Ещё больше французских поцелуев в шведской семье

Идею предлагает, конечно, Тоука – кто же ещё. Кен соглашается после долгих уговоров, получаса щенячьих глазок и одного небрежно брошенного в его сторону "мой король" – это его слабость, и Тоука знает, как на неё надавить. Они спускаются в подземелье поодиночке, с интервалом в полчаса, по большей части для того, чтобы Тоука, предполагающаяся как более слабая в их паре, успела убежать и запутать следы. По крайней мере, она надеется, что сам процесс погони Кена хоть сколько-нибудь увлечёт, поскольку – поскольку после Дракона у него очень чувствительное обоняние, а её запах слышен уже сейчас. Она слишком возбуждена этой игрой ещё до её начала. Она петляет в тёмных лабиринтах, забираясь всё глубже в дебри Двадцать Четвёртого района, туда, где почти не ступала за последние мирные годы нога гуля, не то что человека. На ней, помимо белья, только лёгкие кроссовки, джинсовые шорты и топ – всё то, что можно легко снять и не жалко потерять. Тоука останавливается перевести дух. Она уже так далеко от дома, что честно начинает беспокоиться, что заблудилась, несмотря на то, что стучащий в ушах адреналин заглушает все остальные чувства. Она почти не переходила никуда с лёгкого бега, но натруженные ноги всё равно гудят в голенях, и Тоука массирует их, наклоняясь и позже садясь на корточки. Вокруг так темно, что, как начинает казаться, даже на ощупь не опознать, где ближайшая стена, а где коридор продолжается дальше. Тоука едва успевает встать; он настигает её практически сразу: вот она слышит шум чужих шагов – и вот на её бедро ложится холодная рука с тонкими пальцами, сразу же забираясь под штанину шорт, а к шее приставляют нож. – Не рыпайся, – шепчет он ей прямо на ухо таким непривычно низким голосом, что от него у неё бегут мурашки по телу. Нож двигается ниже, остриём как-то параллельно коже – больше для испуга и азарта, чем для реальной угрозы. Лезвие такое же ледяное, как и пальцы, уверенно сжимающие ягодицу, и Тоука только нервно глотает, чувствуя, как металл касается дёргающегося горла. Это… возбуждает, хотя вроде бы не должно. Он отпускает нож, и тот с звоном падает на бетонный пол. Правой рукой он расстёгивает пуговицу на шортах – аккуратен, как и всегда, – и его пальцы сразу же оказываются слишком близко к нутру. Это всё ещё слишком нежно, слишком естественно для них двоих, но хотя бы следующий шаг удовлетворяет её больше: Кен двумя руками резко стаскивает с неё шорты и вжимает в стену всем телом. Сила удара отдаётся в грудь, и это одновременно неприятно и – и именно то, чего она хотела. Дальше из шорт она выпутывается самостоятельно, он избавляет её от белья одним рывком – так, что трусики остаются стеснять её движения где-то в коленях, – и входит, быстро и без подготовки, жёстко, сжимая бёдра в холодных руках, и Тоука стонет, откидываясь ему на грудь, потому что это всё слишком хорошо: то, как властно он держит её в своих руках, чуть ли не царапая ногтями нежную кожу, как нарабатывает унизительно медленный, словно в наказание, ритм, как скользит внутри неё благодаря естественной смазке… Он шепчет ей что-то, похожее на "какая же ты шлюха", на ухо и кусает за шею, чуть пониже затылка, едва-едва под линию волос – туда, где нет даже крупных вен и одни только мышцы. Здесь очень больно, и укус действительно получается насильственным, и Тоука почти вскрикивает, но тут он меняет положение рук, перемещая их под бёдра, и втрахивает её в стену ещё сильней, одновременно приподнимая. Тоука, не зная, куда деть руки, только беспомощно цепляется ногтями за крошащийся бетон стены. Ей одновременно страшно и приятно – от боли (Кен кусает её под ухом), от потери контроля (одна его рука ползёт по бедру внутрь, и она чувствует, как холодные пальцы касаются половых губ), от окружающей темноты и смены привычного положения – хотя бы горизонтального на вертикальное. Неожиданно он решает вспомнить, что ему есть чем ещё занять руки, и Тоука ощущает, как её груди сжимают, приподнимая топ и лифчик, в морозной горсти – грубо и неумолимо. Темп, как в наказание, ещё замедляется, и очередной укус – кажется, до крови, – приходится на боковую часть шеи. Кен выпутывает одну руку у неё из-под одежды и перехватывает её запястья, крепко фиксируя их у неё над головой, выламывая чуть ли не до хруста костей. Тоука даже не думает брыкаться, как полагается жертве, и Кен только облизывает свежие следы зубов и говорит ей всё тем же томным голосом, выдыхая ей прямо в ухо: "Кто-то принял всерьёз мою просьбу не рыпаться, а?", и уже ему назло Тоука в следующую же секунду начинает пытаться освободиться, дёргаясь всем телом, что вызывает у него только смех – он зажимает её около стены одним своим телом так хорошо, что ей не выбраться, как ей кажется, даже со всей её гульей силой. "Хорошая девочка", – хвалит он её, сдавливая в ладони одну грудь и проталкиваясь внутрь до боли, так, что их тела полностью соприкасаются, кожа к коже, и второй рукой, отпуская её запястья, гладит бедро. На это бедро опускается удар. Тоука ойкает от неожиданности и вся сжимается, и ему, видимо, это нравится – не только в роли, но и вообще. Она чувствует, как он скалится, ставя ей очередной засос на шее, который вскорости обратится синяком. "Ну же, поскачи", – пытается быть жестоким он, но для Тоуки приказ оборачивается только новой волной удовольствия, накатывающей одним большим приливом. Раздаётся ещё один шлепок, уже на другое бедро, второй освободившейся рукой, пока первой он балансирует её, удерживая от падения. Это по-своему мило, даже несмотря на то, что эта рука снова начинает сжимать ногу до царапин. "Я невнятно говорю?" – Тоука только стонет от силы этого голоса, вся дрожа снаружи и внутри, и до неё медленно доходит, чего же, собственно, от неё хотят, и она медленно начинает двигаться навстречу шаткими движениями вверх и вниз. Он снова кусает её под ухом, уже совсем близко к вене, и зализывает укус, обхватывая его губами, будто желая выдавить побольше крови. Это находится где-то на грани боли и обжигающего удовольствия, и Тоука не может решить, как на это реагировать: не только как жертва, но и в принципе. Он вдруг останавливается и выходит из неё почти полностью, оставляя её распалённой и пустой. "Развернись", – приказывает он одним тяжёлым выдохом, прикусывая её за ухо, и по одному этому слову слышно, как ему самому тяжело сохранять беспристрастный и холодный вид. Когда она с трудом разворачивается, он только подхватывает её под бёдра и вжимается в неё всем телом – так, что она трётся самыми чувствительными местами о его пресс, а в голую поясницу впивается бетонная крошка. Сейчас быть вне контроля по-настоящему унизительно, что в роли, что без неё, и Тоука честно пытается выбраться, но его хватка на её бёдрах поистине железная, и она только усиливается. Такое чувство, будто он специально выпускает когти какуджи, чтобы провести кровавые полосы у неё на ногах. Конечно, кровавых полос у неё на ногах пока нет – но это пока. Он снова входит в неё полностью, и она обнимает его ногами – как только может с мешающими трусиками на щиколотках. С помощью рук она стаскивает с себя бельё прямо через кроссовки и теперь уж скрещивает ноги у него на поясе как положено. Канеки почти вслепую целует её лицо, намеренно избегая губ – даже когда она сама поворачивает к нему голову и тянется за призрачным следом поцелуя. Он целует ей