прильни к моему ослепшему сердцу

      «Ты как?»       Антон усмехается, но почему-то ему становится теплее, несмотря на холодное дождливое питерское утро: Арсова бесконечная забота и внимание к его состоянию удивляют до сих пор, хоть они и знакомы больше полугода. Шастуна это «знакомы» уже начинает, если честно, бесить, потому что хочется какой-то определённости, понимания, отношений, в конце концов, но Арсений мягко улыбается на каждое «давай поговорим» и качает головой.       Ведь до сегодняшнего утра Антон всё ещё был замужем.       Развод их со Стасом измотал невероятно: пусть они и решили, что делить им нечего, повлиять на судебную систему, в рамках которой заседания неожиданно и неприятно переносились без объяснения причин, возможности не было. Шеминов каждый раз только пожимал плечами, когда приходило очередное письмо о переносе или отмене заседания, если они в этот момент были в когда-то общей квартире, целовал детей на прощание и уезжал к себе.       Антон первое время удивлённо пытался выловить среди собственных эмоций хотя бы толику ревности, но мог только радоваться за почти-бывшего мужа и себя, что они наконец-то смогли друг друга отпустить.       С детьми, конечно, получилось сложнее, чем с судом: если Марк сейчас едва понимает, что происходит, то Алиса уже вошла в тот возраст, когда вопрос «Где папа?» задаётся с требованием услышать чёткий ответ и объяснение формулировки «Он с нами больше не живёт». Антон благодарен бывшему мужу за то, что разбираться с резко повзрослевшей дочерью в одиночку ему не пришлось: они вместе усадили малышку в гостиной, пока Марк увлечённо ковырялся в бизи-борде, сидя на полу в этой же комнате, и поделились тем, что папа и папа друг друга больше не любят так, чтобы продолжать жить вместе, но её и братика бросать никто не собирается, более того, теперь иногда они будут вместе ездить к Стасу в новую квартиру, чтобы побыть с ним.       Труднее разговора в жизни Шастуна до этого момента не было, но дочь тогда отреагировала спокойнее, чем они со Стасом боялись, и вопросы задавать перестала.       Стас, к счастью, детей действительно забирает каждые выходные, продолжает оплачивать няню, курсы, подготовительные занятия к школе для Алисы, хотя Антон его об этом и не просит: его дохода, на самом деле, вполне достаточно для безбедного существования отца-одиночки с двумя детьми, но спорить он не пытается, в конце концов, это ведь и дети Стаса тоже.       Слава вселенной, что они смогли разойтись вот так.       Вселенная, если быть совсем честным, тут вряд ли помогла, конечно, и Шастун всё-таки планирует поблагодарить на ближайшей встрече некогда их семейного, а сейчас — его личного психотерапевта, потому что без рефлексии и попыток разобраться в себе и отношениях с мужем, а ещё — без совета всё-таки сходить на ту вечеринку, вряд ли всё вышло бы вот так: спокойно, осознанно, обговорено, без негатива и ненависти друг к другу.       Кстати, о вечеринке.       «Меня можно поздравить со статусом разведёнки с прицепом».       Шастун печатает сообщение, уже сидя в машине, улыбается сам себе: он скучает по Арсению, хоть и наедине с собой в этом признаётся нечасто. Они видятся практически каждую неделю, когда Антон может оставить детей с бывшим мужем, чаще всего — занимаются сексом без лишних разговоров, потому что Антону надо, а Арс ему никогда не отказывает, называя «своим мальчиком» и «хорошим».       Это иррационально заставляет чувствовать себя лучше даже спустя полгода после знакомства.       Но несмотря на вербальное обозначение «принадлежности» во время секса, Арсений не стремится никак менять динамику их отношений, смеётся в ответ на шастуновское «Давай хотя бы попробуем», притягивает его к себе голого, запыхавшегося, бесящегося от неопределённости, когда они заводят этот разговор в сотый раз после оргазма, чмокает в макушку и просит не торопиться.       Антону кажется, что вот как раз сейчас уже пора что-то менять.       Он крепит телефон к подставке на приборной панели, на автомате в навигаторе набирает адрес офиса, хотя и так уже прекрасно знает, как от суда добираться, ненадолго откидывается на спинку сиденья, прикрывает глаза, вытягивает ноги: совершенно стереотипно не-омежья чёрная Тахо позволяет не упираться коленями в руль при вождении, а сейчас — расслабиться перед очередным похожим на остальные рабочим днём.       Короткая вибрация телефона заставляет встряхнуться и собрать себя в более похожее на человека состояние.       «Встретимся вечером здесь?» с прикреплённой геометкой удивляет и почему-то заставляет сердце взволнованно биться чаще.       Не то чтобы они с Арсением не встречаются вне постели, но в большинстве случаев это «вне» ограничивается барами, ночными клубами и практически неизменно — туалетными кабинками, куда сам Шастун затаскивает их обоих, срываясь примерно на первом с половиной шоте. Изголодавшееся по вниманию тело и резко подскочившее либидо не дают покоя ему самому, над чем Арс посмеивается, но, кажется, вполне доволен происходящим, особенно когда Антон вдруг оказывается перед ним на коленях, укладывает его руку себе на затылок и зубами пытается расстегнуть молнию на джинсах, чертыхаясь из-за неудач.       Сейчас же умный мессенджер с вшитыми картами подсказывает, что Арсений будет ждать его не у себя дома и не в ближайшем баре, чтобы, если совсем припрёт, не нужно было ехать через весь город на двух машинах, а в ресторане с видом на Исаакиевский собор и средним чеком чуть меньше пяти тысяч на человека.       Интересно.       Антон отвечает стикером с поднятым вверх пальцем, предупреждает няню, что сегодня задержится, получая короткое «Ок» и радуясь, что пару месяцев назад они со Стасом приняли решение всё-таки нанять одного специалиста, но живущего в квартире с Шастуном и детьми на регулярной основе, за исключением выходных. Как минимум потому что совмещать быт, заботу о двух малышах и руководство собственным рекламным агентством Шастун бы не смог.       