Ещё больше французских поцелуев в шведской семье

Идёт шестой час работы в офисе, и Хиде надоедает смотреть, как Канеки ходит из отдела в отдел и передаёт людям (а точнее, гулям – людей в отряде, кроме него, нет) поручения. – Кен! – шепчет он громко со своего места, прокручиваясь на стуле в его сторону и складывая ладони рупором. Канеки только дёргает головой, как собака, услышавшая шум сквозь сон, и только потом поворачивается к нему лицом. Оглядывается по сторонам и, убедившись, что никому пока не требуется, подходит. – Что-то случилось? – в ответ Хиде только подъезжает к нему на стуле ближе, подгребая ногами, пока они не сталкиваются коленками. – Что такое? Нагачика берёт его руки в свои. Шуры-муры на рабочем месте – вещь, в общем-то, в их ситуации непозволительная (хотя бы потому, что отрядом командует Аято, и будь он здесь тоже, Хиде давно порвали бы на лоскуты), но если быть незаметными… да и, собственно, кто что Одноглазому королю запретит? Ну кроме Аято, конечно. На правах брата. – Хиде, – с намекающей интонацией начинает говорить что-то Кен, но замолкает, когда тот только порывисто встаёт со стула и за обе руки тянет его в направлении коридора. – Пойдём! Канеки послушно идёт за ним и даже почти без возражений выходит за дверь офиса, лишь мельком оглядываясь будто в поисках тех, кто мог бы его напоследок окликнуть. Так же почти без возражений он заходит в подсобное помещение, порог которого уверенно переступает Нагачика, и только тогда начинает задумываться, что происходит. – Фух, хорошо, что здесь было не закрыто! – восклицает Хидейоши и запирает дверь на щеколду. – Найдётся минутка? – … Минутка? – только и может сказать Канеки. Хиде неловко потирает затылок и отводит глаза в ответ. – Может… пару десятков минуток?.. Кен смотрит на него вопросительно – и даже не успевает среагировать, когда Нагачика падает перед ним на пол на колени и вцепляется в его рабочие брюки. Хиде смотрит на него снизу вверх, с выражением, напоминающим умоляющее. – Понимаешь, так тяжело смотреть, как ты расхаживаешь вокруг и… – он тяжело сглатывает, и Кен смотрит, как дёргается у него кадык, – и приказываешь всем. – … Приказываю, – глупо повторяет Канеки, прижимаясь спиной к стене. – Да, – Хиде только подползает к нему на коленках ближе, прижимается лбом к его бедру. Канеки начинает догадываться, к чему идёт дело. – Я хочу отсосать тебе, – Нагачика с надеждой вскидывает голову. – Прямо сейчас. К его удивлению, Канеки только немного отстраняется, жестом руки говоря ему оставаться на изготовке, достаёт откуда-то упаковку спиртовых салфеток (о боги, он таскает с собой спиртовые салфетки), расстёгивает и приспускает до середины бёдер штаны и начинает обтираться. – Это в твоих же интересах, Хиде, – отвечает он на его удивлённый взгляд. – Под одеждой всё загрязняется, не уверен, что тебе бы особо хотелось брать это всё в рот. Хиде хочется спросить, готовится ли он так же тщательно с Тоукой, но вопрос не выходит дальше головы. Следом он думает, что взял бы в рот, даже если бы Кен перед этим окунулся в вовсе не лечебную грязь, но эту мысль тоже оставляет при себе, иначе Канеки будет ехидно припоминать ему это ещё год. Наконец Канеки заканчивает гигиенические процедуры и кладёт скомканную салфетку рядом с открытой упаковкой. Вид на его открытые бёдра и член открывается просто поразительный. Хиде сам с запозданием замечает, как его рот наполняется слюной в предвкушении. Может быть, он и не гуль, но ему тоже нравится чувствовать вкус семени у себя на губах, ощущать чужую разгорячённую кожу под языком. После Дракона всё тело у Канеки покрыто чешуйками, и паховая область – не исключение: извилистые спирали вьются по его округлым, сильным бёдрам, обвивают пупок, красные и чёрно-фиолетовые полосы идут вниз по члену вдоль вен, украшают даже головку над отверстием уретры. Это монструозно красиво, и Хиде как никогда чувствует себя по-монстрофильски. – Ещё одна просьба… – он только скромно опускает голову. – М? – Канеки мягко поднимает его лицо за подбородок. – Ты мог бы мне… – Хиде пунцовеет, отводя взгляд, – мог