прильни к моему ослепшему сердцу

      Антон понятия не имеет, что он здесь делает и почему его муж на это вообще согласился, но его фамилия определённо есть в списках, а он сам уже стоит на входе в плохо освещённое помещение, ожидая своей очереди на фейсконтроль; безопасность превыше всего, сюда не пускают людей в состоянии сильного алкогольного и наркотического опьянения, и это более чем оправдано. Он сам был бы рад сначала напиться до совершенно неадекватного состояния, но, во-первых, Шастун приехал сразу из офиса, а во-вторых — он хочет запомнить всё, что будет происходить здесь, до мельчайших деталей.       Ну, вообще-то, он должен.       Это так нелепо: Антон согласился пойти на секс-вечеринку, потому что это было чуть ли не обязательным для выполнения заданием от семейного психотерапевта, к которому они со Стасом пошли после без малого года абсолютной тишины в отношениях, как сексуальных, так и романтических. Антон еле-еле пришёл в себя после вторых родов, и он, на самом деле, мужу был очень благодарен за поддержку, помощь и понимание, но чувствовать себя по-прежнему желанным и любимым больше не мог: Стас всё чаще пропадал в офисе, отмахиваясь бесконечным «Наша семья стала больше, а ты пока не работаешь, нужно же мне вас как-то кормить», а сам Антон вливался в свои задачи с огромным трудом, постоянно переживая о детях, которым, конечно же, нашли лучших нянь.       Хорошо, что их совокупный доход позволяет оплачивать двух специалистов: и для пятилетней Алисы, и для годовалого Марка.       Вот только ни наличие нянь, ни переложенные с больной Антоновой головы на плечи домработницы и повара домашние хлопоты, ни даже совместный отпуск, который Стас специально организовал для них спустя полгода после рождения Марка, в возрождении былой страсти не помогали; даже истинность, которая всегда казалась чем-то сродни дара Провидения, кажется, только мешала.       По крайней мере, Шастуну всё чаще кажется, что его муж смотрит на метку на шее Антона с тоской и безысходностью, мол, куда я от тебя теперь денусь, я же обещал о тебе заботиться и любить, когда это делал.       Это, на самом деле, очень смешно, потому что они даже фамилию одну брать не стали, и дети у Антона Шеминовы, пока сам он гордо остаётся Шастуном, мотивируя сей факт наличием имиджа и личного бренда.       Стас что перед свадьбой с этим соглашался без каких-либо споров, что сейчас, кажется, только рад; Антон старается не думать, что так им просто легче будет разводиться.       Шастун хмыкает про себя: да уж, развод в их ситуации даже не кажется чем-то страшным, потому что — а смысл пытаться выстраивать что-то заново, если единственное, что они могут делать со Стасом вместе, — это общение с детьми? Да и те уже что-то чувствуют, Алиса, например, ещё пару месяцев назад начала спрашивать, что у них со Стасом случилось и почему Антон с ним почти не разговаривает вечерами.       Ничего не случилось, наверное; через такое проходят многие пары, как сказал им специалист, мол, ничего страшного, это проходит, вы всё ещё можете быть счастливы вместе, потому что, ну, вы же любите друг друга?       Мама всегда Антону говорила, что любовь побеждает всё.       Только вот есть ли та любовь? Шастун понятия не имеет.       Наверное, уже из этого можно сделать вывод, что нет.       Стас замечательный муж, внимательный, заботливый, чуткий, но в последние пару лет — с начала второй беременности Антона, — всё это как будто только в минус их отношениям работало: он всё так же целовал Антона в макушку, обнимал по ночам, помогал завязывать шнурки, когда Шастун не мог наклоняться с животом, приносил продукты в самых нелепых сочетаниях, но — не прикасался никак иначе, не пытался в ласки и страсть, а поцелуи из их жизни пропали почти сразу после родов. Сейчас они ведут себя как соседи, и Антон если и чувствует себя любимым, то, скорее, как младший брат или, может быть, ребёнок, который требует внимания и заботы, но никак не располагает к желанию.       А он вообще-то омега, и, как бы он ни ненавидел все эти гендерные стереотипы, оставаться желанным для него — почти жизненная необходимость.       Поэтому он здесь и оказался: их семейный психотерапевт на индивидуальном приёме настоятельно рекомендовал Антону посетить одно из подобных мероприятий, потому что «Знаете, Антон, нужно изучить проблему с разных сторон, в том числе, и с Вашей. В любой проблеме межличностных отношений всегда как минимум две стороны, давайте подробнее рассмотрим и эту тоже».       Шастун даже спорить не стал, только пожал плечами, будучи уверенным, что ему всё это не понравится с первых же секунд, и он уйдёт, разочарованный в себе и собственной жизни, но отношение Стаса ко всей этой ситуации выбило его из колеи окончательно: муж завёл разговор о вечеринке сам, сообщил, что уже купил Антону билет, что готов помочь с костюмом и посидеть с детьми, только бы «Тебе, милый, было хорошо».       Как будто тут у одного Шастуна проблемы в отношениях, конечно.       Его вырывает из размышлений громкий голос стоящей на фейсконтроле девушки, которая Антона бегло осматривает, улыбается и кивает, мол, проходите. Ему даже переодеваться не нужно: вечеринка тематическая во всех возможных смыслах, и ему достаточно было приехать из офиса в брюках и портупее, надетой на голый торс, а рубашку оставить висеть в гардеробе под неудобным, но стильным пальто.       Вообще-то Антон думал, что ему тут будет в таком виде неловко, как минимум потому что растяжки и обвисшую, пусть и совсем немного, кожу никто не отменял, но в основном зале достаточно темно, чтобы хотя бы ненадолго не акцентировать на этом внимание. По крайней мере, здесь от него полураздетого никто не отворачивается, как делает это Стас в их спальне, чтобы «не смущать тебя, милый».       Что может быть смущающего в раздевании перед истинным, Антон не очень понимает до сих пор, а объяснять ему этого никто не стремится.       Шастун фыркает себе под нос, обрывая мысль: он здесь не для того, чтобы думать о муже. Он здесь, чтобы подумать о себе.       На запястье светится неоновым зелёным бумажный браслет-пропуск, который разрешает к Антону прикасаться и вовлекать его в любые взаимодействия, если он ответит положительно, а ещё обозначает его гендерную принадлежность; у альф браслеты оранжевые, у гамм — желтые, у бет — голубые. Логики в распределении цветов никакой, но Шастун и не хочет её искать: у него есть занятие поинтереснее.       В клубе не так чтобы много места, и под вечеринку оборудован буквально каждый угол: даже за подобием диджейской кабинки повесили качели, которые уже какая-то пара решила опробовать; Антон усмехается, потому что колени сидящей на полу девушки явно будут саднить ближайшие пару дней, но её спутница — или нет, бог знает, как быстро люди здесь находят себе пару, — явно в восторге от происходящего, потому что её короткие стоны слышно даже через музыку.       Шастун только качает головой, проходя всю барную стойку и заглядывая в ещё один небольшой зал: Андреевский крест в углу и батарея игрушек, рядом с которыми горкой валяются презервативы, стоят смазки и средство для мытья всех этих приспособлений, его не то чтобы впечатляют.       В его личной коллекции набор любопытнее. Вот только всё это ему давно уже не помогает.       Клуб потихоньку наполняется, многие явно друг другу знакомы: так или иначе, Москва — всё ещё большая деревня, а здесь — клуб по интересам, да и узнают о подобных вечеринках в первую очередь с помощью «сарафанного радио». Антон знает это, потому что когда-то пытался заниматься продвижением таких мероприятий в соцсетях и через рекламу, только пробуя свои силы в маркетинге. Сейчас на такое вряд ли бы подписался: его компания сотрудничает только с крупными брендами, а местечковые, пусть и московские, вечеринки — не совсем его уровень.       Не сказать, что ему очень печально по этому поводу.       Мысли о работе помогают не загоняться и не замыкаться в себе: на Антона смотрят, по ощущениям, сотни глаз, хотя он и понимает, что преувеличивает; но заинтересованно рассматривающих его тело на самом деле достаточно, и это непривычно. Хочется прикрыться, сходить в гардероб за рубашкой, спрятаться где-нибудь в углу, на худой конец, но Шастун ловит себя на мысли, что ему эти взгляды даже льстят. Он улыбается в ответ какой-то девушке, бете, судя по браслету, и она посылает ему воздушный поцелуй, поворачивается к своему спутнику-альфе и кивает на Антона, чтобы тот посмотрел тоже.       Смущение затапливает, щёки, по ощущениям, начинают гореть, но Шастун им машет, улыбаясь и опуская взгляд в пол; внимание — это, оказывается, приятно. Как он только мог об этом забыть.       Музыка немного стихает, и на сцену перед ди-джеем выходит один из организаторов; Антон, когда Стас купил ему билет на вечеринку, обшарил все аккаунты, какие только нашёл, чтобы знать, куда идёт. Парень объясняет основные правила, напоминает в очередной раз про принципы добровольности, озвученного согласия, разумности и безопасности, рассказывает про браслеты, зоны и «активности», предусмотренные в рамках вечеринки. Шастун слушает это всё, стоя почему-то в первом ряду зрителей, и краснеет снова, когда сзади к нему почти вплотную кто-то подходит.       — В первый раз здесь? — дыхание опаляет кожу на плече, и первое, что Антону хочется сделать, — это уйти от прикосновений и такой явной близости, но он себя останавливает и только кивает. — Можно тебя обнять?       Шастун понятия не имеет, как выглядит его сиюминутный партнёр, но согласно кивает снова: он даже запаха разобрать не может, потому что вокруг слишком много людей, и никто из них, по ощущениям, не знает, что такое подавители. Дышать из-за этого тяжеловато, да и в принципе воздух в помещении густой, оседающий в лёгких, вентиляции явно не хватает, но Антон не жалуется даже сам себе: ему всего этого — затруднённого, ускоренного дыхания, витающего в воздухе желания, простреливающих всё тело прикосновений, — очень не хватало.       Его голой спины осторожно касаются чужие пальцы, Антон чувствует, как стоящий позади мужчина слегка давит на кожу, обводя поясницу, сжимает бока, притягивая к себе ближе, притирается бёдрами к его заднице. Правая ладонь устраивается на животе, и Антон опускает взгляд: браслет жёлтый, гамма.       — Ты один здесь? — собеседник дожидается кивка, левой рукой осторожно ведёт по животу вверх, оглаживает рёбра кончиками пальцев. — Ты очень красивый.       Шастун выдавливает из себя едва слышное «Спасибо», чувствует кожей на спине выдох от смешка, осознаёт, что мужчина, обнимающий его сзади, ниже сантиметров на пятнадцать, наверное. Это не проблема, в целом, в конце концов, его собственный муж едва ли выше, но именно это и становится первым неприятным звоночком: очень не хочется сейчас зацикливаться на мыслях о Стасе.       Выгнать их из головы Антону помогают: неожиданно чужие губы касаются кожи на правой лопатке, затем то же место облизывает горячий язык; Шастун выгибается, оглаживает собственный торс своей рукой тоже, кладёт ладонь на шею, едва слышно стонет. Лёгкое ритмичное техно вводит его в подобие транса, и он отчётливее чувствует тяжёлое дыхание за спиной, ощущает губы, которые оставляют короткие сухие поцелуи на его лопатках и ниже, прикрывает глаза. Ладонь, так и лежащая на животе, давит сильнее, прижимая ещё ближе к чужому паху.       В этот момент почему-то становится неприятно.       Шастун перехватывает чужую руку, поднимая чуть выше, делает едва заметный шаг вперёд, но партнёр даже не пытается останавливаться: опускает ладонь снова, цепляет ремень, зубами оттягивает портупею на спине, почти сразу отпуская.       Антона начинает тошнить.       — Извини, мне нужно, — он выпутывается из чужих объятий слишком резко, почти отскакивает, — подышать, прости, я чуть позже вернусь.       Стоящий позади мужчина — красивый, кстати, с горящими глазами, возбуждённый и дышащий тяжело, и всё это — из-за одного только Шастуна, — смотрит недоумённо, но кивает и улыбается. Ничего больше не говорит.       В голове у Антона что-то шумит и никак не хочет раскладываться на хотя бы подобие адекватных размышлений, и он только отходит подальше от танцпола, в конец барной стойки, стоит, обнимая себя руками, пытаясь понять, что же пошло не так. Ему определённо было приятно, он чувствовал лёгкое возбуждение даже от чужих, незнакомых совсем прикосновений, да и его партнёр явно хотел продолжения, но, кажется, что-то вышло из-под контроля.       Его снова погружает в подобие транса, мысли мечутся во все стороны, и Антон не сразу замечает, что его одиночество снова нарушили.       — Привет, — альфа — спасибо браслетам, потому что запахи ощущаются всё более удушающе, — смотрит на него в упор почти на равных, не касается, но выглядит обеспокоенным. — С тобой всё в порядке? Выглядишь паршиво.       Шастун сначала кивает, потом мотает головой, потом пытается засмеяться, но получается только какое-то бульканье, и он пожимает плечами.       — Понятно, — собеседник протягивает ладонь для рукопожатия. — Арсений. А ты?       — Антон, — говорить почему-то тяжело, и Шастун и сам себя едва слышит, но руку пожимает.       — Отлично, Антон, тебе нужно присесть, — Арсений перехватывает его ладонь, разворачивается и тянет за собой. — Пойдём наверх, там тише и меньше людей.       Шастун идёт следом, отмечая, что в прикосновениях нового знакомого нет ни капли эротики, зато почему-то много едва ощущаемого беспокойства.       Лестница на второй этаж узкая и кажется крайне шаткой, Шастун притормаживает, тянет своего случайного спутника назад.       — Что? — Арсений всматривается в его лицо, улыбается, и почему-то от него веет спокойствием и уверенностью. — Ты серьёзно боишься лестницы? Всё в порядке, иди вперёд, я поймаю, если что.       Антон кивает дважды или трижды, сам толком не понимая, что чувствует и почему пугается таких мелочей, делает шаг, второй, третий, поднимаясь, ощущает, как чужая рука ложится ему на поясницу, поддерживая. Становится спокойнее.       Наверху действительно легче дышится: перемешанные запахи тел остаются на танцполе, в то время как на диванах второго этажа людей почти нет. Столы здесь, правда, так же почти сплошным слоем усыпаны презервативами, но это всё-таки секс-вечеринка, что ещё ожидать.       Это ж даже хорошо.       Шастун качает сам себе головой, усаживаясь и подгибая под себя одну ногу, скрещивая руки на груди: максимально закрытая поза, которую он может себе сейчас позволить, чтобы его не трогали лишний раз. Арсений, кажется, намёк понимает, садится рядом, но не в пределах личного пространства, даёт выдохнуть, подумать, осознать происходящее.       Ничего страшного не случилось, но осадок от взаимодействия с гаммой на танцполе остался: казалось бы, все присутствующие как минимум один раз были ознакомлены с основными принципами происходящего, но почему-то он решил продолжить действия, которые Антону были неприятны и которые Шастун пытался пресечь достаточно корректно, настроившись на продолжение.       Хочется спрятаться и немедленно сбежать, потому что даже здесь, в максимально безопасном, казалось бы, моменте, ему страшно терять контроль над собой и происходящим, отдавая его кому-то другому, и Антон думает, что этого опыта ему достаточно. Есть что обсудить с психотерапевтом и мужем.       Но.       — Ты как? — сидящий рядом Арсений поворачивается к Антону всем телом, устраивается в позе лотоса практически. — Выпить? Просто воды? Хочешь, выйдем на улицу?       Шастун теперь трижды мотает головой, всё так же молча: чтобы заговорить, нужно отпустить сжатые челюсти и нормально вдохнуть, но непонятно откуда взявшаяся паника не отступает, и он только обнимает сам себя, роняя голову на грудь.       — Так, понятно, — Арсений, кажется, подсаживается ближе, — Антон, посмотри на меня, — он дожидается, пока Шастун поднимет взгляд, и продолжает говорить: — Ты в безопасности, тебя никто не тронет без твоего согласия, а если и тронет — его выведут, организаторы за этим внимательно следят. Понял? — Антон кивает в ответ. — Молодец. Принести воды?       На этот раз Арсений не дожидается никакой вразумительной реакции, только бросает короткое «Сейчас принесу» и уходит к барной стойке.       Антон ловит себя на мысли, что рядом с Арсением ему было немного спокойнее.       Он пытается дышать глубже, прикрывает глаза и опрокидывается на спинку дивана, вытягивая всё-таки ноги: тело потихоньку отпускает напряжение, на нет сходит мелкая дрожь, его перестаёт морозить. Вообще-то в клубе даже жарко, но понимает это Антон только сейчас: последние минут пятнадцать его трясло.       Арсений возвращается буквально спустя пару минут с бутылкой воды и стаканом, садится полубоком, подгибая одну ногу под себя, почти копируя Антонову первоначальную позу, улыбается широко и открыто, и это, надо сказать, успокаивает тоже.       — Как ты? — этот вопрос, кажется, он задаёт уже в сотый раз, но Антон ему за это благодарен: заземляет, что ли, заставляет вообще задуматься о собственном состоянии здесь и сейчас.       — Нормально, спасибо, — Шастун пьёт воду из горлышка, игнорируя стакан, который альфа так старательно размещал на заваленном презервативами столике, и старается не облиться. — Всё в порядке, правда. Просто, кажется, я был ко всему этому, — он обводит пространство вокруг них рукой, обозначая больше ситуацию, чем место, — не готов.       — Это нормально, — Арсений смеётся коротко и глухо, забирает полупустую бутылку из Антоновых рук, стараясь не касаться лишний раз, и это иррационально задевает. — Странно, что ты в первый раз пришёл сюда один, тем более сегодня такая тема… Не для новичков.       — Муж купил билет только мне, — Шастун пожимает плечами, замечая странный взгляд собеседника, и торопится объяснить: — Мы вместе уже почти восемь лет, и в последнее время у нас, ну, не ладится, психолог посоветовал внести некое разнообразие, попробовать раскрыться. И вот я здесь.       — Тебе самому-то не кажется, что это херня? — Арсений ставит закрытую уже бутылку, которую крутил до этого в пальцах, на пол, поправляет упавшую на глаза чёлку. — В смысле, проблемы у вас, а здесь ты их должен решать один?       — Не знаю, — Шастун снова чувствует себя до нелепого одиноко и испуганно в полном людей клубе. — Вроде как это у меня в голове зажимы, с мужем всё в порядке.       — Дело ваше, конечно, — альфа только усмехается, подсаживается чуть ближе, но всё ещё не касается. — Расскажи, что тебе нравится?       Это звучит как вопрос, и Антона он вводит в ступор: Шастун понятия не имеет, что отвечать, потому что банально забыл, что любит. В последние пару лет он посвящал себя работе и детям, и все околосексуальные взаимодействия с мужем ограничивались обязательным совместным времяпрепровождением в течку или гон, когда это было просто необходимо и не требовало каких-то особенных ласк. Фактически, весь их секс за годы семейной жизни из часовых прелюдий, долгих минетов и игр друг с другом превратился в обязательные возвратно-поступательные манипуляции в моменты острой нужды.       Понимание этого для Антона не становится откровением, в конце концов, оно стало одной из причин обращения к семейному психологу, но именно сейчас почему-то Шастун осознаёт весь пиздец ситуации в полной мере: он замужем за истинным, за любимым — по крайней мере, когда-то точно, — мужчиной, но даже не может вспомнить ничего, что доставляло бы ему удовольствие.       Ебануться.       Чтобы не отвечать нелепое «Не знаю», Антон мысленно возвращается к произошедшему буквально несколько минут назад на танцполе: ему определённо было приятно, когда его кожи касались чужие руки, когда его прижимали к себе и целовали где-то в районе лопаток. Это сойдёт за ответ, интересно?       — Знаешь, — Шастун собирается с мыслями, чтобы не показаться совсем странным гостем на этом празднике жизни, — наверное, что-то нежное, чувственное, мягкое. Я не по адресу, да?       Арсений только смеётся в ответ.       — Ну, почему же? — он наклоняет голову и в открытую рассматривает Антона, явно залипая на некоторых частях тела, и Шастуну хочется нервно сглотнуть, потому что от таких взглядов он отвык тоже. — Или ты из тех, кто знает о БДСМ только по порно с мужиками в латексе и силиконовой смазке?       Антон нервно хихикает в ответ.       — Понятно, — Арсений вздыхает тяжело, но глазами улыбается, тянется прикоснуться к Антоновому плечу. — Можно?       Шастун задерживает дыхание и кивает.       Прикосновение простреливает почти насквозь: чужие пальцы осторожно касаются кожи, едва-едва нажимая, и Арсений ведёт руку ниже, спускаясь к предплечью и запястью, обводит одному ему понятные узоры, и Антон прикрывает глаза, пытаясь сконцентрироваться на собственных ощущениях. Становится легче: в глаза перестаёт бить вспышками стробоскопа, музыка как будто становится чуть тише, и он, кажется, даже чувствует кожей, как в чужих подушечках пальцев циркулирует кровь.       Бред, конечно, но он ничего подобного никогда не испытывал.       Арсений не меняет динамику касаний: только водит пальцами по правой руке, не пытаясь приблизиться сам, и это странно, потому что ему же наверняка не очень удобно тянуться. Почему Шастун об этом думает вообще — непонятно, но ему так хочется ощутить больше, услышать, может быть, что-то кроме музыки, в которую он начинает проваливаться, даже, наверное, увидеть, как Арсений смотрит на него: вожделеюще, с горящим от возбуждения взглядом, или нежно, едва улыбаясь уголками губ? Антон сам не знает, что хочет разглядеть в чужих глазах, но почему-то это становится едва ли не необходимостью, и он немного отстраняется, садится ровнее, поворачивает голову, медленно открывая глаза.       — А можно, — в горле всё пересохло непонятно из-за чего, и Шастун прокашливается, чтобы продолжить, — можно ты сядешь ближе?       Он смущается: всё это для него в новинку, всё — странно и непривычно, он никогда не хотел быть так близко к незнакомому человеку, который, к тому же, сам не показывает своих желаний так ярко, как это делали все альфы в жизни Антона. Сам факт того, что альфа не пытается ни к чему его склонять, давить и требовать, Шастуна озадачивает, несмотря даже на обстоятельства, в которых они оказались: правила правилами, а физиология — физиологией, и от этого, к сожалению, даже в обстоятельствах крайне чётко обозначенных принципов взаимодействия никуда не сбежать; всё-таки феромоны и запахи к насилию и принуждению привязать сложно. Хотя вопросики, конечно, возникают.       Но Арсений действительно не пытается показать превосходство, смотрит внимательно, медленно кивает и улыбается уголками губ, когда двигается едва ли на пару сантиметров ближе, не убирая руки с шастуновского запястья. Антон рассматривает его лицо и ловит себя на мысли, что очень бы хотел с Арсением целоваться, и это — ещё одна странность, ведь ну, уже сколько лет ему не хотелось никаких близких взаимодействий ни с кем, кроме мужа, а в последние два года — даже с самим Стасом. Любое прикосновение вызывало, как на танцполе, ощущение опасности, дискомфорт, нежелание продолжать, а сейчас ему хочется, чтобы всё происходящее длилось хотя бы немного дольше, чем если бы оно закончилось в этот самый момент.       Арсений снова принимается гладить его кожу кончиками пальцев, и Антон двигается ближе сам, ощущая, что расстояние на самом деле почти не сократилось. Ему хочется больше: прикосновений, звуков, дыхания, близости, — и он не пытается себя останавливать; в конце концов, он же здесь именно за этим. Ему нужно разобраться в причинах собственного нежелания быть в каком бы то ни было близком взаимодействии с любимым человеком, истинным, и он старается, вот прямо сейчас, запоминает то, что чувствует, фокусируется на каждой секунде проведённого в этом клубе времени, откладывая всё происходящее куда-то в уголочек подсознания, чтобы утром вернуться к этому всему и проанализировать.       Потому что думать прямо сейчас не получается.       Антон двигается так близко, что чувствует упирающееся ему в бедро колено, но ему недостаточно: хочется, чтобы Арсений касался не только его руки, не водил медленно пальцами по плечу, как он продолжает это делать уже несколько минут — или больше, Шастун не понимает, а обстановка не помогает совсем, потому что музыка вводит его всё в тот же необъяснимый транс, — чтобы чувствовать не только пальцы, но и чужую грудь своей спиной, или, на худой конец, плечом.       Он готов даже просить об этом, но Арсений, кажется, всё понимает и так.       — Хочешь, чтобы я тебя трогал, да, мой хороший?       Его дыхание ощущается на коже, и Антон не поворачивает голову, опасаясь, что во взгляде разглядит что-то, что может его отпугнуть, только облизывает губы и медленно кивает, после чего пальцы резко смыкаются на запястье, и Арсений тянет его на себя, слегка заваливая на бок.       — Я хочу, чтобы ты со мной говорил, — он произносит это едва слышно, и Антон краем сознания удивляется, что слышит всё достаточно чётко: музыка не перестала играть громко, но, кажется, он всё-таки концентрируется на происходящем больше, чем ожидал от себя сам. — Без разговоров нет доверия и твоего удовольствия, а мы же здесь за этим. Да?       Шастун снова кивает, но быстро исправляется:       — Да, — он сглатывает, ощущая, как его плечо удерживают второй рукой, не давая упасть, а чужое острое колено всё ещё упирается ему в бедро. — Я хочу, чтобы ты трогал мою грудь.       — Хорошо, молодец, — похвала неожиданно звучит горячо и смущающе одновременно, Антон чувствует, как алеют щёки, и ждёт, что его вдогонку назовут «хорошим мальчиком», но Арсений понимает его лучше, чем Антону кажется, и спрашивает: — Не хочешь поменять позу?       — Да, — Шастун удивляется себе снова, смущается ещё сильнее и опускает взгляд, рассматривает собственные ладони. — Можно я сяду к тебе спиной?       — Отличная идея, мой хороший, — снова это странное и режущее слух обращение, которое, на самом деле, вызывает гамму исключительно положительных эмоций, и Антон не в силах их разобрать на составляющие прямо сейчас, — иди сюда.       Арсений опускает ногу на пол, двигается ближе к подлокотнику, опираясь на него спиной, и ему наверняка не очень удобно, но почему-то его самого это не беспокоит, и Антон себя отпускает тоже, позволяя себе не заботиться о чужом комфорте хотя бы сейчас; он только подсаживается ближе, позволяя тянуть себя за руку, разворачивается спиной, забираясь на диванчик с ногами и подтягивая их к груди. Думает, что портупея будет мешать, поэтому щёлкает застёжкой ремешка, который проходит под грудью, стаскивая её с себя, пока Арсений убирает руку с его запястья, укладывает на надплечья, помогает Антону опереться себе на грудь.       — Ложись, мой мальчик, — очередное почти незнакомое Антону обращение в совокупности со странным обозначением как будто принадлежности кажется очень уместным и нужным именно сейчас, и Шастун позволяет себе выдохнуть — снова, в который раз за последний час. — Удобно?       — Да, — Антон помнит, что его просили говорить, и откуда-то снова вылезает смелость, которой он за собой очень давно не наблюдал. — Сделай вот так, пожалуйста.       Он проводит по своей груди раскрытой ладонью от солнечного сплетения до шеи, слегка задерживая руку и сжимая, и Арсений повторяет жест, только медленнее и осторожнее, словно боится касаться, заканчивая не намёком на удушение, а поглаживанием кожи от ярёмной впадины до подбородка.       Пальцы движутся выше, оглаживая линию челюсти, поднимаясь по скуле к уху, и Антон понимает, что почти не дышит: ему так одновременно любопытно и немного боязно узнать, что будет дальше, что он только наклоняет голову в сторону совсем чуть-чуть, открывая больше пространства, и больше чувствует, чем слышит короткий смешок.       — Можно? — Арсений всё-таки укладывает ладонь ему на шею, и Антон выдыхает короткое «Да», запрокидывая голову; пальцы сжимаются ненамного сильнее, чем его собственные пару минут назад, но это так восхитительно хорошо ощущается, что Шастун негромко стонет и прогибается в спине, притираясь задницей к чужому паху, но его необъяснимо придерживают за поясницу свободной рукой. — Не торопись, мой маленький, у нас вся ночь впереди.       Ладонь перемещается снова на грудь, и теперь Арсений обводит его ключицы кончиками пальцев, продолжая касаться совсем немного, словно боясь повредить или причинить боль. Антону мало, но он — необъяснимо — даже не пытается торопиться или просить большего: уверенное «вся ночь впереди» почему-то действует, и он вдруг очень чётко понимает, что времени действительно достаточно, что всё вокруг только для того сейчас и существует, чтобы им обоим было хорошо. Хочется это проговорить, хочется сказать вообще хоть что-то, но Арсений опускает голову и осторожно касается губами его шеи, прижимается коротко и сухо, и Шастун снова стонет.       Он вдруг выныривает из какого-то окутавшего его марева и понимает, что у него стоит. А ещё он течёт.       Не то чтобы это удивительно: он всё ещё молодой тридцатилетний больше, наверное, парень, чем мужчина, пусть и родивший уже двоих детей, но его возбуждение всегда носило сильно механический характер; для того, чтобы возбудиться физиологически, ему всегда нужно было или непосредственно стимулировать половые органы, или, что уж совсем печалило, смотреть порно перед сексом с мужем, когда тот хотел, но на прелюдию у них не было времени. А без дополнительного лубриканта они никогда и не трахались, помимо течек, на самом-то деле, потому что Антону никогда не удавалось возбудиться достаточно, чтобы не испытывать тянущих болезненных ощущений при проникновении.       Он даже считал себя неправильным омегой и ходил к гинекологу с этим вопросом, мол, я даже рядом с истинным не возбуждаюсь настолько, чтобы не использовать покупную смазку, на что врач только пожал плечами: такое, мол, бывает сплошь и рядом, и вам бы, голубчик, не забивать себе голову; внутренние органы в порядке, выход из ситуации вы с мужем нашли, повреждений нет. До свидания.       Сейчас Антон чувствует, что между ягодиц буквально скользко и мокро настолько, что у него будто течка уже завтра начинается, а это не так совсем; до ближайшего цикла две недели минимум.       Одна рука удерживает его за талию, Арсений несильно давит пальцами, оставляя Шастуна на месте, губами снова касается шеи и спускается ниже, иногда проводит по коже кончиком носа и едва слышно, но ощутимо вдыхает. Антон его запаха не чувствует вообще: у него заложило и уши, и нос, и, кажется, отняли все слова разом, кроме просительных и соглашающихся, — но он надеется, что его запах Арсения хотя бы немного привлекает. Иначе, почему-то, кажется, что всё это неправильно и нелогично.       