Он снова выдыхает, почему-то только сейчас ощущая окончательно спавший с плеч груз неудавшегося брака, улыбается собственному отражению в зеркале заднего вида и заводит машину.       День обещает быть длинным.       В офисе все, как обычно, стоят на ушах, начиная от креативщиков до бухгалтера, и Антон только закатывает глаза, открывая стеклянную дверь опен-спейса: здесь ни у кого нет отдельного кабинета, даже его рабочее место находится хоть и в углу, но без лишних препятствий в виде дверей. В переговорке за стеклянными стенами один из его менеджеров по продажам уже общается с первым клиентом, один из руководителей проектов определённо хочет доебаться до Шастуна с какими-то как-обычно-очень-важными-прямо-с-самого-утра вопросами, и окунаться в это прямо сейчас желания нет примерно совсем, но — но.       Кажется, что Антон даже не успевает моргнуть, как рабочий день заканчивается, а офис пустеет.       Он и не удивляется, когда переводит взгляд на часы десктопа и отмечает, что до назначенной встречи осталось всего сорок минут: у него давно уже настроены внутренние часы примерно на это время, чтобы отвлекаться от работы и ехать к детям. Но сегодня малыши, скорее всего, уже его не дождутся, потому что папа — удивительно — едет на свидание.       Внутри всё, кажется, переворачивается, и желудок подкатывает к горлу, пока сердце стучит где-то в районе кишечника, но Шастун дышит глубоко, считает про себя до десяти и обратно и только потом встаёт из-за стола, выключая компьютер.       В дальнем от его рабочего места углу ещё переговариваются ребята одной из проектных групп, и Антон машет им на прощание рукой, улыбаясь, мол, не засиживайтесь; он, конечно, ценит рвение собственных сотрудников к работе и закрытию дедлайнов вовремя, но предпочитает руководить всё-таки живыми людьми, а не подобием зомби, которые вместо мозгов питаются сухим растворимым кофе.       Уже у машины он тормозит и проверяет на карте наличие пробок: ожидаемо в центре города всё стоит, и ехать с Новочеркасской ему явно дольше получаса, поэтому он записывает виноватое голосовое, в котором честно признаётся Арсению, что опаздывает, на что тот только смеётся в ответном сообщении и говорит, что так и предполагал, поэтому заказ сделает чуть позже.       И просит ехать осторожнее, потому что «хочу тебя видеть целым и невредимым, мой мальчик».       Антон, кажется, никогда не привыкнет.       Сердце снова бьётся не там, где обычно, ещё и раза в полтора быстрее от волнения и предвкушения чего-то совершенно нового, непривычного и доселе неизведанного хотя бы в их отношениях с Арсом, и это бесконечная новизна Шастуна цепляет с каждым днём всё сильнее: казалось бы, они видятся так часто, как только могут, и уже пора бы привыкнуть к происходящему, но это совершенно не представляется возможным.       Нельзя сказать, что Антону что-то не нравится.       Он выдыхает, чтобы успокоить собственную разбушевавшуюся фантазию и трясущиеся от волнения руки, улыбается на текстовое «Правда, только не торопись» и выруливает с парковки.       Яндекс.Музыка как всегда феноменально угадывает его настроение и подсовывает в «Плейлисте дня» всё, что Антон назвал бы идеальным саундтреком для первого свидания, и это веселит особенно: фактически оно не первое. В конце концов, они действительно с Арсом проводили время не единожды и не дважды, и не только наедине, но всё-таки сегодняшний день ощущается совсем иначе. Может быть, потому что как раз сегодня и можно наконец «торопиться», как выражается Арсений.       Антону очень этого хочется.       Он не может сказать, что чувство к Арсу, которое разрастается в нём с каждым днём всё шире и цветёт буйным цветом, можно назвать любовью, да и в принципе не уверен, что любовь как таковая существует: привычка бесконечно рефлексировать и сомневаться в собственных эмоциях, ощущениях, размышлениях и решениях не сказать чтобы помогает верить в чудеса и что-то «на всю жизнь» — но Антону определённо хочется большего. И это «большее» — совсем не про секс, не про «привет, давай проведём вместе несколько часов, а ближе к полуночи я уеду, потому что меня ждут двое детей и задолбавшаяся няня».       Наверное, это что-то про более интимные, более доверительные вещи, которых в жизни Антона не было очень давно.       В конце концов, хотелось бы провести с Арсением течку, попросить его перекрыть мужнину метку, чувствовать себя защищённым и окружённым заботой окончательно и бесповоротно.       Но что-то в глубине души Шастуну не даёт отпустить себя.       На самом деле, Арсений в прошлый цикл предлагал ему провести вместе эту чёртову неделю, а Стас даже был согласен вернуться на это время в квартиру к детям и няне, которую как раз тогда и нашли, но Антон, сам не до конца понимая причины, отказался. Это ему самому показалось глупым и нелепым, но Арс только погладил его по плечу, поцеловал в висок и сказал, что всё понимает, а через пару дней, когда Шастун с кучей обезболивающих и несколькими игрушками из собственной коллекции в полубессознательном состоянии метался по огромной кровати в ближайшем к дому отеле, до которого у него хватило сил доехать, записывал голосовые с бесконечным «Держись, мой хороший, я с тобой» и звонил пару раз спросить, как дела.       Антон до сих пор чувствует себя виноватым за то, что не может полностью доверять.       Но ведь и требовать чего-то, в том числе и такого вот всепоглощающего доверия, Арсений от него не может: то, что между ними происходит, сложно назвать «отношениями» в классическом понимании, и только эта мысль Шастуна успокаивает.       