бы мне… приказывать? Кен только в недоумении моргает и встряхивает головой, – всё же как собака – пытаясь понять, о чём это они. Сегодня у него точно что-то с соображалкой. – Но я не лидер твоего отряда… Типа, я выше тебя по званию, но… – Хиде только смотрит на него скептически, глаза в глаза. – Нет, в другом смысле, – Хиде мотает головой, краснея ещё больше. – В смысле… – во время затянувшейся паузы Кен только отвечает вопросительным "Ммм?", заставляя Нагачику залиться краской в смущении. – В смысле, я считаю, что так ты выглядишь очень сексуально. Кен тупо смотрит на него несколько секунд. Долго моргает. Прикрывает глаза, будто устал. – … Когда приказываю, – это даже не вопрос, а скорее предположение. – … Да, – Хиде закусывает губу в подобии кокетства. – Эм. Хорошо, – он только убирает со лба белые волосы и отходит дальше к стене. – "Хорошо"? – зачем-то переспрашивает Хиде, потому что для Канеки это удивительный уровень послушности. – Да. Начинай, – он только вплетает пальцы Хиде в волосы и небольно тянет вперёд. Это не столько похоже на приказ, но уже хоть что-то. Нагачика начинает с того, что вылизывает и обхватывает губами головку. Чешуйки на вкус кисловатые, железистые и жёсткие – Хиде уже представляет, какие особенные ощущения они будут вызывать внутри, не просто за губами, а у задней стенки горла. Канеки издаёт какой-то горловой звук и откидывает голову назад – Хиде поднимает на него глаза. Кен красивый. Он только прикрывает глаза и тяжело вздыхает – что, наверное, по сути странно, ведь после Дракона у него практически нет лёгких и потребности дышать. Хиде думает, что, имейся у него по-прежнему какуган, левый глаз сейчас светился бы красно-чёрным. Шрам на левой щеке переливается алым под светом тусклой лампочки. Нагачика снова обхватывает губами его член и старательно вылизывает головку, уделяя чешуйкам особое внимание, а потом пододвигается ближе и заглатывает почти до горла, чувствуя на языке по-змеиному твёрдые полосы над венами. Видимо, в этих местах Кен особенно чувствителен: когда Хиде на пробу прикусывает одно такое место и отводит голову назад, позволяя зубам скользить по крошечной чешуе, чужая рука у него в волосах сжимается, и ногти чуть не царапают кожу. Хиде только беспомощно шипит, и, видимо, горячий выдох возбуждает Канеки ещё больше, судя по тому, как вены наливаются кровью, а на язык попадают солоноватые капли предэякулята. (Хиде снова невовремя приходит в голову вопрос о том, как долго он держится с Тоукой, но его он проглатывает так же, как и жидкость с языка). В конце концов, это чуть ли не их первый раз вместе, и, по сути, Кен никогда ещё толком не испытывал таких ощущений – не с ним, не после тяжёлого рабочего дня, да и вряд ли когда-нибудь в помещении для уборки, между полками с чистящими средствами и рядом швабр, через тонкую дверь от гудящего делом коллектива с по-гульи хорошим слухом. Хиде только перебирает ногами – стоять на полу на коленях становится больновато, да и собственное возбуждение, заставляющее тело гореть огнём, ничем не помогает ситуации и только подчёркивает, как постепенно сводит мышцы бёдер. Канеки отвлекает его от размышлений о боли в ногах, жёстко притягивая за волосы ближе к собственному паху, и Хиде решает сосредоточиться на том, как приятно жжёт сизый рубец растягивающий губы член. Он вообще никогда не думал, что в районе шрама будет такая повышенная чувствительность, и теперь только пытается повернуть голову чуть влево, чтобы головка проехалась по внутренней стороне щеки – наверняка длинная полоса шрама до самого уха чувствительная настолько же, и её можно возбудить изнутри. Кен стонет (чего от него очень сложно дождаться, Хиде пробовал уже десятки раз) и ритмично подаётся бёдрами вперёд – они вырабатывают собственный такт, с которым его член проезжается Хиде по левой щеке. Шрам, когда чешуйчатая головка растягивает щёку, действительно жжёт огнём, и это ощущение – нечто среднее между обжигающей болью и экстатическим искрами, то ли хорошо, то ли плохо. В конце концов Хиде решает, что скорее хорошо, потому что быть