Десять поворотов направо, один налево

Мануал лежит на одном колене – тонкий, в твёрдой обложке, страницы у него отдают желтизной и местами слегка порываются. Кое-где бумага становится совсем тонкой, почти прозрачной, и уплотнённые волокна перетираются до дыр. Старая книга, очень старая – двести или триста лет. Минхо аккуратно, хотя и с мнимой небрежностью, поддерживает её под корешком и ловит за плотный уголок. Глаза бегают по строчкам; на лице – ленивое, сонное спокойствие, призрак натужного интереса. Минхо вздыхает – устало, с лёгким оттенком досады – и переворачивает страницу. — Будешь скулить, я тебя укушу – тебя совсем отключит, — ровным голосом предупреждает Минхо. Вторая нога у него тоже согнута, но лежит на кровати; под спиной – Джисонова подушка, даже две, башенкой, чтобы удобнее было читать полулёжа. Минхо сидит с самого края кровати у стены; занимает поразительно мало места, несмотря на достойный разворот плеч. Рядом у него ещё какие-то бумажки стопочкой, пять или десять листов, но это так, мелочи, внеочередная работа. Надо будет что-то вычитать, что-то отметить, дать кому-то какие-то указания... Тоска. — Ну нихуя себе, — рычит Джисон в третью подушку – они утащили её с кровати Феликса, пока тот на выходные уехал встречаться с родственниками. — Я бы блять посмотрел, как бы ты в такой ситуации смог сидеть молча. Минхо небрежно гладит его по голове, не отвлекаясь от чтения. — Так ты не сиди, ты лежи. Джисон утыкается в подушку лбом и раздражённо воет – получается глухой глубокий гул. — Потише пожалуйста, золото. Мне нужно работать. — Знаешь что, засунь себе свою работу в!.. Джисона вдруг гнёт в спине, и он обрывается на полуфразе. По телу проходит дрожью – он цепляется пальцами за смятое одеяло, царапает по пододеяльнику ногтями и принимается задыхаться. Это короткое мгновение томной, сладкой боли, смешанной с абсолютным экстазом, которая проходится по каждой мышце и выплавляет жидкой сталью изнутри вены; Джисон давится вздохом и беззвучно хватает ртом воздух. Минхо на секунду отвлекается от своего занятия – только сначала успевает дочитать до конца абзаца – и переводит взгляд на Джисона. Тот ломается в бровях, жмурится, пока сладкой судорогой сводит всё тело, и едва-едва слышно поскуливает сдавленным от напряжения горлом. Его ведёт ещё около десяти-пятнадцати секунд – Минхо с потаённой в кончике губ ухмылкой наблюдает, как Джисон сжимает и разжимает пальцы, как волнами идут мышцы на его спине, как он бодает лбом подушку и сжимает челюсть, то и дело переставая дышать. Когда его начинает отпускать, Минхо скользит пальцами ему по скуле и мягким движением приподнимает подбородок. Джисон смотрит на него устало и раздражённо, тяжело дышит и облизывает губы, как будто только что рванул стометровку. — Не нравится? — подтрунивает Минхо. Джисон цыкает. — Я не знаю. Если меня приложит этой хуйнёй ещё раз, я тебя к себе ещё неделю не подпущу, так и запиши. Минхо смотрит на него с фальшивой жалостью, нежно улыбается и даже немного склоняет к плечу голову. — Да что ты говоришь. Джисон сверкает глазами. — Сам бы блять попробовал, — его немного простреливает в позвоночнике, но совсем чуть-чуть; Джисон успевает прищуриться одним глазом и проглотить какой-то странный звук. — Никогда не привыкну к отходняку от твоего яда. Меня после практических по охоте на воздушных духов так не ломает, а нас там регулярно прикладывает всеми костями обо все поверхности с приличной высоты. Пальцы Минхо скользят обратно к