В конце концов, он омега, и как бы ему ни хотелось отрицать собственную эмоциональность, подверженность влиянию гормонов и иногда излишнюю из-за этого импульсивность и восприимчивость, никуда ему это всё не деть. Разве что в жопу засунуть, но там с завидной периодичностью теперь оказывается чей-то небезызвестный член.       Все мысли об отношениях с Арсением из головы вылетают почти сразу, стоит Антону подъехать к площади: парковочных мест, как и всегда, поблизости не найти, и он кружит по ближайшим кварталам, высматривая свободное пространство. Экран айфона горит коротким «Вижу тебя, жду», и Шастун улыбается так широко, как только может, когда наконец закрывает машину, хоть и в паре кварталов от нужного места: знать, что тебя ждут, почему-то оказывается очень приятно.       Арсения видно от самого входа в ресторан, и Антон кивает утвердительно приветливой девушке-хостес на вопрос, ожидают ли его. Он отказывается от того, чтобы до столика его проводили, в надежде сделать Арсу сюрприз, но тот, как и всегда, чувствует его запах ещё за пару метров.       — Привет, свободный мужчина, — Арсений встаёт, разворачиваясь, и протягивает Шастуну руку для рукопожатия, но затем тянет на себя и обнимает, коротко целуя. — Развод — отличный повод позвать тебя на свидание, как считаешь?       В ответ Антону остаётся только смущенно кивать и прижиматься ближе: во-первых, он очень скучал, а во-вторых — это всё-таки действительно свидание. Первое за полгода их странных отношений.       Арсений делает короткий шаг назад, разрывая объятие, укладывает свободную от Антоновых пальцев ладонь ему на щеку, гладит подушечкой большого пальца по скуле, пока Шастун на секунду прикрывает глаза и представляет, что они наедине, и это то, чего ему не хватало всю долгую неделю без Арса.       — Соскучился, — он больше выдыхает это, чем произносит нормально, но его слышат: Арсений улыбается, кивает в ответ, снова тянет за руку, на этот раз — ближе к столу.       — Понимаю, мой хороший, — Арс не пытается в джентльменство и не двигает стул, чтобы Антон мог сесть, позволяя ему всё делать самостоятельно, и Шастун ему за это благодарен: ему приятна забота и внимание, но он предпочитает партнёрские и равные отношения, насколько это вообще возможно в условиях погрязшего в стереотипах общества. — Сейчас принесут заказ, алкоголь не предлагаю — я так понимаю, ты за рулём, а я просто не хочу тебя дразнить.       У Антона вырывается смешок, мысли скачут от «Слава богу, нам бы надо поговорить» до «Да ты дразнишь меня собой», но он удерживается от любых комментариев: на самом деле, он и правда устал и хочет хоть немного сейчас выдохнуть, тем более что всё поведение Арсения указывает на действительно важный для них вечер.       Для них.       От волнения даже руки мелко трясутся, и Арсений ловит над столом одну из его ладоней, коротко сжимая, улыбается снова, мягко, успокаивающе, и почему-то это работает. Шастун даже не пытается понимать, почему реагирует на Арса вот так с самой первой встречи, просто позволяет себе расслабиться хотя бы немного и выдохнуть. В конце концов, хватит с него волнений, хотя бы на сегодня.       Арсений, видимо, считает так же, потому что не начинает серьёзных разговоров, не спрашивает, как прошло сегодняшнее заседание, не пытается обсуждать ничего сложнее погоды или блюд в меню. Заказ он сделал сам, и Антон радуется, что за все эти месяцы они достаточно хорошо друг друга узнали, чтобы не заморачиваться уточнениями пожеланий и угадывать, что бы понравилось партнёру, без сомнений.       Партнёру.       Шастун всё-таки не выдерживает.       — Арс, давай поговорим, — он перебивает на полуслове, задумавшись, и чувствует себя ещё более неловко, чем обычно, но отступать некуда — позади полгода недоговорённости, которая встаёт буквально поперёк горла именно в этот момент.       — Мы и так разговариваем, Антон, — Арсений улыбается уголком рта, прищуривает глаза, и его ехидство почти слышится в голосе, но он явно замечает чужое волнение, и его тон меняется моментально: — Поговорим, конечно, только не здесь, ладно? Давай сейчас просто проведём время вдвоём, я скучал по тебе.       Начавший закипать Шастун моментально успокаивается, ведёт носом, пытаясь уловить хоть какие-то нотки Арсового запаха и, в очередной раз не получая никакого результата, кивает.       — О чём мы там говорили? — Антон обратно включается в диалог, улыбается, рассматривая чужое открытое лицо. — Извини, задумался, последнюю минуту пропустил.       Арсений только смеётся в ответ и пересказывает свои же последние слова о новом фильме, на съёмках которого сейчас работает.       Несмотря на то, что Шастун ровным счётом ничего не понимает в осветительных приборах и технике в принципе, слушать Арса ему всегда интересно, как и любого увлечённого человека: тот в какой-то момент словно забывается, начинает сыпать специальной лексикой, параллельно пытаясь объяснить значения особенно непонятных слов, и у него глаза загораются, словно он влюблён в свою работу. Так, наверное, и есть на самом деле: Арсений может бесконечно пропадать на съёмочных площадках, контролируя команду, даже если в этом нет необходимости, а потом с упоением часами рассказывать о деталях освещения и как они влияют на картинку на экране.       В глубине сознания в очередной раз мелькает мысль, что Антон бы не отказался, если бы Арс относился к нему так же, как к своей работе.       — Поехали? — Арсений вырывает Антона из размышлений прикосновением к запястью, пока Шастун пытается сообразить, что происходит; кажется, он опять задумался и выпал из разговора. Теперь он видит, что со стола уже забрали пустую посуду, а ещё — что Арс, кажется, закрыл счёт.       — Да, — он кивает, тянется за ускользающим прикосновением коротко, встаёт следом за Арсением. — Сколько я тебе должен? — он уже открывает в айфоне банковское приложение, чтобы перевести половину суммы, но Арс перехватывает его свободную ладонь, прижимается губами к тыльной стороне, заставляя Антона краснеть так, что он может стать полноценным красным фонарём и основателем улицы своих собратьев, даром что Питер сравнивают с Амстердамом.       — Это было приглашение, поэтому — нисколько, — они ненадолго остаются наедине в лифте, и Арсений снова коротко целует Антону руку, глядя в глаза. — Тебя что, никогда не приглашали на свидания?       В его голосе больше веселья, чем вопроса, но Шастун всё-таки отвечает, отрицательно качая головой.       — А муж? — Арс не перестаёт улыбаться, но тон его меняется с насмешливого на тёплый, укутывающий в нежность, и Антон снова принюхивается — но не ощущает ровным счётом ничего, и это расстраивает — он так привык концентрироваться не только на словах, но и на изменениях запаха, что сейчас чувствует, будто ему чего-то недостаёт.       — Да как-то в голову тогда не пришло, мы решили, что раз истинные, то нам и знакомиться нормально не надо, на свидания ходить, кажется, съехались на второй неделе, потому что отлипать друг от друга не хотели. А потом уже как-то само собой получалось, что всё делили пополам, — Антон пожимает плечами и морщится от очередного осознания собственной глупости. — Ну, в итоге закончилось чем закончилось.       — Эй, ну чего ты, — Арсений легко толкает его в бок той рукой, в которой держит Антоновы пальцы, и почти шепчет, из-за чего Шастуну приходится наклониться и замедлить шаг, раздражая идущих за ними следом людей: — Это же просто эффект бабочки, именно из-за этого сегодня мы можем быть вместе.       — А мы?.. — Антон почему-то тоже понижает голос до шёпота, хоть это вызывает определённые трудности, пока они идут в потоке людей.       — А мы обсудим это, Антон. Вместе и обсудим, да? — у Арса в глазах опять загораются смешинки, и Шастун может только кивнуть.       То, как сильно он влюблён, почему-то пугает и будоражит его одновременно.       До машины они доходят уже молча, но именно сейчас недосказанность не ощущается: сам по себе план поговорить и определиться, наконец, что между ними происходит, заставляет Антона наконец выдохнуть хоть немного. Он чувствует, что напряжение потихоньку сходит на нет, когда усаживается за руль, поправляет зеркало заднего вида по привычке и оборачивается к Арсению.       — Ну кто платит — тот и музыку заказывает, — Шастун любуется чужой запрокинутой от смеха шеей и не отказывает себе в желании её поцеловать, пока они не пристегнулись и ещё могут относительно спокойно друг до друга дотянуться, бормочет в чужую кожу: — Включишь что-нибудь?       — Обязательно, — Арс вплетает пальцы ему в волосы, и Антон жмурится от удовольствия: он так скучал по этому ощущению. — Такой ты, конечно, серьёзный мужчина за рулём большой тачки, и как тебя можно называть маленьким, м?       — У себя спроси, — Шастун отрывается, поднимает голову, рассматривая чужое лицо, коротко целует в губы. — Потому что тебе первому это пришло в голову.       — Отвратительное упущение со стороны человечества, конечно, — Арс качает головой, изображая недовольство, но глаза его светятся, и Шастуну хочется кричать от счастья, что это всё — из-за него и для него. Хотя бы сейчас.       Загадывать на будущее почему-то страшно, даже на ближайшие пару часов.       Арсений всегда бубнит на него за не самое безопасное вождение в первую очередь для водителя и его пассажиров, но Антон не может отказать себе в возможности покрасоваться: перехватывает руль только одной ладонью, кивает головой в такт музыке, подпевает даже, несмотря на то, что песня едва ли сильно знакомая. На очередном светофоре поворачивает голову на арсеньевский смех и сам расплывается в улыбке в очередной раз за вечер.       — Не люблю стереотипно мыслить, но, если бы не запах, никогда бы не сказал, что ты омега, конечно, — Арс им любуется, и смущение Шастуна затапливает по самую макушку, заставляя отвернуться и уставиться в бампер впереди стоящего седана. — Очень ты нестандартный, мой хороший. Мне нравится.       — Так вышло, — Антон пожимает плечами, трогаясь с места, потому что наконец-то включается зелёный, и малейшая задержка в центре города на светофоре грозит как минимум проклятиями в его адрес. — Всегда хотел чего-то добиться, не потому что я красивая омежка с длинными ногами, а потому что стою чего-то сам по себе. Хотя, если честно, глазки строить тоже умею, — он на секунду поворачивается к пассажирскому сиденью и делает максимально комичное выражение лица, которое можно было бы назвать флиртующим, если бы не его гротескность.       — Это я уже оценил, — Арс смеётся и тычет его пальцем в бок. — Смотри на дорогу, пожалуйста, я еле смирился с тем, что ты не держишь руль двумя руками, как тебе не страшно вообще вести огромную тяжёлую тачку без полной уверенности в том, что ты с ней справишься?       Шастун только пожимает плечами: во-первых, он об этом не думал никогда, во-вторых — уверен, что справится, что бы ни произошло.       С собственной же жизнью как-то справляется.       Кажется, Арс улавливает изменения в его настроении, ориентируясь то ли на запах, то ли на грустное хмыканье, которое Антон никак не комментирует, и до его дома они доезжают молча; хорошо, что ехать недалеко и молчание не успевает стать напряжённым.       А когда Шастуна перехватывают в объятия, стоит им только зайти в лифт, и коротко, но крепко целуют, печаль-тоска как-то сами по себе рассеиваются: в голове для них не остаётся места.       Несмотря даже на то, что Арсений отрывается от его губ практически сразу, продолжая, тем не менее, крепко обнимать и рассматривать его лицо, заглядывая в глаза, настроение вниз больше не ползёт: Антон точно знает, что между ними всё в порядке, нужно только это проговорить наконец и определить нормальными, человеческими словами.       