мазохистом в их отношениях гораздо приятнее, чем быть обиженным на жизнь инвалидом со шрамами. Естественная смазка и слюна смешиваются у него во рту воедино, и он невпопад думает, что Кен оценил бы вкус – сладко-солёный, как кофейный шоколад. Он вообще всегда говорил, что Хиде очень хорош на вкус, хотя дальше французских поцелуев и засосов он обычно не заходил. Тот случай, когда он в итоге чуть не вырвал ему трахею (да и, вроде бы, вырвал, учитывая, что у Хиде сейчас стоит металлический протез), не считается. Нагачика краснеет об одной мысли о том, как ещё Кен может его попробовать – так же, как Хиде сейчас пробует его, – и жар приливающей к лицу крови усиливает все ощущения во стократ. Каждый поставленный ему засос возбуждает наполовину от того, что Канеки представляет им свои хищнические интересы – и, судя по тому, как потом комментирует Тоука его изменившийся запах, метит его как свою собственность. Быть в собственности очень приятно, потому что всю свою взрослую жизнь он никому не принадлежал. Не говоря уже о том, насколько близкие отношения между ними это подразумевает. Кто знает, что конкретно случится, когда (если?) Канеки решится заглотить его член в ответном одолжении, но так или иначе, думает Хиде, это будет феерично, и от одних фантазий за прикрытыми глазами у него пролетают почти-оргазмические искры. В штанах и без того уже тесно, но он здесь не для того, чтобы просить помощи с решением… собственной проблемы. – Ну же, что ты остановился?.. – практически ноет Кен, перебирая пальцами волосы (кожа головы побаливает от непрерывного натягивания, но сейчас он только гладит тёмно-русые, уже совсем без следов осветления, корни), и опускает на него затянутые поволокой глаза. Они так блестят, что, кажется, он скоро заплачет. Хиде приближается вплотную, стараясь заглотить как можно глубже, и у него самого на глазах выступают слёзы – всё же рвотный рефлекс никто не отменял. А Тоука – Тоука говорила, что у Кена из-за каннибализма его не осталось вовсе… интересно, как она узнала? Это наводит на новые мысли, которые Хиде пытается затолкать подальше в подсознание, потому что он и без того готов уже кончить от одной только оральной фиксации (он даже не знал, что ему может настолько нравиться проглатывать чьи-то члены), но всё же – это одновременно и слишком рано (Хиде чувствует азартно, что хочет довести Канеки до разрядки раньше), и слишком непрактично, потому что он и без того слишком редко работает в форменной одежде, чтобы сейчас её пачкать. Хотя, конечно, запах секса на их с Кеном телах может сказать гулям что-то, о чём Хиде иногда хочется прокричать на весь мир. Поэтому сейчас он только и делает, что подстраивается под движения чужих бёдер, чередуясь в каком-то вдохновении между тем, чтобы глубоко заглотить, облизать крупную вену от самого основания члена до самой головки, и захватить губами, высасывая все соки. – Быстрее… чёрт тебя дери… – Канеки хмурится, снова сжимая волосы у него на макушке. Хиде поднимает на него глаза, и зрелище краснеющего, измотанного постоянной стимуляцией Кена наполняет его решимостью продолжать. Это очень красиво, и Нагачика понимает, что хотел бы наблюдать такую картину как можно чаще. Желательно, каждую неделю. По нескольку раз. Далее Кен шипит почти беззвучно "Это приказ, офицер Нагачика", и Хиде простреливает экстатической волной несколько раз, так, что он вздрагивает в предчувствии оргазма и только и может, что впиться скрюченными пальцами в его бёдра, чувствуя под подушечками гладкие пластины в фиолетово-чёрных спиралях, и заглотить до предела одновременно с очень вульгарным протяжным стоном, который отдаётся вибрацией будто во всём теле. В паху у Канеки почти нет человеческой кожи, но на редких участках есть совсем короткие волосы – такие же белые, как и во всех других местах, кроме ресниц и бровей, и Хиде зарывается в них носом. Из глаз оттого, как головка члена касается горла (ощущения от чешуек и вправду совершенно особенные), брызжут слёзы, а по подбородку стекает слюна, все губы у него мокрые и покрытые и слюной, и предэякулятом