Но Арсений, наверное, слышит его мысли, потому что выдёргивает Антона из размышлений глухим:       — Ты пахнешь как любовь, ты сумасшествие с первого взгляда, — он смеётся Шастуну в шею, целует снова сухо, и Антону опять мало, хочется, чтобы его облизывали, целовали и кусали даже, наверное, оставляя хоть какие-то воспоминания о происходящем здесь и сейчас. — Никогда этих слов не понимал, но они как будто о тебе.       Арсений касается его шеи языком наконец, наклоняясь, ведёт мокрую дорожку от ключицы к мочке уха, прикусывая, притягивает к себе ближе, почти впечатывая задницу Антона в собственный пах, второй рукой слегка царапает его грудь, задевая сосок.       Шастун захлёбывается: воздухом, ощущениями, звуками, всем, что происходит вокруг. Его оглушает настолько, что всё вокруг слышится и видится как сквозь толщу воды, но рядом остаются прикосновения, чужое дыхание, стягивающее кожу ощущение подсыхающей на шее слюны. Всё это такое яркое, непривычное, что мир вокруг резко теряет краски, выделяя для Антона только его самого и сидящего за спиной человека, чьи руки прямо сейчас его касаются.       Арсений ничего больше не говорит и не делает, только снова рисует узоры на его коже, рукой, которой удерживал его за талию, наконец ведёт выше и проводит по рёбрам; Антону щекотно, но он всё равно подаётся немного влево, чтобы не потерять прикосновение.       — Чего ты ещё хочешь, мой мальчик? — Арсений проговаривает это на ухо, так тихо, словно их кто-то может услышать, и Антона пробирает до мурашек. — Скажи мне.       Шастуну кажется, что Арсений на самом деле не нуждается в его словах, потому что угадывает желания и сам, но почему-то ему так хочется сделать то, о чём его просят, поэтому он сглатывает, дышит часто и мелко, ощущая на груди чужие руки, которые не прекращают его трогать, прокашливается.       — Я хочу, — говорить тяжело, потому что ком в горле меньше не становится, а Арсений не перестаёт его гладить и периодически задевает соски, которые почему-то вдруг становятся очень чувствительными, из-за чего Шастуна периодически передёргивает, — чтобы ты трогал меня ниже.       Антон чувствует, что его лицо заливается краской от смущения, а Арсений посмеивается ему в затылок, касаясь губами загривка.       — Ещё?       — И чтобы кусался, — это желание необдуманное, почти рефлекс, и они оба знают, что до этого вряд ли сегодня дойдёт, потому что метки всё-таки подразумевают какую-то степень принадлежности и доверия, которая недостижима при первой встрече, но Антон проговаривает всё равно, потому что ему хочется. — И вылизал меня везде.       — Хорошее желание, маленький, — обращение смущает ещё больше, чем в первый раз, потому что кажется абсурдным, но необходимым: Шастун действительно чувствует себя в арсеньевских руках меньше, чем он есть на самом деле, ощущает себя перед ним беспомощным и беззащитным, но при этом — Арсений сам по себе остаётся воплощением безопасности, и этот диссонанс только усиливает восприятие происходящего в сотню раз. — Что-то ещё?       Антона хватает на короткое «Нет», протянувшееся стоном, когда Арсений снова лижет его кожу, а соски зажимает между пальцами обеих рук и немного тянет.       — Я понял, мой хороший, — в голосе слышится улыбка, и Шастун улыбается в ответ, облизывает пересохшие губы, снова запрокидывает голову на чужое плечо, ощущая горячее дыхание на шее. — Я могу делать что-то другое тоже?       Медленный кивок даётся Антону с трудом, потому что Арсений, договорив, всё-таки прикусывает кожу на шее, продолжает тянуть соски и дышит глубоко и шумно, обдавая кожу горячим воздухом. Ощущений слишком много, но из них не хочется выбираться, и Шастун готов согласиться с чем угодно, лишь бы всё это не заканчивалось.       — Если тебе будет некомфортно или я сделаю что-то не так, скажи мне, хорошо? — голос Арсения на секунду становится почти строгим, и Антон кивает снова.       — Стоп-слово? — он почти усмехается, но его снова кусают за шею, проходясь по укусу языком, и смеяться уже не хочется.       — На сегодня обойдёмся простым «Не надо», — Арсений убирает руки с Антоновой груди, отстраняет его от себя, придерживая за талию. — Привстань, мой хороший.       Антону отлепляться от чужой груди не хочется, но его перехватывают за плечи и чуть-чуть отталкивают, помогая сесть ровнее, а потом Арсений встаёт и убирает ладони. Сразу кажется, что что-то идёт не так, Шастун теряет ощущение безопасности происходящего, резко поворачивается, взглядом пытаясь Арсения найти.       — Ну тихо, тихо, — тот только улыбается, присаживаясь на грязный пол коленями в наверняка дорогих, но дизайнерски дырявых джинсах, и Антон только сейчас начинает его разглядывать, понимая, что одет Арсений не в один из тех латексно-кожаных блестящих костюмов, которые организаторы предлагали как референс и в которые одеты в итоге практически все; на нём джинсы с низкой посадкой и короткая цепь под самое горло, у которой вместо обычной застёжки — карабин, и это почему-то вызывает новую волну доверия, они ведь почти одинаково выглядят. — Я здесь, всё в порядке. Да?       — Да, — Шастун и сам не понимает, чего испугался на самом деле, но, кажется, расслабленное тело и отпустивший всё происходящее на самотёк мозг потеряли опору, и это вызвало моментальный приступ тревоги. — Всё хорошо, просто… ты неожиданно пропал.       — Я здесь, — Арсений тянет его за бедро, разворачивая к себе лицом, устраивается между Антоновых ног, шагая коленями ближе и сжимая бёдра пальцами. — Уйду, только если ты сам попросишь.       — Не надо! — Шастун сам не ожидает от себя восклицания, но чуть не подскакивает на месте, цепляясь за чужие ладони, и сразу смущается, тянет руки к лицу, пытается сложиться пополам, чтобы не чувствовать этой неловкости, пока Арсений смеётся.       — Ну эй, — сам Арсений только перехватывает его запястья, убирая ладони от лица, переплетает пальцы в два замка. — Ты красивый, не прячься.       Антон вспыхивает снова и кивает.       Его никто уже давно не называл красивым, маленьким, хорошим и своим, и каждый комплимент, каждое ласковое обращение даже с оттенком совсем необоснованного собственничества заставляет всё внутри гореть, а его самого — возбуждаться всё сильнее.       Хотя казалось бы — куда.       Шастун чувствует, что под ним уже натекла небольшая лужа, и сидеть на мокром не то чтобы приятно, но, даже если они пересядут, ситуация вряд ли улучшится: во-первых, было бы неплохо для начала снять насквозь промокшие брюки и трусы, во-вторых — он, кажется, не перестанет течь до тех пор, пока Арсений остаётся с ним рядом. И это всё ещё удивительно и странно: Антон так и не чувствует нормально его запах, да и не получает возможности принюхаться, прижаться к коже носом, но это и не нужно. Он впервые за долгое время расслаблен, чувствует себя красивым, желанным, вожделенным.       И — вот оно.       У Арсения во взгляде читается именно это: что он Антона хочет, так сильно, что нет сил терпеть, но он всё равно ведёт себя осторожно, заботливо, деликатно, соблюдая установленные в этом месте правила, прислушиваясь, задавая вопросы. Шастун никогда не думал, что разговоры, просьбы и внимание к их исполнению могут быть настолько сексуальными, но — именно это сейчас он испытывает на себе.       Охренеть.       Арсений всё так же его рассматривает, устраивая их ладони с переплетёнными пальцами на бёдрах Антона, и почему-то хочется приблизиться к нему и целоваться, так же тягуче-медленно, как и всё, что они делают этой ночью, но почему-то решимости на это не хватает, и Шастун только чуть сводит ноги, сжимая бёдра Арсения, стоящего перед ним на коленях.       — У тебя очень красивые глаза, — в этой фразе нет никакого сексуального подтекста, совершенно, и звучит она больше тепло, чем даже романтично, и Антон пытается закрыться снова, потому что не выдерживает такого количества эмоций, но Арсений его руки не отпускает. — Не закрывайся, я просто говорю правду. Понял?       В этот раз Арсений почему-то удовлетворяется простым кивком, улыбается и отпускает наконец ладони Антона, сам тянется к его ремню, пока Шастун вытягивается и приподнимает задницу от дивана, чтобы стянуть с него одежду было проще.       — Молодец, — Арсений снова его хвалит, когда расстёгивает пряжку и ширинку и тянет брюки вместе с бельём на себя; он отодвигается немного, помогает Антону свести колени, стаскивает одежду до середины голени. Перехватывает сначала правую ногу за лодыжку, поднимает и снимает ботинки, стягивая носок, повторяет всё это с левой ногой, раздевает Шастуна до конца. — Отлично, не холодно?       Антону настолько жарко, и он не чувствует ничего, кроме чужих горячих рук, которые лежат на его бёдрах, но заботливый тон вызывает новый поток нежности, Шастуна захлёстывающий с головой, и он всё-таки наклоняется, чтобы всю эту нежность передать хотя бы губами в чужие губы.       — Не нужно, — Арсений убирает руки от его ног и кладёт ладони на щёки, останавливая лицо Антона буквально в нескольких сантиметрах от своего, снова смотрит открыто и внимательно, словно пытается заглянуть глубже, чем просто в глаза. — Не торопись, маленький, мы всё успеем.       Шастун кивает снова, тянет Арсения к себе ближе за плечи, уложив ладони так, чтобы пальцами касаться лопаток; почему-то кажется, что где-то там можно было бы нащупать крылья, и это почти похоже на галлюцинацию, но Антон даже не пытается искать сейчас хотя бы крупицы рациональности; всё, что с ним сегодня происходит, похоже на странный сюрреалистичный сон, но его непонятно почему всё устраивает.       Арсения, кажется, тоже.       Даже более чем: Арсений двигается ближе, снова разводя колени Антона одной рукой, вторую укладывая ему на грудь и заставляя опереться на спинку дивана, ведёт раскрытой ладонью от колена по внешней стороне бедра, собирая непонятно откуда взявшиеся мурашки, большим пальцем гладит тазовую косточку, когда остальными четырьмя давит на бок. У Антона под этими прикосновениями всё снова и снова горит так сильно, как будто у Арсения температура под сорок, и хочется навстречу выгибаться и едва ли не ластиться, но сил хватает только едва слышно скулить и облизывать бесконечно пересыхающие из-за частого дыхания губы.       