешал бы дыханию. Но Хёнджин дышит свободно, свободно и глубоко, и Феликс слышит его дыхание, ощущает его, положив ладонь поверх футболки на грудь. Он цепляет край ошейника указательным пальцем и снова несильно дёргает на себя, вынуждая Хёнджина приподняться. Слегка наклоняется сам, оставляя считанные миллиметры расстояния между их губ. — Помяукай для меня, — полушёпотом произносит он. И Хёнджин чуть хмурится, поджимает губы, словно подобная просьба вгоняет его в краску. Он смущается, смущается притворно, но так отменно играя свою роль, что у Феликса трещит в сердце. — Давай, — на выдохе шепчет Феликс, едва-едва скользя губами Хёнджину вдоль челюсти. —Ты ведь не хочешь, чтобы я расстроился? Сверкают глаза. Его губы изгибаются в полу-улыбке, и он ловит короткий Хёнджинов взгляд, когда тот косится на Феликса, не поворачивая головы. Губы Хёнджина слегка размыкаются, воздух чуть слышно свистит, когда его грудь опускается под Феликсовой ладонью. Феликс легонько цепляет зубами кожу под челюстью. — Ну же, — сам едва не мурлычет он. Хёнджин наполовину прикрывает глаза, будто его самого всё происходящее страшно смущает, отводит взгляд куда-то в сторону, и первый звук выходит совсем тихим. Совсем тихим, но – высоким. Настоящее кошачье мяуканье, не жалкое человеческое звукоподражание. Звук идёт откуда-то почти из носа, протяжный и плавный, перетекающий нежно, как Феликсовы прикосновения к его коже. У Феликса перехватывает дыхание. — Ещё, — требует он, отрываясь от Хёнджиновой шеи и нависая над лицом. Хёнджин недовольно морщит нос; правда как кот. Но Феликс слегка давит ему на мягкую часть живота, и тот выдыхает. Выдыхает, втягивает воздух через рот и... ...снова мяукает. Высоко, звонко. Феликс видит, как напрягается в этот момент его горло, ему кажется, что он даже видит сжимающиеся связки; хотя это, конечно, невозможно. Хёнджин мяукает опять. Ещё и ещё, длинно, протяжно, с каждым разом всё громче. Феликс хотел бы зацеловать, зализать его в этот момент целиком, но не может. Не может оторвать глаз от вида Хёнджина в ошейнике, сладко мяукающего через свои пухлые алые губы. Это какое-то форменное безумие. Это невозможно. Феликс срывается, прижимается к его рту и лижет языком. Хёнджин ещё несколько секунд мяучит ему в губы, так что поцелуй выходит смазанным и вибрирующим, отдающимся Феликсу в самое горло. Феликс играет бубенчиком, заставляя тот звенеть в такт их поцелую, и так длится до тех пор, пока у Феликса не начинают болеть губы. Он отрывается минуты три спустя, может – пять, утирает влажные губы тыльной стороной запястья и смотрит. На Хёнджина, растрёпанного и с плывущим взглядом. На плотно облегающую его шею полоску ошейника на чуть краснеющей коже. Хочется зацеловать и закусать её до алых следов. Но Феликс говорит только: — Приподнимись, — этим своим низким, чуть дрожащим голосом, и Хёнджин послушно приподнимается, упираясь локтями в покрывало позади себя. Феликс подцепляет пальцами резинку на его волосах и тянет – она сходит легко по лоснящимся чёрным прядям, и через мгновение Хёнджин становится совсем очаровательным в своей небрежности. Феликс запускает пальцы в волосы, массирует кожу головы, с наслаждением наблюдая, как довольно щурится Хёнджин. Он обрывает действие так же резко, как делает сегодня всё – отнимает руку от головы, прячет себе за спину. Резинка – в одном из сжатых кулаков, и Феликс изображает, будто тасует её туда-сюда. — В