Арс, кажется, думает сам себе то же самое и утягивает его вглубь квартиры, на стоящий в гостиной диван, стоит им только разуться.       Шастун ему благодарен за выбор места для разговора: спальня слишком сильно за последние полгода стала ассоциироваться с сексом, с лучшим сексом в его жизни, и вряд ли у них обоих получилось бы сосредоточиться; в конце концов, физиологию и условные рефлексы учёные не просто так со всех сторон изучают уже столько лет, и Антон знает точно, что, окажись они в кровати, диалог закончился бы в момент, когда он сам послушно стёк бы Арсу в ноги, не задумываясь о необходимости что-то там решить. На диване они, в основном, чаще просто смотрят фильмы, обнимаясь, и обсуждали какие-то не самые важные вещи, притворяясь, что не видят слона в комнате.       Антон точно знает, что они оба его замечали всё это время, но именно сейчас — тот момент, когда это можно и нужно проговорить.       — Я рад, что могу делать вот так без угрызений совести, наконец-то, — Арсений усаживается, упираясь спиной в угол дивана, и помогает Антону сесть тоже, опираясь на него спиной, а затем коротко прижимается губами к шее, чуть правее метки. — И рад, что вот это — он обводит след Стасовых зубов языком, и Шастун прижимается к нему ближе, — наконец-то скоро может исчезнуть. Если ты не против.       — Нет, не против, — в чужих руках хочется растечься до состояния плохо застывшего желе, но Антон удерживает себя в сознании, потому что начало разговора выходит даже лучше, чем он предполагал, и ему необходимо знать, что же Арс думает ещё. — Я хочу быть с тобой.       — И я, мой хороший, — ладони Арсения укладываются Шастуну на живот, а нос утыкается в плечо. — Ты невероятный, мне так повезло тебя встретить, и я не могу не сказать твоему бывшему мужу спасибо за это. Надо будет ему при встрече сказать обязательно.       — Куда ты денешься, — Антон смеётся, коротко выдыхая, когда Арс снова касается его плеча губами через тонкую рубашку, и уточняет: — То есть мы, ну, встречаемся?       Арсений смеётся ему в плечо, и это, пожалуй, единственное, из-за чего Шастун не смущается окончательно.       — Если ты хочешь называть это так, то давай, потому что «Мы в отношениях», кажется, звучит ещё глупее, — он поворачивает Антоново лицо за подбородок к себе и целует уже глубже и продолжительнее, чем совсем недавно.       В этот момент, кажется, ничего не меняется, но происходящее между ними наконец-то ощущается для Антона более реальным, таким, словно их чувства друг к другу можно пощупать.       А он всегда был тактильным, ему всегда надо было касаться больше, чем кому-либо другому, и теперь он может себе в этом не отказывать; осознание, что до этого разговора Шастун старался Арса касаться как можно реже и только с его же разрешения, брезжит где-то на границе понимания, и Антон обещает себе отрефлексировать его позже. Вместо кажущихся сейчас нелепыми размышлений он снова притирается к Арсению ближе, укладывает ладони поверх лежащих на его животе рук, сплетает пальцы. Молчит.       Тишина не кажется тяжёлой и не является абсолютной: за окнами кто-то паркуется во дворе, в трубах еле слышно шумит вода, и вот эта нормальность, переплетающаяся с определённостью и теплотой их с Арсением — страшное дело — отношений, заставляет расслабиться окончательно.       Из головы, кажется, вылетают даже последние мысли, пока они так сидят.       Сколько проходит времени, Антон тоже не замечает, но, когда начинает залипать, роняя голову, Арсений выпутывает одну из своих ладоней из замка и сжимает Антоново плечо:       — Маленький, не засыпай, тебе же ещё ехать.       Шастун трясёт головой и щурится, улыбаясь: конечно, ему никуда не хочется, но дети действительно его ждут, а Арсений, кажется, никуда от него не убежит.       Удивительно, как спокойно всё происходящее Антоном воспринимается, несмотря на совершенно нестандартный исход его жизненной ситуации и повороты сюжетных линий, и где-то в глубине сознания брезжит мысль, что всё не может быть так просто, но он её заталкивает подальше за ненадобностью, надеясь, что никогда она не всплывёт.       Такие вещи можно загадывать как новогодние желания, чтобы они сбывались, но надежда не загнаться из-за лишних мыслей покидает Шастуна, как только он садится в машину.       Повода расстроиться глупее нельзя и придумать, но он накручивает себя в момент, как только понимает, что Арсений не стал его провожать до парковки и поцеловал на пороге собственной квартиры; не то чтобы они и раньше практиковали подобные прощания на виду у всех соседей, но именно сегодня такое развитие событий кажется Шастуну логичным и правильным, и он впадает в тоску по неоправданным ожиданиям, нажимая в телефоне на приложение навигатора.       Давно испытанный способ справляться с такими ситуациями — разговор с самим собой с позиции взрослого, который объясняет внутреннему ребёнку, что его переживания обусловлены только страхом одиночества и всё на самом деле в порядке, — не работает: Антон только глубже закапывается в свои переживания, чувствует, как маленький омега, которому, как и многим в его поколении, когда-то не хватило тепла родителей, выпускает колючки и превращается во вредного, обиженного на весь мир подростка, способного только хлопать дверьми и реагировать на внешние раздражители шипением. Ему хочется одновременно закатить истерику и закутаться в Арсовы объятия, зная, что это его успокоит, но зрелая часть его личности всё так же спокойно раскладывает ситуацию на составляющие и настаивает на поездке домой, к детям, няне и бытовым нерешённым делам. В конце концов, ко сну — завтра Антону на работу.       