В голове не остаётся ни одной связной мысли, кроме обрывочных и неозвученных просьб, которые Шастун хочет и не может сформулировать и высказать.       Арсений опять понимает всё сам.       Он кладёт обе ладони Антону на талию и наклоняется ближе, касается губами подбородка, намекая, чтобы Шастун запрокинул голову сильнее, ведёт поцелуями ниже к ключицам. Касания влажные, у Арсения, кажется, полный рот слюны, и Антон совершенно по-животному искренне этому радуется: это один из немногих инстинктов, которые ему всегда нравились. Хочется прижаться ближе, чувствовать больше касаний, но Арсений его крепко держит, и Шастун снова скулит и стонет на грани слышимости.       — Ты на вкус как мятное мороженое, — Арсений касается ключицы языком, ведёт по всей длине и обратно, к ярёмной впадине. — Очень вкусно.       Антон опять стонет и сам не понимает, из-за ощущения мокрого горячего языка на коже, после которого воздух облизанные места как будто немного остужает, или из-за того, что его запах заставляет Арсения делать ему комплименты. Не к месту вспоминается, что Стаса этот самый запах обычно раздражает и кажется слишком сладким, но Шастун быстро возвращается в окружающую реальность, потому что Арсений спускается губами и языком к груди и облизывает левый сосок.       Остаётся лишь стонать.       Арсений всё делает медленно: водит носом по коже, вдыхая настолько шумно, что Антон это слышит, даже несмотря на музыку, коротко и влажно целует, явно не выдумывая никакой системы, просто куда попадёт, иногда кусает едва-едва, облизывает каждый укус широкими мазками, а потом дует холодным воздухом, заставляя Антона покрываться мурашками. Это всё похоже на какую-то странную игру с придуманными Арсением правилами, но Шастуну она нравится, и он не хочет заканчивать.       Ему вообще ни разу не было так хорошо. Без очевидной даже стимуляции.       Когда Арсений спускается поцелуями ниже, проходится языком над пупком и вылизывает кожу вокруг, Антон закидывает ноги ему на бёдра и скрещивает за спиной лодыжки, заставляя прижаться пахом к дивану. Арсений отрывается от его живота, утыкается лбом в грудь, дышит тяжело и стонет, из-за чего Антон чувствует на коже вибрацию и очень хочет прикоснуться, но почему-то не решается.       — Ты восхитительный, — Арсений поднимает голову, укладывает ладонь Шастуну на шею и тянет его к себе, шепчет на ухо. — Лучший на земле, мой мальчик.       Он Антона не целует, но снова лижет шею от мочки к ключице, возвращается к лицу и коротко чмокает в нос.       У Шастуна всё внутри сжимается от этого простого на первый взгляд жеста.       Он понятия не имеет, как долго всё это уже продолжается, но ему хочется с кем-то договориться, чтобы время остановилось, и это восхищение, это желание из глаз Арсения никогда не пропадало, чтобы они вот так могли провести вечность и ещё немного.       Арсений не даёт ему упасть в размышления слишком глубоко, опускается совсем низко, усаживаясь на пятки, водит носом по коже в низу живота, снова глубоко вдыхает и, кажется, даже скулит. Он кусает и лижет кожу всё чаще и сильнее, явно очень желая оставить хоть какие-то следы, и Антон укладывает ладонь ему на затылок, вплетает пальцы в волосы, слегка оттягивает.       — Кусай меня, — почему-то проговорить это особенно трудно, как будто он просит о чём-то личном, сокровенном, невозможном совсем, но они уже близки настолько, что дальше, пожалуй, и некуда; Шастуну вообще кажется, что такого уровня доверия у него даже с мужем никогда не было и быть не могло, несмотря на годы совместной жизни, истинность и большую любовь, которая сопровождала их в первые годы отношений точно. — Пожалуйста.       Арсений сглатывает, и Антон видит, как его взгляд мечется, словно он сомневается в возможности исполнения конкретно этой просьбы, но ему явно хочется тоже: пометить, указать на принадлежность, хотя бы ненадолго — до утра.       Он кивает, и Шастун убирает руку от его головы, кладёт обе ладони Арсению на плечи, коротко сжимая и слегка царапая короткими ногтями: Антону на самом деле очень хочется касаться, запоминать, как чужая кожа ощущается под пальцами, какой Арсений вот так — на уровне прикосновений. У него даже подушечки покалывает и что-то внутри зудит потребностью трогать ещё, но он не успевает решить, что сделать дальше — потому что Арсений наклоняется сильнее, скрючиваясь почти, и кусает его во внутреннюю часть бедра.       Антону кажется, что у него начинает голова кружиться от нереальности происходящего, когда Арсений лижет след от собственных зубов по кругу и коротко целует, из-за чего Шастуна простреливает от макушки до кончиков пальцев на ногах: слишком интенсивно, слишком ярко, слишком много ощущений на квадратный сантиметр его кожи. Арсений находит одну его ладонь своей, переплетает пальцы, сжимает так крепко, словно боится отпустить, и кусает снова — совсем рядом.       Следы множатся, и Арсений не торопится останавливаться: он покрывает укусами сначала правую ногу от паха до колена, вылизывая кожу своим широким горячим языком, коротко целует в каждый след, заставляя Антона почти трястись, и сжимает ладонь так крепко, что на тыльной стороне останутся небольшие царапины от ногтей, а потом всё то же самое делает и на левом бедре.       У Антона горят щёки от того, что он не только это всё позволяет, но и, более того, сам об этом просит, а ещё — кажется, он горит и сам, что внутри, что снаружи, потому что кожа после укусов пульсирует, умножая ощущения от прикосновений к ним в сотню раз.       Арсений наверняка об этом знает, отпускает Антонову руку и укладывает обе ладони ему на бёдра, касаясь большими пальцами паховых складок, а затем медленно, осторожно ведёт раскрытыми ладонями до колен.       — Не больно? — он всматривается в лицо Шастуна, поглаживая кончиками пальцев кожу над коленями, где следов меньше, но Антон всё равно прогибается на каждое касание сильнее, стараясь тоже смотреть на него и удерживать хоть какое-то подобие зрительного контакта. — Всё хорошо?       — Всё отлично, — Шастун тяжело и часто дышит, у него пересыхает в горле, и он тянется к столу за всё ещё стоящей там бутылкой, но Арсений не даёт ему сдвинуться. — Пить хочу, можно?       — Конечно, — Арсений прижимается губами к одному из собственных укусов, лижет его коротко, отстраняется, чтобы взять воду со стола. — Убери руки, мой хороший, и пей.       Он укладывает одну руку Антону на затылок, сначала притягивает к себе ближе, приставляя горлышко бутылки к губам, а потом оттягивает за волосы, заставляя запрокинуть голову; он наклоняет бутылку едва-едва, чтобы контролировать поток воды и не дать Антону захлебнуться, смотрит внимательно, чешет затылок кончиками пальцев, пока Шастун прикрывает глаза и глотает льющуюся в рот воду. Капли всё равно стекают по подбородку, и, когда Арсений убирает бутылку от лица и ставит на пол, чтобы не тянуться до стола, Антон хочет слизать их сам, но ему не дают: Арсений вдруг оказывается слишком близко, проходится языком по подбородку, спускается к шее, лижет до сосков, по очереди коротко лаская каждый.       — Там нет воды, — Антон не уверен, почему хрипит, но, кажется, возбуждение скоро сведёт его с ума и лишит возможности разговаривать, даже несмотря на только что смоченное горло.       — Это неважно, — Арсений улыбается, его взгляд на удивление ясный, хотя Антону кажется, что он-то плывёт сильнее, чем когда-либо в жизни, — тебе не нравится?       Положительное «нравится» растягивается гласными, потому что Арсений пальцами гладит бёдра, а кончиком языка ведёт ещё ниже, от солнечного сплетения к пупку, лижет кожу вокруг, прикусывает едва заметную складку над лобком.       Антон даже не успевает смутиться или загнаться из-за собственного неидеального тела, которое отказывается восстанавливаться до привычной формы после рождения детей, когда Арсений снова утыкается носом в его живот, втягивает воздух, касается губами.       — Начинаю понимать каннибалов, которые съедают своих возлюбленных, — он смеётся, поднимает голову, смотрит снизу вверх, но Антон всё равно не чувствует собственного превосходства, и это удивительно тоже. — Я, кажется, готов тебя сожрать, такой ты… — Арсений словно ищет слово и не находит его, — такой. Такой.       Хочется что-то говорить тоже, рассказать, что Антон вообще впервые чувствует себя так — открыто, возбуждённо, защищённо, — и совершенно не понимает, как это возможно, но слова вылетают из головы, стоит Арсению наклониться и провести языком по внутренней стороне бедра, по всем следам, от колена к паховой складке, в которую он утыкается носом и дышит глубоко.       Шастун снова падает на спинку дивана, упирается лопатками, выгибаясь, потому что хочется быть ближе, хочется больше ощущений, прикосновений, стимуляции, в конце концов: у него течёт отовсюду так сильно, что пятно на обивке наверняка расплывается в половину сиденья. На это удивительно наплевать, и мысль о возможных трудностях для персонала клуба едва ли брезжит на границе сознания: вообще неважно, что будет потом, если сейчас ему так хорошо.       Арсений тянет руку к его лицу, опускает голову за подбородок, ловит взгляд.       — Смотри, маленький, — он гладит Антона по щеке кончиками пальцев, и в этом жесте неожиданно больше нежности, чем страсти. — Не закрывай глаза.       Шастун кивает, понимая, что оторваться теперь ни за что не сможет, особенно после просьбы, озвученной таким способом: прямо, уверенно, даже властно. Он неожиданно ловит себя на мысли, что вот уже в который раз слушается, повинуется, выполняет всё, о чём Арсений просит, не задумываясь, зачем и почему, и это иррационально распаляет только сильнее.       Всё происходящее настолько для него ново, что могло бы и напугать, но почему-то его тянет продолжать и шагать навстречу неизвестности.       