какой руке? Хёнджин едва-едва хмурится, пытаясь понять, что задумал Феликс, и его язык скользит между губ. — В левой, — предполагает он, и Феликс достаёт обе руки из-за спины. — Не угадал, — отвечает Феликс, демонстрируя резинку, зажатую между пальцев. — На живот. Хёнджин рвано выдыхает, и на мгновение их взгляды встречаются. Хёнджинов – чуть растерянный, и Феликсов – прямой и непреклонный. Хёнджин немного хмурится, будто поражённый такой наглостью, и медленно, аккуратно перебирая руками по покрывалу, переворачивается на живот. Феликсу требуется ровно секунда, чтобы вжать свою ладонь в его спину и вдавить грудью в кровать. Хёнджин упирается руками в покрывало, смотрит на Феликса с прищуром через плечо. Феликс скользит пальцами вниз, до кромки джинсов, и подцепляет край футболки, принимаясь тянуть вверх. Дотягивает почти до самого конца и бросает короткое: — Руки. И Хёнджин отнимает ладони, позволяя снять с себя футболку, а затем тут же возвращает их на место. Феликс оглаживает пальцами нежную кожу, скользит по спине, растирая. В какой-то момент не выдерживает – приникает губами и коротко проводит языком. Нос жадно втягивает сладковатый Хёнджинов аромат в провале позвоночника. Феликс наслепую тянется к рюкзаку, едва уговорив себя отнять от тёплой спины ладони, и вытаскивает что-то ещё. Хёнджин не видит – и слава богу – и Феликс быстрым, отработанным движением пристёгивает поводок к карабину. Сука, он тренировался ради этого момента. Глаза Хёнджина распахиваются в секунду осознания, но Феликс уже усаживается на его заднице и тянет на себя – поводок распрямляется, создавая натяжение, и Хёнджину приходится немного откинуть назад голову. — Тихо, — говорит Феликс, оттягивая чуть сильнее. Они обсуждали такое, но прежде Феликс не пробовал сам – только Хёнджин. Он делает всё осторожно, стараясь не передавить, и лучше всё-таки «недо», чем «пере». Но воздух вырывается из горла Хёнджина с лёгким присвистом, когда ошейник слегка пережимает ему дыхательные пути, и Феликс чертовски сильно жалеет, что не может видеть выражения его лица в тот момент, когда первый слабый стон с дрожанием доносится откуда-то из Хёнджиновой груди. Ему нравится. Ему нравится, и Феликс слышит, как он с шумом сглатывает. Пальцы щекочут Хёнджину лопатки, Феликс крепко держит поводок, наблюдая, как за его ногтями остаются алеющие полосы. — Ещё? — уточняет он. Хёнджин сжимает в ладонях покрывало. — Чуть-чуть, — сипит в ответ, и Феликс самую малость увеличивает натяжение. Хёнджин прогибается в спине, тянет воздух носом так, что слышно, как он застревает на вдохе. Феликс ещё какое-то время балуется, то ослабляя, то снова усиливая хватку под довольное мурчание Хёнджина. Затем Хёнджин чуть-чуть недовольно дёргается и едва слышно шипит. — Хватит. И в тот же миг Феликс отпускает поводок. Ремень моментально выскальзывает из его пальцев, и Хёнджин опускается грудью на покрывало, жадно и с удовольствием дыша. Феликс мостится сзади, целует Хёнджину заднюю сторону шеи, загривок, пересчитывает пальцами рёбра по бокам. Его губы скользят вдоль позвонков, пальцы цепляют шлёвки джинсов, и Феликс тянет вверх. Хёнджин понимает его намерение правильно, тут же приподнимая задницу и упираясь коленями в кровать. Так ловко и грациозно, словно занимался этим всю жизнь. Феликс даже немного ему завидует. Ещё больше – себе. Он обвивает руками Хёнджинов торс, прижимается грудью к спине и плавно толкается