вместе, но Хиде ни на что не променял бы эти ощущения, это место и это время. Он действительно чуть ускоряется, стараясь попадать в такт чужим движениям – благо, пальцы в его волосах очень хорошо руководят процессом – и всё же ощущает, что надо ненадолго остановиться. Хотя бы потому, что иначе он прикусит член в судороге непрошеного оргазма. Он освобождает горло и под разочарованный стон неудовольствия чуть отодвигается – Канеки подаёт бёдра чуть вперёд и тем самым размазывает по щеке полоску предэякулята, прямо вдоль шрама от уха до губы. – Что такое… Х- Офицер Нагачика? – Кен еле останавливает себя от того, чтобы назвать его по имени, и снова сжимает его волосы в ладони – больно – царапая ногтями кожу головы. – Я… я так не могу… Канеки-сан, – выдавливает из себя Хиде хонорифик (с трудом), – я так кончу, и… и моя одежда будет, боюсь, непригодна для ношения. Он честно пытается формализовать свою мысль для облегчения их небольшой игры. Кен над ним скалится, показывая зубы, но быстро подбирается, выдавая своё возбуждение только тем, что облизывает коротко верхнюю губу. По виску у него стекает капелька пота, но помимо этого почти ничего не говорит о том, что он только что был разгорячённым участником процесса орального секса – даже его лицо постепенно возвращает себе свою обычную бледность. Канеки снова скалится, словно не в силах удержать себя в узде, и пальцами свободной руки приподнимает его голову за подбородок. – Тогда встаньте, офицер Нагачика, – говорит он с крайне похотливым выражением лица (Хиде не может подобрать этому другого описания) и, когда Хидейоши с трудом встаёт (колени простреливает внезапной болью настолько, что у него подгибаются ноги, и он вцепляется Канеки в рубашку; когда он обретает устойчивость, Кен только снимает с себя одну его руку и подносит к губам, как-то вежливо и целомудренно целуя тыльную сторону), – когда он встаёт, Кен за пояс прижимает его ближе к себе и второй рукой залезает ему в штаны, обхватывая твёрдый член. У него очень холодные руки, что помогает на мгновение отвлечься, но Канеки не был бы Канеки, если бы начал правда помогать ему (Хиде уже вроде догадывается, почему Тоука откликается о нём как о "язве"): он только задевает пальцем отверстие уретры и сжимает, почти до боли, разгорячённую головку, размазывая по ней предэякулят. Вместе с тем он подаётся к нему лицом и полуцелует-полуоблизывает коротким мазком его губы, будто дразнясь. Сам он опирается на стену спиной и тянет Хиде за собой, до того, что тот наваливается на него всем телом; Кен сжимает член в руке снова, несколько раз, проводя тонкими пальцами, сложенными в подобие кольца, вверх-вниз. Он убирает с пояса руку, расстёгивает с её помощью его штаны и чуть приспускает. – Вы можете кончить, офицер Нагачика, – жарко выдыхает он ему на ухо, пока Хиде беспомощно стонет, лбом вжимаясь ему в свод плеча и шеи, – только когда я скажу. Хиде с полными слёз глазами поворачивается к нему – у Канеки опасный охотничий взгляд, а рука не прекращает свою работу ни на секунду, – и только отворачивается обратно, чуть не закусывая зубами его рабочую рубашку от бессилия. Он ощущает, как Кен скалится, перед тем, как тот прикусывает ему верхнюю часть уха, потом мочку, потом чувствительное место за ухом, зализывая укусы мокрым языком. – Д-да, – решается подать голос он, – конечно, Канеки-… с-сан. Впрочем, мучает его Канеки недолго: буквально через пару минут беспрерывной работы холодной ладонью он целует его в висок, мокрый от возбуждения, и мягко говорит "Можно", освобождая член от одежды как можно больше. Хиде изливается ему в ладонь, всё-таки закусывая рубашку зубами, чтобы заглушить рвущийся наружу стон, – в конце концов, они в оживлённом офисе, и ему ещё смотреть коллегам в глаза – самому Канеки всё сойдёт с рук, с кем бы он тут ни трахался по углам. Кен поднимает руку, всю в сперме и предэякуляте, и, смотря ему глаза в глаза, облизывает языком пальцы с довольным видом, даже засовывая их после в рот для пущей чистоты. – Вкусно, – комментирует он только, прежде чем с деловым видом достать из