шее, оттуда – до линии роста волос; он щекочет разгорячённую кожу и чешет Джисона за ухом. — Что, так плохо? — уточняет он. Джисон делает возмущённое лицо. — Да я не знаю! — и тут же немного сбавляет пыл. — Это вроде как больно, но... не знаю. Приятно по-своему. Так, знаешь, очень сладко-больно. Тебе когда-нибудь выкручивали руки? — Всякое бывало, — хмыкает Минхо. — Вот. Вот знаешь, если не резко и не слишком сильно выкручивать – это же по-своему кайфово, да? И ещё потом, сразу, как отпустит. Вот и это такая же хуйня – тянет и пульсирует адски, но когда отходит – экстаз бешеный. Минхо с интересом приподнимает бровь. — Так тебя укусить ещё? Джисон на него морщится. — Я всё ещё нижней половиной тела едва могу шевелить. Притормози, пожалуйста. Из горла Минхо вырывается тихий, булькающий клёкот, который плавно сходит на нет, когда Джисона снова начинает накрывать. В этот раз он заранее устало и очень печально вздыхает, а потом ему ведёт по всем суставам и мышцам, и он закатывает глаза – не то от боли, не то от наслаждения, не то от того и другого сразу. Минхо прикрывает книгу. Такой Джисон – это, конечно, особенное удовольствие. Медленное, истомное, вначале горькое, как вино, и в конце такое же жгуче-сладостное. Он гнёт спину дугой, что-то шипит сбивчивым матом себе в подушку, хрипит воздухом в глотке, мотает головой и ведёт вверх-вниз кадыком. Пряный-пряный Хан Джисон. Минхо откладывает книгу в сторону. Кожа на лопатках у Джисона страшно нежная – как будто её никогда не исходили зубами Минхо, его ногтями, и чем там только ещё не... Минхо гладит её с медленным, изнуряющим удовольствием, наслаждается ощущением горячего атласа под своей ладонью, продавливает подушечками пальцев бугорки позвонков и рисует прикосновениями волны выдающихся рёбер, когда Джисон разводит лопатки. По-хорошему, Минхо бы сейчас отойти, хотя бы ненадолго – чтобы не было соблазна снова связываться с ядом в крови бешеного мальчишки, пока время ещё не закончилось. По-хорошему, Минхо бы сейчас не соблазняться на это живое юношеское тело и полыхающее в грудине молодое сердце. По-хорошему... Но Джисон шумно сглатывает, кусает губу – не соблазнительно, а жёстко, жмёт до побеления между зубов – и Минхо не хочет. Ни уходить, ни бороться с этими чёртовыми соблазнами. Потому что Джисон совершенно восхитительный – обжигающий, шёлковый, сильный в гибких тягучих мускулах, изящный в длинной изломанной шее и неестественно тонкой для парня талии. И как против такого вообще можно устоять? Минхо мягко, как слизывают тающее мороженое, прижимается губами к рёбрам, гладит ртом вдоль бока, поднимается на спину и там трётся носом. У Джисона немного испарины на коже, и Минхо слизывает её широким мазком языка. На языке принимается стрелять солоноватый, стрекочущий вкус. Джисон неожиданно выгибается в обратную сторону – опирается на локти и откидывает вверх голову – и протяжно стонет. Упс. Кажется, Минхо вновь невольно воззвал к яду. Времени осталось немного, но пока тот ещё не окончательно растворился в крови Джисона, Минхо может невольно выжечь ему сосуды и уничтожить мозг. Делать этого он, конечно, не будет. Разве что слегка нагреет... — Хани, — шелестяще зовёт его Минхо, воздушно касаясь ладонями боков. — Эй, маленький медовый экзорцист. Джисон хочет что-то ответить, даже немного поворачивает в сторону Минхо голову – но Минхо чувствует, как вспыхивает эта картинка у него глубоко в груди, и Джисон моментально реагирует; в его венах загорается, он весь идёт