Подкатывающую к горлу истерику и обиду удаётся усмирить уже возле дома, когда Шастун заходит в парадную и натягивает на лицо улыбку: Алиса наверняка сейчас повиснет на нём, спрашивая, как у папы дела, а Марку в принципе, как и всем малышам, важно, чтобы он был в хорошем настроении, потому что отцовское состояние сильно влияет на него, — и Антон рад, что может успокоиться хотя бы так.       Обещанное сообщение о том, что доехал, он отправляет только спустя час после возвращения в квартиру, оправдывая себя тем, что был занят общением с детьми, но на самом деле понимая, что хотел заставить Арсения поволноваться.       Арс отвечает тёплым «Хорошо, доброй ночи, маленький», и Антона это должно было бы успокоить, утихомирить непонятно откуда взявшуюся потребность приклеиться к альфе и ходить везде вместе, периодически расцепляя объятия ради походов в туалет и душ, потому что двум почти двухметровым людям под ним неудобно, но вместо этого Шастун цепляется за отсутствие хоть какого-то волнения и переживания со стороны Арсения. Негативные эмоции начинают скатываться в валун.       Антон забывается сном, продолжая пытаться успокоить собственное разбушевавшееся подсознание, предварительно проверив дату ближайшего приема у психотерапевта — и попутно пожалев, что решил перейти на поддерживающий формат терапии с периодичностью встреч раз в месяц.       Уже утром он думает, что ему ничего, на самом-то деле, не мешает связаться с Павлом и встретиться в любой другой свободный вечер, но почему-то именно с этой ситуацией ему хочется сначала разобраться самостоятельно, попытаться обдумать её и, возможно, проговорить с Арсением, потому что обсуждать отношения не с партнёром он уже пробовал — и это привело к разводу.       Шастуну и смешно, и грустно, что он практически видит момент их с Арсом расставания, едва они начали «нормальные» отношения.       Он правда пытается об этом всём думать, встраивая отношения с Арсением в свою повседневную жизнь: первые же две недели становятся совсем не медовым месяцем и мало похожи даже на романтизированный конфетно-букетный период; они общаются в основном в мессенджерах, не успевают созваниваться, потому что у Арсения — новая съёмочная площадка и монтаж оборудования, а у Антона — заказчики уровнем выше, чем когда-либо до этого, а ещё попытки проводить время с детьми и быть для них хорошим отцом, внимательным, любящим и заботливым. На встречи с Арсом остаётся буквально два вечера, и времени и желания на серьёзные разговоры не находится: хочется быть ближе, хочется чувствовать прикосновения, а поговорят они как-нибудь потом. Полгода же до этого как-то без разговоров жили.       Успокаивает эта мысль плохо, но Шастун старается держать себя в руках и не закатывать скандалы из-за необоснованной ревности, кажущегося недостаточным количества внимания и собственной усталости от происходящего как в их отношениях, так и в его собственной жизни.       Он видит, что Арсений замечает всё его напряжение, и знает, что тот никогда к нему с лишними вопросами не полезет: это было понятно ещё при первой их встрече, когда Арс чётким и понятным «Дело ваше» обозначил, что клещами ничего тащить из собеседника никогда не будет. С одной стороны, Антон ему за это благодарен: в конце концов, он и сам не понимает, что в действительности с ним происходит и почему все эти нелепые мысли настолько бесконтрольно появляются в его голове, заставляя буквально сходить с ума, а с другой — иногда хочется Арса схватить за грудки и орать ему в лицо, как сильно Антону вот этих самых щипцов и допроса с пристрастием не хватает.       Даром что Арсений сто тысяч раз, кажется, объяснял ему про границы и необходимость уважать личное пространство друг друга; Антон его понимал и продолжает понимать, но рассказывать о проблемах, сомнениях и страхах его никогда не учили, а доверять психотерапевту за деньги и близкому человеку бесплатно — совершенно разные вещи.       На исходе третьей недели, чувствуя, что крыша съезжает окончательно и он скоро начнёт срываться на детей и звонящего с завидной регулярностью Стаса, всего лишь интересующегося, как у них дела и не нужна ли его истинному, хоть и не любимому уже омеге помощь, Шастун всё-таки дотягивает до приёма у Павла.       Но почему-то уже на пороге кабинета, в котором Антон обычно делится переживаниями и об отношениях с бывшим мужем, и о трудностях развода и обустройства собственной жизни наедине с двумя маленькими детьми, и о грызущей его совести из-за того, что дети оказались всё равно брошены на няню, пока он сам старается развивать бизнес, самореализовываться и выстраивать новые отношения, страх показаться безнадёжно глупым разрастается сильнее обычного. Антон только тараторит про сложности на работе и рассказывает, как хорошо они сейчас общаются со Стасом. На все осторожные вопросы психотерапевта о новых отношениях он лишь коротко отвечает, что всё хорошо, заталкивает сомнения и переживания поглубже, невесело про себя шутит про моральный фистинг и прощается до следующей встречи, ещё через месяц.       Безрадостная мысль, что даже за деньги доверять у него не получается, бьёт под дых, но раскрутить ее нет ни сил, ни времени: нужно ехать к Арсению, который его уже, наверное, заждался.       Заблокированный экран айфона отсвечивает кучей уведомлений, и Антон закатывает глаза скорее по привычке, чем из недовольства: он знал, на что шёл, когда только задумывал собственное рекламное агентство, в итоге разросшееся из небольшой команды в пять человек до вполне себе приличного бизнеса с жёсткой структурой и чётким распределением обязанностей. Но как бы Шастун ни был хорош в делегировании, часть задач приходилось выполнять самостоятельно, и иногда — вечером в пятницу.       