Долго думать не получается: Арсений кусает кожу бедра совсем близко к паху, а затем касается кончиком языка головки, обводит по кругу, и это прикосновение почти не ощущается, так же осторожно лижет уздечку, спускается ниже, ведёт к яйцам, тяжело дыша, и на мокрой коже горячее дыхание ощущается как пиздец.       Хочется подаваться бёдрами выше, хочется, чтобы Арсений сделал что-то ещё, чтобы, может быть, спустился ниже, но в горле встаёт ком от одного его вида, когда он сидит перед Антоном на коленях, оставаясь, при этом, ведущим во всём, что между ними происходит, и этот контраст не укладывается в голове, не позволяет отвлекаться и вылетать из реальности.       Всё ощущается так ярко, что Антон уже сейчас знает: забыть об этой встрече он не сможет.       Арсений не прекращает смотреть, берёт член в руку, ведёт вверх от яиц до головки, языком спускаясь ниже, лижет, надавливая на простату снаружи, и Шастун скулит, хватаясь за его волосы.       — Маленький, всё хорошо? — Арсений поворачивает голову, не разрывая зрительного контакта, целует бедро, всасывает укушенную кожу, и Шастун переходит со скулежа на хныканье — так ему охуенно. — Скажи.       — Да, — это больше похоже на выдох, чем на слово, но Арсения устраивает, и он продолжает, пока Антон изо всех сил сдерживается, чтобы не выгибаться всем телом и не упираться затылком в спинку дивана.       Язык снова давит под яйцами, кулак скользит по смазке вверх и вниз медленно, больше дразня, чем стимулируя, но Антон так долго и так сильно возбуждён, что почти готов кончить: он напрягается, чувствует, как поджимаются пальцы на ногах, как бёдра начинает сводить лёгкой судорогой, — и в этот момент Арсений убирает ладонь с члена и отстраняется.       Шастун чувствует себя почти обманутым, но расстроиться толком не успевает: Арсений поднимается к его лицу, тянет на себя за запястье, целует за ухом.       — Не торопись, мой мальчик, у нас ещё есть время, — он почти шепчет, и Антон расслабляется, успокаивается, снова возвращается в состояние безопасности. — Ты невероятный, хочу, чтобы тебе было хорошо.       Антону кажется, что он расплавится в очень горячую лужу прямо на этом диване и смешается с собственной смазкой.       В губы Арсений его по-прежнему не целует, лижет шею, прикусывает, явно изо всех сил сдерживается, чтобы не впиться зубами поверх уже имеющейся метки, чтобы её перекрыть. Шастун даже не думает о последствиях подобной выходки, надеясь, что всё-таки сможет Арсения убедить, что ему сейчас именно это и нужно, но тот отстраняется сам, улыбается, облизывает губы и снова опускается к члену.       — Смотри, маленький.       Антон слушается.       Ему снова хочется уложить руку Арсению на макушку, и он себе в этом не отказывает, осторожно вплетает пальцы в волосы, но тянуть или давить не решается: в конце концов, он не управляет процессом вот так, только просит. Арсений улыбается в ответ на жест, коротко целует очередной укус, проходясь языком, и берёт головку в рот, втягивая щёки.       Шастун стонет, смотрит в чужие тёмные от возбуждения глаза и чувствует себя таким желанным, таким нужным, словно он как минимум необходим Арсению для дыхания и нормальной жизнедеятельности. И эти странные ощущения иррационально перемешиваются с возбуждением, оставляя сознание восхитительно пустым.       Арсений ведёт губами вниз и вверх пару раз, не ускоряясь и не пытаясь в горловой минет, больше дразнит опять, но Антону достаточно и этого: ему кажется, что такого секса в его жизни ещё никогда не было.       Когда Арсений выпускает член изо рта, снова обхватывая его ладонью и большим пальцем обводя головку, Шастун понимает: не кажется.       — Маленький, — Арсений перехватывает его голень свободной рукой, тянет на себя, — закинь ноги мне на плечи.       Антона не спрашивают, но он всё равно кивает утвердительно, скатываясь по сиденью ниже, чувствует, как между ягодиц скользко, смущается сам не знает почему. Так лежать неудобно, он упирается копчиком в не самый мягкий диван, а затылком — в спинку, но Арсений перехватывает его за талию, не прекращая медленно дрочить одной рукой, притягивает к себе ближе и опускает голову.       Когда Арсений касается языком ануса, собирая смазку, стонут они, кажется, в унисон.       Шастун не может быть в этом уверен: от переизбытка ощущений у него шумит в ушах, перед глазами скачут цветные круги, и он жмурится, чувствуя, как Арсеньев язык широкими мазками проходится по расселине и оглаживает расслабленные уже мышцы.       Спина затекает, Арсению наверняка в скрюченном положении на грязном полу неудобно тоже, но все лишние мысли выветриваются из головы, когда чужой язык давит чуть сильнее, и мышцы поддаются, пропуская его внутрь.       Шастун, кажется, течёт так сильно, что ещё немного — и Арсений захлебнётся.       Арсений всё так же дрочит Антону, постепенно ускоряясь, и Шастун уже не пытается сдерживать звуки, которые издаёт: он то стонет в голос, то скулит едва слышно, когда чужая ладонь накрывает головку, пока вторая рука сжимает его бедро поверх едва пульсирующих укусов. Он не уверен, хочется ли ему большего, но Арсений снова не спрашивает: отстраняется, коротко лижет напоследок широкими мазками анус, не убирая руку от члена, тянется к презервативам на столе.       Рвать упаковку одной рукой неудобно, но Арсений справляется: зажимает уголок в зубах, тянет фольгу от себя, отплёвывается от противного наверняка металлического привкуса, всё-таки переставая Антону дрочить и помогая себе раскатать презерватив на двух сложенных вместе пальцах. Шастун смотрит недоумевающе, но вопрос озвучить не успевает; Арсений отвечает раньше:       — Не уверен, что здесь достаточно чисто, — он едва поворачивает голову, дышит Шастуну в бедро и укладывает свободную руку ему на колено. — И не хочу случайно тебе навредить.       Антон чувствует, что тонет в этой неожиданной заботе и чужом возбуждённом взгляде, но только сглатывает и кивает. Арсению, кажется, достаточно.       Он снова языком обводит головку, щекочет уретру и, помогая себе рукой, берёт член сразу до середины, осторожно гладит пальцами с надетой защитой анус и явно пытается не торопиться, как сам же и говорил совсем недавно, но Антон чувствует чужую лёгкую дрожь, подаётся бёдрами ближе в желании наконец ощутить Арсения внутри хотя бы так.       Кажется, Арсений усмехается — и входит пальцами сразу до костяшек.       Теперь они точно стонут одновременно: Шастун себя едва слышит, но стон Арсения чувствует вибрациями по члену, пока тот всё так же размеренно, медленно водит головой вверх и вниз, иногда обводя языком вокруг головки или оглаживая ствол.       Он двигает пальцами быстро и резко, не стараясь находить простату внутри, иногда только давит большим пальцем снаружи и снова возвращается к фрикциям, пока Антон может лишь подаваться бёдрами к чужой ладони. Шастуну, на самом деле, этого более чем достаточно: возбуждение накрывает с головой так сильно, что он сжимает пальцы в чужих волосах, второй рукой пытается уцепиться за обивку дивана, когда Арсений ускоряется и в движениях внутри, и в стимуляции члена. Чужой язык обводит головку, пока рукой Арсений ему дрочит, а пальцы внутри наконец сгибаются и всё чаще попадают по простате.       Антон даже не понимает, как кончает.       Он не успевает сообразить, что нужно бы остановить Арсения, только напрягается всем телом, сжимает пальцы свободной руки в кулак, стонет на особенно высокой, непривычной для себя ноте и, кажется, немного душит Арсения бёдрами, но тот не останавливает движения пальцев внутри, только убирает ладонь с члена и берёт ртом до середины снова.       Оргазм продлевается за счёт непрекращающейся стимуляции, и через минуту — или больше, Антон не пытается даже следить за течением времени, — ощущений становится так много, что это больше болезненно, чем приятно.       — Не надо, — сознание подбрасывает подобие стоп-слова, которое Арсений озвучил ему в самом начале, и Шастун находит в себе силы, чтобы проговорить его достаточно громко; по крайней мере, он надеется, что его слышно, потому что в ушах шумит.       Арсений отстраняется сразу: вытаскивает пальцы, поднимает голову, медленно выпуская член изо рта, сглатывает, пока Антон не может оторвать от него взгляда, коротко целует низ живота.       — Всё хорошо?       Вопрос звучит тихо, и Шастун его больше читает по губам, чем слышит, потому что на него разом обрушивается всё: музыка, мерцающий свет, осознание произошедшего, ощущение, что позвоночник сейчас рассыплется в мелкую крошку из-за неудобной позы. Антон морщится, опирается обеими руками в сиденье дивана, пытается подтянуться, чтобы сесть удобнее, и едва слышно стонет — но уже не от удовольствия, а от боли в спине.       — Сейчас, маленький, секунду, — Арсений медленно встаёт с пола, и у него стояк выделяется так очевидно, что Антон сперва тянется к чужой ширинке, но бессильно опускает руки: даже на это простое действие организм сейчас не способен, что уж говорить о минете или дрочке. Арсений прослеживает его жест взглядом, улыбается, наклоняется, чтобы положить чистую ладонь на щёку и погладить кожу большим пальцем. — Не нужно, мой хороший, всё в порядке.       Шастун кивает, соглашаясь, потому что у него и выбора-то особо нет, позволяет себя подтянуть за плечи выше, чтобы сидеть было удобнее. Арсений собирает с пола его вещи, складывает рядом, не особенно аккуратно, но на это плевать. Снова подходит, присаживается на корточки, целует Антоново колено.       — Я сейчас схожу в туалет, вымою руки и принесу тебе салфетки, ладно? — он снова дожидается кивка, улыбается, смотрит снизу вверх, и это снова ощущается не покорностью, а чем-то совершенно Антону незнакомым, неопределяемым, но однозначно интересным. — Взять тебе выпить?       — Не надо, — фраза вылетает на автомате, и Арсений в ответ только хмыкает. — Воды можно, я за рулём.       — Понял, — Арсений встаёт, подходит совсем близко, вставая между разведённых ног, и теперь очередь Антона смотреть на него снизу вверх; в его взгляде что-то точно читается, потому что Арсений наклоняется, целует за ухом, поглаживая осторожно щёку большим пальцем. — Пять минут, и я вернусь.       