дрожью, распахивает глаза с мечущимися бабочками-ресницами. Чуть было не падает – Минхо успевает подхватить его под животом. Вместо слов получает бессмысленное бормотание; Джисон лепечет. Ему очевидно развозит сознание – Минхо с удовольствием тянет юное взгорячённое тело на себя и следит поцелуями-пятнами за ухом. Джисон наслепую хватает Минхо за бедро и сжимает пальцы. — Ты в порядке, золото? — беззаботно уточняет Минхо. Беззаботно – голосом; а глаза с вертикальными зрачками-щёлками смотрят пристально, впитывают каждый образ, каждый судорожный вздох, каждое дрожание в краснеющих губах. Так невыносимо хочется поцеловать – слизать с губ желанное прикосновение и укусами изойтись по мягкой налитой коже; но пока рано. Да, пока – рано. Минхо одной рукой держит Джисона вокруг талии, другой – короткими прикосновениями играет по животу, как по клавишам фортепиано. Пробирается к самой кромке джинсов – в этом нет особенной необходимости, яд и так выломает из Джисона душу, если Минхо захочет; но ему так сильно нравится наблюдать собственные пальцы на чужом гладком животе, ещё не изрезанном излишним рельефом, почти ровном, мягком – слегка-слегка – прячущимся под грубой плотной тканью. И пока Джисон откидывается затылком ему на плечо, Минхо приникает губами к сгибу шеи, рукой расстёгивая пуговицу, медленно, смакуя момент, опускает собачку на молнии. Джисон поворачивает к нему лицо. Они встречаются взглядами – насколько это вообще можно так назвать, потому что у Джисона в сознании очевидно туманит, а Минхо, если бы мог, кажется, этим взглядом бы его и сожрал. И Джисон смотрит на Минхо доверчиво, с искренностью ребёнка; а потом глаза у него закатываются, он хрустит суставами, когда выгибается, и стон у него получается совсем не детский. Минхо не выдерживает второй раз – аккуратно, но с вспыльчивой настойчивостью роняет Джисона обратно грудью на кровать, ловит зубами его за загривок, стараясь не сжимать слишком сильно – второй порции яда за раз Джисон может и не выдержать. У Джисона всё ещё плохо получается контролировать ноги, потому что всё, что ниже пояса – отходит от онемения медленнее. И Минхо с удовольствием помогает исправить ситуацию: бедром немного приподнимает Джисону задницу, слегка разводит в сторону бёдра. Джисону приходится прогнуться в пояснице, а он, маленький чёрт, словно только этого и ждал – ползёт по одеялу подбородком, ластится к нему грудью. Минхо едва слышно рычит. — Минхо... — лепечет Джисон. Минхо обожает такой его голос – тихий, но звонкий, с почти надрывными нотами, чуть слышно дрожащий. Приторная и кислая умильность. — Да, золото? — уточняет Минхо, воздушно, самыми кончиками пальцев рисуя полосы по его бокам. Джисон пытается что-то сказать – снова – и снова не выдаёт ничего вразумительного. Жмурится, клацает зубами, то открывает рот, то закрывает, поджимает губы. — Нх... — и часто-часто дышит. Почти задыхается. Преступление. Невыносимый ребёнок. Минхо тянется за лубрикантом – сейчас можно было бы и без него, но Минхо тянет на ебучую эстетику. Он жаждет зрелища. И пока Джисон скулит и ругается, дрожащий всем телом от жгучего яда в собственной крови, Минхо давит на пальцы смазку. Джисон ведёт бедрами. Красивый, как созвездие Кассиопеи. Минхо даже не пытается разогреть смазку на пальцах – всё равно не получится, за тепло у них отвечает Джисон. И даже почти не спускает тому джинсы – сразу заползает ладонью под бельё и мажет между ягодиц. В ложбинке как будто бы ещё немного влажно – с их предыдущего