Разгребать переписки он садится уже в салоне машины, чтобы не стесать себе кончик носа, задумавшись и упав по пути к парковке. Антон знает, что не дать себе отрефлексировать встречу с психологом, — идея так себе, особенно такую, как сегодня, но от очередного особенно важного заказчика за последний час прилетели правки, которые его креативщики уже отработали, и теперь их нужно согласовать.       Антон вчитывается в концепцию, смахивая не глядя приходящие сообщения, и старается не нагнетать, что в завале прилетающей информации закреплённый диалог с Арсением не горит ни одним непрочитанным.       В конце концов, они же оба взрослые люди.       Закончив изучение документа, Шастун печатает в рабочий чат короткое «Одобряю», ещё раз пролистывает список имеющихся переписок на предмет требующих особого внимания и сворачивает мессенджер: он вообще-то уже нехило так опаздывает.       Несмотря на это, Арс не звонит и не пишет, хотя Антона нельзя назвать необязательным или вечно задерживающимся; ситуация на самом деле для них нестандартная, и Шастун, как правило, старается предупреждать даже о мелких опозданиях, но сегодня не делает этого из вредности.       Ему хочется, чтобы Арсений поволновался.       Эта мысль формулируется вместе с обиженным «Так ему, вообще-то, и надо», и первым порывом для Антона становится желание развернуться и поехать в противоположную сторону: развалиться в собственной кровати в одиночестве, глядя в потолок и проглатывая слёзы, — но он коротко трясёт головой и бросает взгляд на экран телефона: до Арсового дома ехать остаётся семь минут.       Уже паркуясь, Шастун цепляется за мысль, что, наверное, раз Арсений не стремится к развитию отношений, не пытается выкроить побольше свободного времени, даже не предлагает съехаться, то ему это всё и не нужно. Он крутит её в голове в лифте, рассматривая собственное отражение, пытается найти хоть одно подтверждение собственным сомнениям или, наоборот, их развеять, но получается только обиженно дуться на недостаток внимания и близости от любимого человека.       Бросая взгляд на зеркало в лифте перед тем, как из него выйти, Антон замечает собственную надутую нижнюю губу, и это его веселит и немного расслабляет: тридцать лет, а ведёт себя как ребёнок.       Хочется не допустить того, чтобы Арс его настроение заметил, в конце концов, это же только Антонова проблема, но тот уже шагает через порог в парадную, раскрывая объятия.       — Всё в порядке? — Арсений коротко целует его в сжатые губы и отстраняется, рассматривая. — Ты не предупредил, что задержишься, я успел разволноваться.       — Да, вышел от Паши и пришлось разгребать работу, чтобы в понедельник не ошалеть, — шагать в обнимку, тем более спиной, не очень удобно, но Арсений отрываться не планирует, только разворачивает их обоих и помогает зайти в квартиру без травм. — Забыл отписаться, а ты сам не спросил, ну и я…       — И ты подумал, что мне это не нужно, конечно же, — Антон получает костяшкой согнутого пальца по лбу; это не больно, но по-детски обидно, и он супится, хоть и понимает, насколько это глупо. — Да ведь?       — Подумал, что ты, возможно, тоже занят, и решил не отвлекать, — Шастун наконец выпутывается из объятий, чтобы разуться и ответить, не глядя в глаза, потому что, ну, стыдно, на самом-то деле, он и сам понимает, что это бред.       — Мой хороший, тебе нужен папочка, который будет тебя контролировать, или партнёр, с которым вы сможете быть на равных? — Арсений, судя по интонации, улыбается и, скорее всего, не задумывается о серьёзности разговора, но Антон в этот момент чётко улавливает, что вот именно на этот вопрос он себе ответить и не может. — Потому что я-то готов на обе роли претендовать, ты же знаешь.       Усмешка на губах Арса бесит, но ответить недовольством не получается: слишком, на самом деле, точно сформулирована проблема, которую Антон сам в себе нащупать не мог. Он в очередной раз удивляется тому, как хорошо его Арсений понимает, и сворачивает разговор в нейтральное:       — Сейчас мне нужен кто-то, с кем можно разделить ужин. Знаешь таких людей, может быть?       Ответом ему служит короткий кивок и улыбка, Арсений перехватывает его запястье, и это неожиданно заземляет. Антон за это ощущение цепляется, пытается анализировать, но уставший мозг не даёт погрузиться в размышления, а присутствие Арса рядом и буквально условный рефлекс возбуждаться наедине с ним — тем более.       — Антон, я всё чувствую, — смешок стоящего спиной Арсения, который делает вид, что сервирует стол, заставляет встряхнуться и сесть ровнее. — Ешь, пожалуйста, наверняка опять забыл же днём.       В его голосе нет упрёка или бесконечного родительского, а потом Стасового «Ну какой ты нелепый, что б ты без меня делал», зато нежность переливается через край и затапливает с головой.       Антон только кивает — слов не находится.       Потихоньку его отпускает: Арсений смеётся над его историями последней недели, как и обычно, сам что-то говорит про сериал, над которым его команда сейчас работает, смотрит тепло и мягко. Всё происходящее так похоже на обычный семейный вечер, что хочется в этом моменте замереть и так и остаться, в тепле, заботе и разговорах ни о чём и обо всём, что Антон не удерживается.       — Слушай, я, — он тушуется, формулируя вопрос в голове, но остановиться себе уже не позволяет, — может, я… проведём вместе выходные?       Арсений, кажется, на секунду замирает, поднимает голову, рассматривает его, вглядываясь в выражение лица, и Антон не даёт себе засомневаться или, не дай бог, передумать: смотрит в ответ уверенно и всё-таки не очень смело улыбается.       — Да, конечно, мой хороший.       Вслед за лёгким кивком Арса волнение ненадолго Антона покидает.       