вскрытой упаковки салфетку и обтереть руку, а после вытаскивает ещё одну и обтирает ему член. – Чтобы ваша одежда была чистой, офицер Нагачика, – он смотрит на него тёмным, властным взглядом, полуприкрыв глаза, и Хиде чуть не взрывается от крови, устремившейся в два места одновременно. Такое чувство, будто он уже готов кончить ещё раз от одной только силы этого голоса. – На колени, – на сей раз действительно приказывает Канеки, походя застёгивая ему брюки, и нажимает рукой на одно его плечо, явно ведя его вниз, и Хиде падает на колени, игнорируя боль в суставах и заранее болезненные, до сих пор тряские из-за оргазма бёдра. Рот снова наполняется слюной при виде напряжённого, возбуждённо стоящего члена с чешуйками на головке. Всё-таки он спросит у Тоуки, сколько Кен обычно держится. Он весь истекает смазкой, и видно сразу, что даже с его выдержкой продолжать бороться с нарастающим экстазом ему сложно. Ритм движущихся бёдер – совсем неровный, и вены у Хиде на языке явственно пульсируют, а предэякулят вытекает в такт пульсациям уже не каплями, а небольшими струйками. Хиде проглатывает всё до последней капли. Он только глубже берёт в рот – Кен ведёт его рукой на голове – и чуть запрокидывает голову назад, отчего головка проходит куда-то совсем глубоко в горло, сталкиваясь с задней стенкой. Нагачика закашливается от неожиданности (ему вообще начинает казаться, что он ощущает свой протез, хотя этого не может происходить по определению), и Кен отпускает его на пару мгновений, прежде чем снова подтащить к себе ближе за корни волос. Наконец Хиде ощущает, что Канеки близко к разрядке: он часто и отрывисто выдыхает воздух, и пальцы в чужих волосах скребут по коже совсем бессистемно, пока бёдра подаются вперёд в рваном, совершенно непонятном ритме. После нескольких болезненных мгновений, когда горло сжимается от постоянных глотаний, член Кена растягивает его губы до предела, а он чувствует кончиком своего носа его мягкие паховые волосы, Канеки наконец успокоенно вздыхает и тонко стонет, кончая Хиде в рот. Тот отстраняется, чтобы не поперхнуться, и глотает, а после вылизывает всё дочиста. До этого они занимались такими вещами всего пару раз, в более… безопасных местах, более размеренно, и… немного не настолько… не настолько. Канеки только убирает со лба прилипшие волосы. Его грудь вздымается от глубоких вдохов, и Хиде задумывается о том, почему, если у него нет лёгких, а вместе с ними и нужды дышать. Видимо, что-то всё-таки осталось. У него красиво красное лицо, которое он в смущении прикрывает тыльной стороной одной ладони. – Вставай уже… Хиде, – говорит он каким-то хриплым голосом, не смотря на него, и выпутывает руку из чужих волос – правда, не раньше, чем гладит его по голове. Он мягко обхватывает ладонями его подбородок и вдруг садится на корточки (конечно, после того, как поправляет одежду, как будто между ними ничего только что не было). Потом садится на колени, чтобы было сподручнее, и, когда их лица оказываются на одном уровне, втягивает его в долгий поцелуй. У Хиде на губах, наверное, его собственное семя, но Канеки всё равно жадно облизывает его рот, проводит языком по зубам, по нёбу. Отстраняется только тогда, когда у Хиде начинает от нехватки воздуха кружиться голова – обычное их, по сути, условие. Потом порывисто встаёт, буквально вздёргивает его на ноги и оставляет ещё один короткий поцелуй на лбу, прежде чем развернуться и как ни в чём не бывало уйти, послав ему воздушный поцелуй на прощание и помахав рукой. Дверь подсобки закрывается, и Хиде остаётся тут стоять, немного в трансе от произошедшего между ними, немного от кислородного голодания, немного – пытаясь стряхнуть с ног напряжение от долгого стояния на коленях. Наверняка завтра выступят синяки, а он ведь обещал сходить с коллегами в общественную баню. Впрочем, в у него есть достаточно уважения в коллективе, как и достаточно самоуважения, чтобы не объясняться. Кен заглядывает за дверь и заговорщицки добавляет: – Продолжим вечером, – и теперь уходит уже насовсем: Хиде слышит его удаляющиеся шаги. Звучит многообещающе.