Шастун не то чтобы готов оставаться наедине с собой, но он понимает, что это необходимо: ему нужно смыть с себя пот, слюну и смазку, а влажными салфетками они изначально не озаботились, Арсению нужно действительно сполоснуть руки и наверняка стереть с джинсов пыль, которую он старательно собирал коленями, да и вода в бутылке закончилась; Антон уже повертел её в руках, рассматривая пустым взглядом.       В голове — удивительно — нет ничего, за что можно было бы зацепиться.       Обстановка вокруг прежняя: не самый приличный клуб, владельцы которого согласились на невысокую стоимость аренды в вечер пятницы, бесконечно повторяющийся по кругу по ощущениям трек, погружающий в подобие транса, если попытаться вслушаться, всё тот же промокший от Антоновой смазки диван, деревянные перила балкона второго этажа, узкие ступеньки лестницы, с которой Шастун сейчас не смог бы спуститься. Всё это остаётся тем же, что и было час или два назад — Антон понятия не имеет, как много времени прошло, потому что телефон, согласно правилам, оставил в машине вместе с часами, которые не вписывались в образ. Он взглядом находит портупею и думает, что надевать её ему сейчас не хочется: непонятно, как на его коже будут ощущаться ремни, пусть они и не стягивают ничего толком.       Ничего не изменилось, но в голове Шастуна словно что-то щёлкает, и он не может это обдумать: не хватает внутренних сил.       Арсений возвращается, и Антон даже не сразу это замечает: его погружает в собственное пустое сознание, он прикрывает глаза и полулежит на диване, скатываясь снова, несмотря на тянущую поясницу. Сиденье рядом прогибается, и Шастун поворачивает голову, рассматривает улыбающееся лицо своего сегодняшнего — кого?       — Ты как? — Арсений садится всё в ту же, привычную уже позу: подгибает под себя одну ногу, упирается коленом Антону в бедро, кладёт на свои колени бутылку с водой и упаковку влажных салфеток, вытягивает одну. — Поможешь тебя вытереть?       — Нормально, — Шастун не уверен, что он именно «нормально», но пока другую формулировку выдать не получится точно, поэтому просто соглашается на всё, что ему предлагают. — Хорошо.       Арсений всё так же нетороплив: он ведёт ладонью с салфеткой по подбородку Антона, стирая его и свою слюну, почти сразу выбрасывает и берёт новую; Шастуну хочется возмутиться, что никакой заботы об экологии, и вообще, но он встречается с Арсеньевым открытым и заботливым взглядом и не решается спорить. Даже когда тот снова пересаживается на пол, разводя колени Антона шире и поднимая ногу, перехватив за лодыжку, чтобы стереть смазку с ягодиц и расселины, Шастун ничего не говорит: происходящее его смущает больше, чем секс, и он точно знает, что краснеет аж до солнечного сплетения, но он уже согласился помочь с приведением себя в порядок, а в его состоянии лучшая помощь — просто не мешать.       Поэтому он только закрывает глаза и доверяется; в очередной раз.       — Отлично, ты молодец, — Арсений усаживается рядом снова, открывает бутылку с водой, протягивает Антону. — Сам или помочь?       — Сам, — Шастуну кажется, что он сейчас загорится от неловкости, а ещё — возбудится, потому что пить из чужих — Арсеньевых — рук — это едва ли не самый горячий опыт в его жизни.       — Хорошо, — Арсений отдаёт бутылку, продолжая улыбаться, и смотрит внимательно, переводя взгляд с лица Антона на его шею, пока тот глотает воду. — Тебе помочь одеться или посидим так?       Шастуну казалось, что смутиться больше у него не получится, но в этот момент он, наверное, испытывает невозможную для себя степень неловкости, мотает головой и убирает бутылку на пол, тянется к собственной одежде, вытаскивает из брюк носки и трусы и натягивает всё на себя так быстро, словно он торопится тушить пожар. Почему-то именно сейчас собственная нагота перестаёт казаться комфортной, и он даже передёргивает плечами, неожиданно замерзая.       — Иди сюда, — Арсений вытягивает руку, раскрывая ладонь, и Шастун подходит ближе, перехватывая чужие пальцы и сплетая руки в замок; становится спокойнее. — Давай поговорим?       Антон кивает и усаживается на то же место, слышит чужой громкий вздох и чувствует, как его тянут на себя; Арсений опускает одну ногу на пол, помогает Шастуну лечь себе на грудь, кладёт их сцепленные ладони ему на живот.       — Как чувствуешь себя?       Вопрос странный и неожиданно сложный: Антон задумывается над тем, что на самом деле чувствует, не в состоянии отделить и идентифицировать ощущения. Голова пустая, и он сосредотачивается на телесном, прикрывает глаза, концентрируется на том, как Арсений гладит его бок большим пальцем, уложив ладонь под рёбрами.       — Сейчас — тепло, — он проговаривает это тихо, но так, чтобы Арсению не приходилось напрягать слух. — И удобно, спина не болит.       — Диваны тут отвратительные, согласен, — чужой тихий смех успокаивает окончательно, и Шастун расслабляется, отпуская себя, и, кажется, немного придавливая Арсения, хотя тот не жалуется. — Ты так пахнешь, охуеть просто.       — Спасибо, — Антон запрокидывает голову, открывая шею, и чувствует, как Арсений касается его кожи губами. — А ты как будто не пахнешь совсем, почему?       — Таблетки, — слова остаются тёплым воздухом где-то под мочкой уха, и Антон чувствует, как покрывается мурашками. — Тут такая толпа, не хочется к общей какофонии добавлять ничего.       — А, — Шастун не знает, что сказать ещё, но Арсений продолжает и сам.       — Тут же про добровольность и активное согласие, знаешь, а запахи и феромоны очень условно в эти принципы попадают, — он поднимает голову и целует Антона в висок. — А это уже ни в какие рамки, это про насилие. Люди, к сожалению, не всегда это понимают.       Шастун кивает и думает, что о чём-то подобном размышлял и сам; это неожиданно радует и озадачивает одновременно.       — Но почему тогда не ввести за правило подавители для всех гостей? — он правда недоумевает, хотя и понимает, что вопрос наивный и смешной.       — Вроде как личная ответственность каждого, — Арсений зарывается носом ему в макушку и не перестаёт нюхать; Шастун смущается, но не говорит ничего: так делал только Стас в самом начале отношений, и он успел соскучиться по ощущению, что его хотят обнюхивать, облизывать и держать в руках, как ребёнка. — Большинство это понимает, но, как ты сам мог заметить, некоторые позволяют себе лишнее.       Антон кивает и поёживается: неожиданно неприятное ощущение, что его снова трогают без разрешения, возвращается.       — Эй, всё в порядке, — Арсений поворачивает его лицо к себе за подбородок и чмокает в кончик носа. — Всё только по взаимному согласию, и если ты скажешь «нет» — ничего не будет.       Шастун смеётся, отфыркивается и кивает.       Говорить особо не о чем: рассказывать про свою жизнь, мужа и детей сейчас хочется меньше всего, делиться ощущениями он не готов — слишком их много и слишком мало по этому поводу мыслей, обсуждать вечеринку — Антон видел-то буквально двадцать минут в самом начале, а потом ушёл с Арсением на балкон и всё оставшееся время провёл, сконцентрировавшись на происходящем между ними. Сейчас фокусируется тоже: запоминает, как ощущаются горячие ладони на коже, как его шеи касаются сухие губы и как он сам на это реагирует.       Кажется, такого с ним не было даже в юности.       И дело, наверное, не в чьих-то навыках или опыте: первое время семейный секс всех устраивал, до рождения Алисы они со Стасом могли провести в спальне все выходные, а потом, наверное, стало не до того. Между рождением дочери и зачатием сына они спали только в течку и гон, а сейчас пришлось вообще обратиться к специалисту, чтобы найти причину полностью отсутствующего желания даже просто друг друга обнимать во сне.       Антон проваливается в рефлексию и почти не реагирует на внешние раздражители, основным из которых так и остаётся Арсений, который периодически наклоняется к его шее и глубоко дышит. В голове проматываются один за одним последние месяцы семейной жизни: налаженный быт, утренние разговоры о планах на день, вечерние — о том, как этот самый день прошёл, игры с детьми, рутинные домашние дела, и всё это — не про него лично. Это про семью, про их общий дом, про то, куда нужно съездить с детьми или когда пригласить няню, чтобы, наоборот, оставить их дома. Даже тот отпуск только вдвоём был не про Антона и не для него — он тоже был для семьи.       Как будто Антона — лично его, как отдельного человека, — больше нет.       А здесь и сейчас он есть.       Здесь и сейчас его считают красивым и восхитительно пахнущим, нежат и заботятся настолько, насколько позволяют обстоятельства, интересуются его состоянием в конкретный момент и учитывают каждое пожелание, предварительно выслушав. Это так сильно отличается от всего, что происходит в жизни Антона вне этой ночи, что хочется замедлить время и остаться на этом диване чуть дольше, нежели это предусмотрено временем вечеринки.       Вместо этого Шастун поворачивает голову, внимательно смотрит на Арсения и спрашивает, не давая себе возможности передумать:       — А ты часто ходишь на такие мероприятия?       Арсений смеётся в ответ, но взгляд его загорается радостью.       — Почти на каждую, но предпочитаю приходить без партнёра, — Антон тушуется, опускает голову, тянет ладонь к лицу, чтобы спрятаться от собственной неловкости. — Хотя можно было бы попробовать что-то изменить, люблю эксперименты.       Облегчённый выдох скрыть не получается.       — Я бы, наверное, хотел попробовать… ещё что-то, — Шастун не понимает, куда делись привычные тормоза, но останавливать себя всё равно не пытается: зачем, если Арсений уже знает о его желаниях больше, чем кто бы то ни было, и, кажется, готов помочь в их реализации. — Но не сейчас, мне нужно всё это, — он обводит пространство рукой, — обдумать.       — Окей, никто никуда не торопится, — Арсений смеётся, целует его в висок в очередной раз за ночь и прислушивается. — О, ничего себе, уже утро, они музыку поменяли. Пойдём?       Антон только с сожалением кивает и встаёт, пока его придерживают за талию.       