подбородок и уже на этом этапе начинает скалиться – она чувствует его зубы, он слегка прикусывает ей кожу и отстраняется. Полностью. Останавливаясь. Отходя от неё. Тоука стонет от потери, потому что с ним ушло и всё то удовольствие, что он ей дарил. Да, возможно, это и должен быть отыгрыш изнасилования, но… даже для него так прерывать процесс слишком уж… жестоко? Для изнасилования это было слишком приятно, следует признаться. Правда, с другой стороны, она никогда не была жертвой насилия по-настоящему, чтобы свидетельствовать об этом. – Ну что? – она закидывает руки ему на плечи в имитации объятий, и он только аккуратно снимает их, держа кончиками пальцев за предплечья. На левую щёку приземляется звонкая пощёчина. "Не прикасаться", – шепчет он разгорячённо, и это начинает напоминать ролевую игру – как будто до этого они не играли. Тоука не успевает даже толком пошевелиться, как пощёчина прилетает с другой стороны. Это, право слово, унизительно, и она разрывается между тем, чтобы возбудиться или оскорбиться от этого. Жизнь слишком коротка, и она всё же выбирает возбудиться. – Поче-… – она даже не успевает договорить, как он затыкает её властным поцелуем, сминая губы и сразу же проводя языком по её нёбу. Она тянется к нему руками, едва отлепляет ладони и предплечья от стены, как Кен перехватывает их и прижимает обратно к бетону. – Я всё же невнятно говорю, да-а-а? – тянет он томно, прикусывая её за ухо (больно!) и снова отходя, убирая свои руки – а вместе с ними и любой их контакт. – Не прикасаться. – Но я, – она ощущает, как горит красным лицо – от стыда, возбуждения и чего-то ещё, – я хочу… – Чего ты хочешь, м-м-м? – он только берёт её за подбородок и поворачивает из стороны в сторону, будто бы прицениваясь. – Что бы то ни было, это надо заслужить. – Я хочу… я хочу… тебя, – она уже еле дышит от распирающих грудную клетку чувств. – Заслужи это… шлюха, – очередная пощёчина, и Тоука вынуждена свести вместе ноги, чтобы не упасть на подкосившихся коленках. – К-как заслужить… мой король? – она только с надеждой поднимает взгляд. Одноглазый король встречает её благосклонно. – На колени. Тоука покорно падает, даже не садится, на колени, не думая сильно о боли от разодранной кожи. Ранки заживут, а воспоминания останутся с ней навсегда. – Ты знаешь, что делать. Она открывает рот, он вплетает по-прежнему холодные пальцы ей в волосы. Она заглатывает глубоко, почти до задней стенки горла – это процесс, которым наслаждаются оба. В особенности итогом. Сейчас всё происходит примерно вдвое быстрее, чем обычно, – неудивительно, ведь оба разгорячены. Тоука глотает всё до последней капли и облизывает всё, что сумело запачкаться в процессе. Настало время для её награды. Кен снова приподнимает её за бёдра (на сей раз куда нежнее, и все его движения после оргазма какие-то более плавные и мягкие), и они снова соединяются в единое целое. Тоуке хватает всего нескольких мощных толчков и умелых движений пальцев, чтобы догнаться, и она полувскрикивает-полустонет в темноте туннеля, закидывая назад голову в полнейшей эйфории. Всё её тело ноет от назревающих синяков, а щёки – от возбуждения и пощёчин, и всё же это приятная для неё боль, от которой она не хотела бы отказываться ни за что на свете. Кен отстукивает на её предплечье ритм, принятый за стоп-слово, на случай, если реальных слов не хватит, и Тоука только устало опускает голову ему на плечо. Она вымотана, и её жажда хотя бы на время утолена. Кен аккуратно подбирает с пола нож и нашаривает в темноте сброшенные вещи. Бережно подаёт ей, и они молча шуршат тканями, одеваясь. Всю обратную дорогу до дома он несёт Тоуку на руках, пока та обнимает его за шею и прижимается к груди.