бёдрами вперёд, довольно урча. Хёнджин чуть слышно шипит - дикий кот - и бодает лбом покрывало. Его когти вцепляются в плотную ткань. — Хватит, — повторяет он, и Феликс чувствует, как атмосфера в комнате вмиг меняется. Он воздушно проходится по животу Хёнджина вниз к краю джинсов, и его пальцы касаются образовавшегося бугорка. Хёнджин издаёт странный полурык. Дальше всё происходит моментально, Феликс даже не успевает заметить. Хёнджин не только старше, но и несколько выше, а главное – сильнее. Он меняет их позиции за секунду, и вот уже Феликс оказывается под ним, вжатый в кровать, а Хёнджин нависает сверху, уперев руки по обе стороны его головы и звеня бубенчиком. — Ты наигрался? — уточняет Хёнджин, приподнимая одну бровь, и Феликс вдруг осознаёт, что перед таким Хёнджином – сам готов скулить. Он рвано, коротко дышит, пробегаясь голодным взглядом по голому торсу вверх к лицу, обрамлённому копной чёрных блестящих волос. С усилием сглатывает. — Да, — на полузвуке. Хёнджин ухмыляется. — Отлично. Тогда пришла моя очередь. Он распрямляется, заводит руки за голову и на ощупь отстёгивает поводок от ошейника. Феликс не может оторвать от него глаз, такой Хёнджин плавный и грациозный, а тот скептически оглядывает сверху вниз. — Футболку снимешь или мне помочь? Феликс мотает головой. Футболка оказывается откинута быстрее, чем Феликс с его дрожащими пальцами думал. Хёнджин удовлетворённо улыбается и кивает головой вверх. — Руки давай, — беззаботно говорит он, а в Феликсе что-то ломается. В Феликсе что-то ломается, и он протягивает Хёнджину руки, а тот быстро обвивает их поводком, скрепляя запястья вместе. Он смотрит внимательно, но с осторожностью – боится пережать – и Феликс едва заметно кивает, давая понять, что всё окей. Затем прижимает Феликсовы запястья к кровати над его головой и кидает небрежное: — Держи так. А потом опускается ниже, цепляя зубами собачку на Феликсовых джинсах. Только в этот момент Феликс понимает, насколько ему на самом деле тесно. Хёнджин дразнится, играет с Феликсом в отместку. Зажимает собачку между зубов и тянет туда-сюда, никак не расстёгивая до конца. Бубенчик на ошейнике иногда касается горячей Феликсовой кожи, когда Хёнджин небрежно целует внизу живота, и Феликса коротит от контраста. И только когда он недовольно скулит, прогибаясь в пояснице, Хёнджин, наконец, завершает глупую игру. — Снять их? — с улыбкой уточняет Хёнджин, хватаясь за шлейки, но ничего не делая. Феликс возмущённо что-то хрипит. Хёнджин закатывает глаза, словно это самое нудное зрелище в его жизни. — Я не слышу ни слова. Феликс шипит, дёргает связанные запястья и стреляет в него глазами. — Да, — цедит он сквозь сжатые зубы. Хёнджин приподнимает брови: — А повежливее? Феликс закатывает глаза и жалобно воет. Собирается с силами, кусает губу до боли. — Да. Да, пожалуйста. Хёнджин освобождает Феликса от облегающей одежды; следом идёт бельё – Хёнджин неспешно стягивает его вниз, с наслаждением снимает с худых Феликсовых ног, не упуская возможности параллельно огладить подушечками пальцев твёрдые мышцы бёдер. И, откинув его на пол, разводит бёдра Феликса в стороны. — Знаешь, Феликс, — вздыхает Хёнджин, умостившись щекой на его колене. — Если тебя создал бог, я обязан буду пожать ему руку. Вышло просто отлично. Феликс снова закатывает глаза, сводя к переносице брови, и чувствует, как кровь приливает к щекам и шее. Хёнджин довольно ухмыляется. — Так