Узкая лестница не перестаёт казаться ненадёжной, и Арсений, посмеиваясь, ведёт Шастуна вниз за руку, но, кажется, и сам этому рад. На танцполе раза в три меньше людей, чем в самом начале вечеринки, музыка действительно становится спокойнее и тише, а на сцене перед ди-джеем несколько человек сплелись в огромный клубок из тел и то ли обнимаются, то ли занимаются сексом, но Антону даже неинтересно: все его мысли сосредоточены на широкой ладони, за которую он цепляется, словно боясь потеряться. Это странно и непривычно, но почему-то именно сейчас почти необходимо.       Арсений не отпускает его до самого гардероба.       Они одеваются молча, не глядя друг на друга, и Шастун судорожно пытается придумать повод попросить у Арсения хоть какие-то контакты: ссылку на инстаграм, аккаунт в телеграме, номер телефона, — без разницы, он и сам не очень понимает, почему это так необходимо. Но всё решается как будто само собой.       — Найди себя в телеграме, нам же нужно будет договориться о следующей вечеринке, — Арсений протягивает свой телефон, когда они выходят на улицу и Шастун по карманам ищет ключи от машины. — Я напишу, как появится анонс. Ок?       — Да, хорошо, — Антон вбивает в поиске свой номер телефона, добавляет контакт, отправляет первый попавшийся стикер, чтобы диалог появился и у него. — Спасибо за сегодня.       — Тебе спасибо, — Арсений вдруг делает шаг вперёд, прижимается губами к виску и вдыхает. — По твоему запаху буду очень скучать.       Он отстраняется почти сразу, и Шастун, смутившись, скомканно прощается и разворачивается к парковке.       В машине он разглядывает своё лицо в зеркале заднего вида, но не замечает ни изменений, ни странностей: обычное сонное лицо, которое он сам и его близкие наблюдают каждый день, пока Антон не выпьет кофе и не смоет с себя остатки сна. Вот только он не спал ещё ни минуты, а смывать с собственной души произошедшее он вовсе не собирается.       Несмотря даже на то, что у него переворачивается мир.       Раннее субботнее утро встречает его полупустыми улицами, поэтому Антон добирается до дома раньше, чем предполагал: дверной замок тихо щёлкает в начале седьмого, и в квартире темно и тихо, потому что Стас и дети раньше десяти в выходные не поднимаются. Антон снимает верхнюю одежду, заходит в спальню, чтобы взять свою домашнюю одежду, и замирает, рассматривая затылок спящего мужа: он только сейчас понимает, что человек, с которым он делит постель, не вызывает у него никаких эмоций. Возможно, у них ничего и не получается уже сколько времени именно поэтому: то ли они просто друг друга разлюбили, то ли изначально зацепились исключительно за истинность, не пытаясь даже разобраться в том, что друг к другу чувствуют. Эта мысль оказывается удивительно чёткой, и Антон понимает, что она давно уже витала в его сознании, а сейчас её получилось наконец сформулировать.       Им, кажется, нужно поговорить.       Он уходит в душ и, только раздевшись, понимает, что напоминанием об Арсении на какое-то время будет не только пустой до определённого момента диалог в телеграме, но и искусанные им бёдра; Антон забирается в ванну, задёргивает шторку, настраивая воду, и ставит одну ногу на бортик, рассматривая: от колена до паха на нём буквально нет живого места. Арсений явно кусал несильно, но следы остались всё равно, и каждое касание отдаётся в груди чем-то тёплым, куда более приятным, чем мысли о муже или воспоминание о метке, которую тот оставил. Шастун даже думает мимолётно, что вот так он правда хотел бы принадлежать, но сам себя и осекает: он уже однажды поторопился, кажется, и сейчас хочется чего-то другого, более осознанного, обдуманного, взрослого.       Забавно, что он только сейчас всё это понимает, но — никогда не поздно.       Засыпая, Антон радуется двум вещам: Стас сможет умыть детей и накормить завтраком, а значит, ему дадут поспать дольше трёх часов, и — следы от укусов не видны под длинными пижамными штанами; он не то чтобы готов с кем-то делиться произошедшим прямо сейчас.       Просыпается Шастун ближе к полудню и чувствует себя на удивление отдохнувшим.       Стас, кажется, принюхивается к Антону с самого момента его пробуждения, но Шастуну не до этого: муж, конечно, любит детей и старается проводить с ними как можно больше времени, но всё-таки забота о малышах в его основные обязанности не входит, поэтому Антон, проснувшись и приняв душ, уходит в детскую, чтобы проверить, что всё хорошо, заплести дочери сносную косу и щёлкнуть сына по носу; он успел по ним соскучиться.       Муж его не трогает, не пытается вмешиваться в их с детьми взаимодействия и появляется рядом, только когда Антон идёт на кухню, чтобы приготовить что-нибудь на обед.       — Как прошло? — Стас садится за обеденный стол, нервно стучит пальцами по поверхности, и Шастуна это не раздражает, но как будто нервирует тоже: зачем задавать вопрос, ответ на который тебе не понравится, каким бы он ни был?       — Нормально, — Антон пожимает плечами, не поворачиваясь лицом, моет овощи, достаёт посуду с полок, но отвечает честно. — Интересный формат, я бы, может быть, как-нибудь потом даже сходил ещё.       — Да? — голос за спиной удивленный, и хочется посмотреть на взлетевшие ко лбу брови, но Шастун себя останавливает. — Нашёл кого-то?       — Стас, — вздох получается более усталым, чем Антон бы хотел, — какой ответ ты хочешь услышать?       — Что мой муж наконец-то будет заниматься со мной сексом, а не ролевыми играми в бревно и дровосека, — Шеминов, кажется, злится, но проверять это Антону не хочется: он так удивляется претензии, которую слышит впервые, что даже бросает начатое и всё-таки оборачивается, опираясь бёдрами на рабочую поверхность.       — То есть, ты именно поэтому отправил меня одного на вечеринку? И решил, что это всё исправит?       — Я прочитал отзывы, там безопасно, я знал, куда ты идёшь, — Стас кривится, то убирает руки со стола, то кладёт снова, перебирает пальцами. — Думал, ты хоть что-то новое узнаешь, потому что с тобой трахаться невозможно скучно.       — А почему ты раньше об этом не говорил? — Шастун даже не злится; да и на что, на самом-то деле, на недоговоренность? Как будто он тут самый разговорчивый на свете, ага. — Ну, что тебе не нравится секс со мной?       — Бля, — Стас трёт лицо, шумно выдыхает и, кажется, понятия не имеет, что отвечать. — Да я на эту ебучую психотерапию согласился, потому что думал, что это поможет. А в итоге ты даже на секс-вечеринке не потрахался, от тебя же никем, сука, не пахнет!       Это всё ещё не ответ, который Антона бы удовлетворил, но он уже, кажется, и не хочет ничего слышать: одной фразы оказывается достаточно. Как забавно получается, что самый близкий, предназначенный Шастуну природой человек не способен оказался даже попытаться решить проблему в зачатке, докатившись в своей голове до сомнений и не то чтобы обоснованных претензий.       Но, наверное, они оба просто где-то ошиблись. И вряд ли сейчас есть смысл разбираться в причинах, если никто из них этого уже и не хочет. Стас, кажется, злится просто от бессилия.       — Давай разведёмся?       Антон проговаривает это всё так же, глядя в глаза, буднично и спокойно, и понимает, что это решение нужно было принять давно: спасать отношения можно, когда они есть, а между ними с мужем давно уже нет ничего, кроме обязательств. И зачем пытаться воскресить мёртвую лошадь, если она дальше всё равно не поскачет.       — Хорошо, — Стас как будто резко выдыхает, звучит спокойнее, и Шастун выдыхает вслед за ним. — Ты тоже думаешь, что это всё бессмысленно, да?       — Кажется, я давно это понял, но не щёлкало, — Антон пожимает плечами, вытирает руки полотенцем. — Надо заявление подать, да? Вообще не понимаю, что нужно будет делать с этим.       — Разберёмся, — Стас кивает больше сам себе, чем Антону, перестаёт нервно перебирать пальцы. — Я через пару дней найду квартиру, пока посплю на диване, чтобы тебе не мешать. Ну и всё обсудим, деньги буду переводить, к детям приезжать.       — Договорились, — Антон убирает посуду в мойку, споласкивает руки, разворачивается к уже почти бывшему мужу. — Обедать-то будешь?       — Да, — Стас встаёт, как будто хочет подойти ближе, но не двигается и только смотрит почему-то виновато. — Прости, что всё вот так.       Шастун только пожимает плечами: ответить ему нечего.       Он понятия не имеет, почему реагирует так спокойно, не пытаясь, как привык, копаться в причинах происходящего, не накручивая себя до ручки, не придумывая максимально негативные варианты исхода событий; из него прошедшая ночь в прямом и переносном смысле высосала все соки, и сейчас в голове только одна мысль: нужно будет как-то корректно объяснить детям, почему отец с ними больше не живёт.       Ничего путного прямо сейчас на эту тему не формулируется, и Антон механически расставляет по обеденному столу посуду, периодически помешивая макароны и нарезая куриное филе небольшими кусочками, чтобы прожарилось побыстрее, ставит чайник, достаёт дрип-пакеты с кофе для себя и Стаса и какао для детей.       На уведомление айфона он, задумавшись, не обращает внимания.       Ни Марк, ни Алиса изменений, конечно, не замечают: они со Стасом всё ещё остаются их родителями, что бы между ними ни происходило, а свои чувства при детях они никогда особенно не демонстрировали, и обед, в целом, проходит как и обычно; сын пачкается овощной смесью, и, пока Антон пытается стереть с его лица кашу из кабачка и брокколи, Стас помогает дочери накалывать макароны на маленькую, специально для неё купленную вилку.       Шастун где-то в глубине души немного тоскует, что вот такие моменты теперь станут куда более редкими, чем раньше, но загнаться себе всё равно не даёт: детям сейчас нужны они оба, причём, желательно, в адекватном состоянии.       Когда Антон ловит эту мысль, то тянется к телефону, чтобы написать психотерапевту и назначить новый сеанс, в голове продумывая, как бы наиболее чётко прямо сейчас объяснить случившееся, но висящее на заблокированном экране уведомление сбивает весь настрой.       «Доброе утро, подумал, что хочу до вечеринки узнать своего будущего партнёра получше. Как ты?»       Шастун улыбается, не пытаясь даже скрывать этого, потому что — он, в конце концов, уже пятнадцать минут как свободный человек и имеет полное право на личное счастье. Или хотя бы на попытку его найти.