полноценного секса не прошло толком и часа – но Минхо всё равно с наслаждением пачкает кожу скользким гелем. Джисон то ли особо не замечает, то ли сам не против; вообще-то, у него то и дело колотит в плечах, так что, возможно, ему даже не до этого. Минхо упивается зрелищем раскрасневшегося лица, массируя пальцами возле входа, то слегка надавливает, то снова убирает пальцы, и время от времени легонько царапает. Дразнит. Джисон клокочет рваным рыком и дёргает наволочку. — Не порти постельное бельё, Хани, — шёпотом предупреждает Минхо и коротко целует своё жаркое создание в поясницу. Джисон вздрагивает весь. Вот он – этот момент. Минхо слизывает языком пот с Джисоновой поясницы, отчего тот принимается скулить и виться, взбешённый щенок, и припечатывает тело грудью в постель. Подушечки пальцев давят на колечко мышц – Джисон подмахивает бёдрами – и слегка погружаются внутрь. Джисон с наслаждением вдыхает-вдыхает-вдыхает воздуха. — Так хорошо, золото? Минхо усмехается, конечно, но с удовлетворением. Наверное, больше, чем иметь Джисона, Минхо нравится только смотреть, как того разносит на атомы. И разносить на атомы самолично. Например – пальцами. Например – пальцами, и Минхо погружает указательный и средний глубже; медленно, дразняще, постепенно. Сразу до самого конца. Замирает ненадолго – смотрит, как Джисон укладывается на подушку виском и прикрывает глаза – а затем достаёт их обратно. И мучает, и дразнит; дразнит и мучает. Достаёт – давит на сфинктер, растягивает лёгкими прикосновениями, убирает пальцы, снова гладит ложбинку, возвращается ко входу и оглаживает по новой. Оглаживает, как оглаживают горлышко драгоценному сосуду – ведёт по кругу, тянет, разводит пальцы слегка-слегка, а потом снова толкается ими внутрь. Джисон скулит. Вот оно – сладострастие в чистом виде, вот совершенное божие создание, сотворённое, чтобы быть обрушенным в самую суть греха. Джисон как может – прогибается спиной, ёрзает, трётся лбом о подушку. Воплощённое распутство. Паточное и непорочное. Совершенный серафим Хан Джисон. Минхо имеет его пальцами, изнуряя контрастом: то медленно, неторопливо погружает, разводит внутри и давит на точку, словно только и хочет, что аккуратно прощупать; а то вдруг принимается трахать быстро, так, что хлюпает смазка, проникает глубоко, на всю длину пальцев – проникает, и Джисон мечется, бьётся по постели, простреленный током. Захлёбывается воздухом. В застланных слезами удовольствия глазах плещется космос. — М... — ну надо же, и голос срывается. — Минхо... Минхо смотрит, как любострастную драгоценность колотит – от яда и трёх пальцев внутри себя. Смотрит и понимает, что Джисон на пределе. Ещё бы; Минхо и без того удивлён, сколько тот может продержаться в таком состоянии. Пальцы снова проходятся по простате, и Джисон всхлипывает. — Моя умница, — утешает его Минхо и легонько прикасается губами к губам; Джисон с жаждой к ним тянется, и Минхо разводит пальцы внутри него, так, что Джисон чуть было не ускользает из его рук в рваном дрожании. Потом уже нежнее, снисходительнее – Минхо позволяет дорваться до желанного поцелуя и алчно целует сам – губы у Джисона горячие, влажные-влажные, мокрые от слюны с языка. Минхо больше не терзает сменой темпа: пока они смазанно целуются, излизывая друг другу языки, он двигается в Джисоне быстро, резко, каждый раз до конца, так что у Джисона ногти скребут по одеялу. Взвихрённый бесёнок кусается в отместку, но не специально, а от беспомощности – у него горит кожа, и