вот, поговорим о тебе, — продолжает он как ни в чём не бывало, как будто не рассматривает в этот момент обнажённого и полностью раскрытого Феликса. — У тебя давно такая тяга к кошкам? У тебя были домашние животные в детстве? Феликс почти давится воздухом от возмущения. — Ты... Блять... Серьёзно сейчас? Хёнджин смеётся и качает головой, улыбаясь. — Нет, конечно. Продолжим. И он коротко целует Феликса в коленную чашечку. Феликсу кажется, что он сейчас сдохнет от смущения. И хрен ему, а не нормальный секс. А впрочем, чего уж там... — Смазка в рюкзаке? — спокойно уточняет Хёнджин. Феликс задушенно сипит. — Да. У тебя своей что ли нет? — Есть, — невозмутимо отзывается Хёнджин. — Но ты ведь так готовился... О, ягодная. Феликс прячет лицо между связанных запястий. — Она съедобная. — Правда? — Хёнджин щёлкает колпачком, и Феликс слышит, как он слизывает немного с края. — Действительно. Неплохо. Хочешь попробовать? Феликс жалобно стонет что-то между «о господи» и «пошёл в жопу». — Ну-ка открой рот, — велит Хёнджин, и Феликс сам не понимает, как влажные, покрытые лубрикантом пальцы оказываются около его лица. Он удивлённо распахивает глаза, а Хёнджин только подбадривающе кивает. Когда покрытые смазкой пальцы оказываются у Феликса на языке, он понимает, что будет гореть в Аду. Очень долго. Где-то на втором круге. Хёнджин довольно вытирает пальцы об его язык и щёки, а затем так же невозмутимо их вынимает. — Вкусно, правда? — уточняет он, словно речь идёт о новом напитке из линейки бабл-ти. — Пиздец, — бурчит Феликс, облизывая губы. — Хватит, может? — Ну хватит, так хватит, — улыбается Хёнджин, укладывает бутылочку на постель рядом и приникает губами к внутренней стороне Феликсового бедра. Холодная обработанная кожа ошейника трёт нежную Феликсову, когда Хёнджин прижимается особенно плотно; бубенчик холодит ледяными прикосновениями. Феликс закидывает вверх голову и не выдерживает. Гори оно всё огнём – он стонет в голос. Хёнджин, удовлетворённый результатом, скользит поцелуями ниже – до самого низа – и легонько касается языком дырочки. — Хёнджин, — скулит Феликс. — Не надо. Хёнджин смотрит на него снизу, по-кошачьи потираясь щекой о бедро. — Уверен? — уточняет он, выдыхая слова ему на кожу. Феликс активно кивает. — Иначе я дольше тридцати секунд не продержусь. Хёнджин обиженно дует губы. — Боже, какие мы нежные. Но не спорит – отодвигается, снова берёт смазку и щёлкает крышкой. Феликс не видит этого, но слышит – и слышит, как Хёнджин в предвкушении облизывается. А затем первый палец, влажный и скользкий, погружается почти полностью. Феликс стонет. Для него это не больно – они спят с Хёнджином регулярно, и Феликс уже привык. Один палец для него – почти шутка, но он такой заведённый и чувствительный, что ощущает каждое малейшее трение. Хёнджин не спешит, двигает на пробу и только убедившись, что всё точно в порядке, добавляет второй. Феликса сладко ломает, и он сжимает в пальцах покрывало над своей головой. Хёнджин уже изучил Феликса вдоль и поперёк – в первую очередь, конечно, вдоль – так что он плавно двигает пальцами внутри, гладя мягкие стенки, так что Феликса плавит сладкой истомой. Феликс чувствует это мягкое движение внутри себя, с наслаждением сжимается вокруг пальцев и двигает бёдрами навстречу, как будто это поможет усилить ощущение. А потом Хёнджин давит на точку в Феликсе, разводит пальцы на манер ножниц, и Феликс заканчивается. Его ломает в спине, и у него дрожат бёдра. Он рвано-рвано-рвано хватает ртом воздух, всхлипывает, норовит свести ноги; но Хёнджин удерживает их раскрытыми твёрдым движением. Феликс мотает головой. — Блятьблятьблять, — скулит он. — Хёнджин, твою мать, пожалуйста, не тяни уже, я больше не могу. Хёнджин с сомнением поглядывает на него, вынимает из него пальцы, а затем погружает вновь. — Ты уверен? Я ещё недостаточно тебя растянул. Феликс кивает так быстро, как только может. — Уверен, я уверен, пожалуйста! — и он вцепляется зубами в поводок, скрепляющий запястья. — Всё в порядке, просто возьми меня уже, я скоро кончу, честное слово. Хёнджин достаёт пальцы, быстро целует лодыжку и тянется к рюкзаку за презервативом. Феликсу кажется, что он умрёт прежде, чем Хёнджин разорвёт упаковку и раскатает латекс по члену, но каким-то чудом Хёнджину удается управиться до того, как от Феликса остаётся одна горячая лужа. Божие провидение, не иначе. Хёнджин снова упирается руками возле Феликсовой головы и приставляет головку ко входу. — Точно? Феликсу хочется взвыть. — Да! И он перекидывает связанные запястья через шею Хёнджина, притягивает его лицо к себе для поцелуя и стонет ему в рот, когда головка начинает погружаться внутрь. Хёнджин старается отвлечь Феликса поцелуями, покусывая и зализывая ему губы, но Феликсу это и не нужно – он где-то в стратосфере от того, каким растянутым и наполненным себя чувствует. Бубенчик ложится аккурат ему в яремную впадину, будто ровно под неё и был выплавлен. И ещё эти Хёнджиновы зубы на коже… Это фантастика просто. Хёнджин погружается до конца, на секунду замирает и выходит; его губы изучают шею Феликса, язык лижет под ушком. Феликс снова гнётся в спине, так что головка медленно погружающегося в него члена проходит по простате, и у него из глаз снова летят звёзды. Феликс стонет – громко, с наслаждением, протяжно, своим этим низким бархатным голосом, совершенно не заботясь о том, что их могут услышать. — Быстрее, — просит, когда наконец удаётся вдохнуть немного воздуха. Хёнджин выходит из него полностью, снова погружает головку, растягивая колечко сфинктера, и начинает набирать темп. Феликс даже не хочет прикасаться к себе – ему настолько космически охуенно, что если только дотронуться сейчас до его члена, он закончится моментально. А Хёнджин всё толкается в него из раза в раз с пошлым призвуком хлюпающей смазки и сталкивающейся кожи, так что Феликса ломает и крутит на постели, словно подключенного напрямую к электростанции. Феликс целиком – идеальный полупроводник. Проводит Хёнджиново благословение на самые небеса. Хёнджин двигается в нём плавно, но резко, грубо доталкиваясь до конца. Феликс ощущает его глубокие, методичные толчки внутри себя, как колечко мышц пульсирует и сжимается вокруг члена так, что хочется плакать от восторга; и смотрит рассеянным взглядом, какой Хёнджин красивый – дышащий тяжело, через рот, с угольно-чёрными прядями, липнущими к вискам, с полуприкрытыми глазами, длинными острыми ресницами, с этой блядской полоской ошейника вокруг горла, крепко защёлкнутой на замок. И весь этот Хёнджин – для него. Феликс вдруг чувствует, как до боли напрягается член, но не может ничего сказать – только стонать, прогибаясь от каждого движения внутри, и мотать головой. Но Хёнджин и так прекрасно его понимает – обхватывает ствол влажной ладонью и принимается двигать вверх-вниз, специально выбиваясь из собственного темпа, чтобы Феликса