от поясницы по всему телу бьёт колокольным удовольствием. Минхо зацеловывает ему влажные ресницы, когда Джисон принимается стонать тихо, сдавленно и протяжно – верный признак, что он почти закончился. Стон рвётся через сжатые зубы, сжатые губы, сжатые веки; Джисон весь напряжённый, как сплющенная пружина. Он аккумулирует в себе Вселенную. Минхо гладит губами его шею, чтобы тому не так тяжело было держать внутри собственной груди Млечный Путь. Затем толкается ещё раз – особенно глубоко, давит на точку подушечками жёстче обычного, вдавливает с силой; взрыв – и Джисон исходится на сверхновые. Звёзды высекаются из его взгляда – широко открытого, влажного, сверкающего. Минхо ловит его рот своим и испивает сладкого высокого стона, который вскрывает Джисону глотку, когда он кончает. Минхо чувствует в своих руках измученное экзальтацией божество, и почти соглашается обратиться в эту распутную веру. Когда Джисон опадает, ослабший, Минхо мягко его ловит и укладывает около себя, принимается короткими прикосновениями губ щёлкать по виску. Берёт Джисонову ладонь и со странной приятностью отмечает, как у того берёт дрожью кончики пальцев. — Всё в порядке, золото? Джисон ещё какое-то время молчит. Пытается отдышаться. Честно говоря, Минхо не уверен, что тот слышал вопрос. А если слышал – что может ответить. Джисон кажется выпотрошенной куклой с головой из отполированного кварца. Сглатывает он минуты две спустя. — Кажется, я видел Небеса, — с сомнением выдыхает он. Минхо хмыкает. — Боюсь, ты ошибся направлением. Джисон нервно хихикает – единственное, кажется, на что его сейчас хватает. Минхо улыбается этой его реакции и гладит влажные у корней волосы. — Бельё грязное. И джинсы потом стирать, — Джисон ворчит искренне, но на полноценную эмоцию ему не хватает сил. Минхо хмыкает и гладит создание по спине. — Так уж и быть, я разберусь. Моя вина. Джисон чуть приподнимает голову и смотрит на него, изогнув одну бровь. — Сам постираешь? — Ну нет уж, обойдёшься, — цокает Минхо. Больше ничего не поясняет. Джисон с сомнением хмурится и качает головой – Минхо иногда из простых вещей умудряется сообразить загадку. Минхо снова устраивает Джисона у себя под боком и подтаскивает ему подушку – кладёт под ухо. Джисон утомлённый и освежёванный – лежит, почти не шевелясь, наслаждается возможностью спокойно дышать. Минхо гладит его по щеке и по шее. — Поспи, Джисон, — говорит вполголоса, убаюкивая мягкими интонациями. — Ты устал. Джисон притыкается ему в плечо и прикрывает глаза – плюшевая игрушка. Ресницы – длинные, а на губах – следы содранной кожи. — Яд, — морщится Джисон, почти отключаясь. — Будет ныть ещё. — Не будет, — успокаивает Минхо и целует в макушку. — Почти растворился уже. Спи. У Джисона для споров нет ни сил, ни желания. Он вздыхает – глубоко, с удовольствием, испивает лёгкими прохладного кислорода – и опадает в груди. Тело у него расслабляется, и Минхо слушает, как медленнее принимается биться сердце. Рядом лежит фолиант – страницы у него отдают желтизной и местами слегка порываются. Минхо скользит по ним беглым взглядом и отодвигает книгу подальше. Позже. Какие могут быть дела, когда рядом сопит невинное чревоугодие? Невинное чревоугодие сопит и дрожит ресницами. Минхо сползает ниже на одеяле и прижимается губами к губам – едва-едва приминает мякоть и смотрит, как рисуется на щеках тень от ресниц. Чудное это чувство, подмечает Минхо. Как хорошо, что мир не знает о Хан Джисоне. Иначе этот ребёнок сокрушил бы его основы.