коротило от контраста. Палец давит на головку и размазывает вязкие капли предэякулята. Сладко. Спустя несколько мгновений Феликс ловит несколько особо глубоких толчков, плотно и сильно проходящихся по простате, и горячее дыхание Хёнджина лижет ему висок, а финальный стон – ухо. Хёнджин толкается до упора, замирает и с наслаждением, с длинным низким стоном кончает в презерватив, не выходя из Феликса. И Феликс, всхлипнув, изливается ему в ладонь. Весь живот у него – в сперме, но Феликсу плевать. У него дрожат пальцы, дрожат ноги и, кажется, сердце тоже дрожит. Если такое вообще возможно. Может быть, у него тахикардия. Может быть, это такая любовь на грани с аритмией. Хёнджин тянется к его запястьям, пока Феликс, разбитый и уничтоженный, лежит спиной на покрывале и пытается понять, почему видит Вселенную. — Не больно? — заботливо уточняет Хёнджин, уже скатавший и выбросивший презерватив в мусорку возле кровати; он целует Феликса в висок и развязывает узел поводка. — Если мне и было больно, то я не почувствовал, — отвечает Феликс, пытаясь отдышаться. — Кажется, я умер. Хёнджин смеётся, стягивает поводок и откидывает на пол, принимаясь разминать покрасневшую Феликсову кожу. — Я очень рад, что ты так высоко оцениваешь мои навыки, но я против твоей смерти ближайшие лет семьдесят. Феликс переводит на него плывущий взгляд. — Тогда прекрати убивать меня. Хёнджин снова посмеивается и быстро целует в губы. — Прости. Как руки? Феликс опускает руки вниз и сам потирает мягкую кожу. — Порядок. Мне даже понравилось. Хёнджин устраивается рядом, и его губы тыкаются в сгиб Феликсовой шеи. — Ещё повторим? Феликс поворачивает в его сторону голову и зарывается носом в сладко пахнущие волосы; чувствует себя таким космически счастливым, что кажется, сейчас заплачет. Его пальцы цепляют нагревшуюся кожу ошейника. — Только без поводка, давай нормальную верёвку купим. Это не входило в мои планы. — Неужели? — хмыкает Хёнджин, мелко клюя губами кожу. — А что входило? Меня посадить на цепь? Феликс тушуется. — Извини. — Всё в порядке, солнце, — улыбается Хёнджин. — Я же говорил, если бы что-то было не так – я бы сказал. И мне, вроде как, ну знаешь, тоже... понравилось. Феликс не сдерживает нервного смешка. — Повторим? — Обязательно, — решительно подтверждает Хёнджин. — Но только в следующий раз, чур, мяукаешь – ты. Феликс хохочет. — Тогда это будет не кот, а осипший манул. — Тем лучше, — соглашается Хёнджин и целует в висок. — А теперь пошли в душ и спать. Сынмин обещал вернуться к утру, но нам всё равно завтра на пары. — Я не пойду. Я скажу, что меня отымел здоровый ягуар. Это достаточно уважительная причина? Хёнджин поднимается с кровати, на ходу расстёгивает защёлку ошейника и подбирает их одежду, складывая в кучу. — Не знаю, но проверять не советую. Так, всё, а ну-ка пошли в душ! И он перехватывает отчаянно сопротивляющегося Феликса за талию, норовя стащить с постели. Феликс отбивается, цепляется за покрывало, но проигрывает – Хёнджин всё ещё несколько выше и сильнее. Когда на следующий день Хёнджин изучает карту засосов на своей шее, больше похожую на фотографию кратеров луны, Феликс жалобно смотрит на него с кровати и предлагает свой тональник, чтобы скрыть последствия. Хёнджин вздыхает и надевает рубашку с высоким горлом. В конце концов, с тех пор как они с Феликсом начали встречаться, у Хёнджина таких образовался полный гардероб. И никакая не бывает лишней.