Он кивает сам несколько раз, хватается за телефон, чтобы написать Стасу и попросить остаться с детьми до вечера воскресенья; тот сразу отвечает, мол, да, конечно, отдохни, дорогой, я рад побыть с мелкими, будем ждать тебя, пока.       Антон убирает телефон, отправив бывшему мужу эмодзи с поднятым вверх пальцем, и, ощущая на себе внимательный взгляд, поднимает голову.       — Поговорим? — Арс не настаивает, как и обычно, мягко интересуется, предлагает, и это непривычно и странно до сих пор, вызывает в глубине души какие-то странные чувства и немного пугает: нужно прям выбирать? самому?       — Потом, — о том, что это «потом» может не случиться в ближайшее время, Антон предпочитает умолчать. — Соскучился.       Он мог бы этого и не говорить, но Арсений всегда настаивает на вербальном подтверждении всех желаний и ощущений, мотивируя это тем, что «никто не обязан читать чужие мысли, милый, мы же взрослые люди». Шастуну к этому привыкнуть всё ещё тяжело: всё-таки в его жизни были только одни отношения романтического характера, и те — с истинным. Фактически, они на том во многом и погорели: надеясь, что будут угадывать друг друга и понимать с полуслова благодаря связи, не учились слышать, слушать и говорить.       Иногда Антон пугается тому, сколько нелепых ошибок они со Стасом совершали, будучи — по задумке природы — связанными на всю жизнь.       Как хорошо, что люди эволюционируют не только физически, но и морально, и все эти истории про истинность и предначертанную любовь давно уже не являются чем-то незыблемым.       Потому что иначе сейчас Антон не был бы там, где есть.       Он идёт за Арсом следом, цепляясь за длинные пальцы своими, с несколькими привычными уже серебряными кольцами: после того, как снял обручальное, руки казались голыми, а остановиться не получилось, теперь таскает минимум пять, иногда завешивая руки полностью. Арсений гладит его большой палец своим, и этот жест в Антоне будит мальчишку-подростка, который пропустил такой важный этап первой влюблённости.       Забавно, что проживать момент эмоционального созревания он начинает практически вместе со своей старшей дочерью.       Всё привычно и изучено за долгие месяцы: Арсений не торопится, следит за его состоянием и реакциями, не даёт закрывать глаза и всё ещё оставляет следы, много, хоть и не прикасается к метке. Антону очень хочется попросить всё-таки что-то с этим уже сделать, сомкнуть зубы на его шее, но слова не складываются, да и думать в какой-то момент об этом уже не получается: его нежат, гладят и целуют везде, где только можно. При том, что заниматься сексом — или любовью, Антон не знает, какая формулировка ему нравится больше, — в большинстве случаев больше хочет Шастун, Арс всегда забирает инициативу и лидерство, и в этот раз всё происходит точно так же. Он сам Антона раздевает, сам решает, какой долгой должна быть прелюдия, сам растягивает, сам целует, интересуясь, всё ли в порядке и всё ли Антону нравится.       Так было в первый их раз в клубе — так остаётся до сих пор.       Антону не на что жаловаться: Арсений его тело давно знает наизусть, верно считывает каждую реакцию и настаивает на разговорах в постели, часто даже без примеси дёрти-толка; они обсуждают всё и всегда, и до, и после, и часто во время, и удовольствие физическое все получают на максимально возможном уровне.       Но почему-то именно сейчас где-то на границе сознания Антон ловит ощущение неправильности: всё как обычно, но не так, как должно происходить. Что-то мешает расслабиться окончательно, несмотря на то, что тело реагирует на происходящее так, как и обычно; он стонет почти на каждый толчок внутри, сжимается периодически, не сдерживаясь, впивается пальцами Арсу в плечи, стараясь прижаться ближе. И даже кончает чуть раньше Арсения, но почему-то эмоционального удовлетворения не получает.       Когда Арс выходит из него и додрачивает себе, кончая в собственную руку, Антон чувствует себя то ли использованным, то ли просто пустым.       Ему хочется свернуться в клубок, спрятаться в одеяле и никогда не вылезать из этого импровизированного домика, превратившись в улитку и закрывшись от всего мира, но он вымученно и устало улыбается, задерживает взгляд на Арсовых губах и слышит:       — Мой хороший, что не так?       Спрятаться в этот момент хочется ещё сильнее, но Антона иррационально прорывает: он усаживается на кровати, прижимает колени к груди и укладывает на них подбородок, смотрит исподлобья, как Арс вытирает руки влажными салфетками, и садится перед ним, голый, открытый, потерянный. Шастун чувствует, как изнутри рвутся слова и — удивительно — слёзы, утирает лицо ладонью и старается не думать, что он весь в сперме и своём и Арсовом поту.       — Мне кажется, что это всё неправильно, — начать оказывается легче, чем сформулировать объяснения, и он запинается, рассматривает узор на постельном белье, чувствует чужое напряжение, даже не ощущая запаха. — Или развивается неправильно. Или что вообще у нас ничего не получается. Понимаешь?       Арсений, кажется, мотает головой, но Антон на него не смотрит, только чувствует колебания горячего воздуха и слишком шумное его дыхание, взволнованное, переживающее.       — Что ты имеешь в виду?       Тон обеспокоенный, и Антону стыдно, что он не может сразу просто объяснить, что чувствует: что ему одиноко и страшно, но эти ощущения не оправданы, не обоснованы и не правдивы. Что ему хочется больше и ближе. Что у него не получается верить в Арсову любовь и нежность, если он долго её не может «потрогать»: ощутить прикосновение холодной ладони, прижаться носом к макушке, почувствовать, как его коротко целуют в плечо.       Ему не хватает. И неизвестно, будет ли хватать.       Вместо всего этого кома эмоций Антон только вздыхает, снова трёт лицо ладонью и выдаёт короткое:       — Я не верю, что у нас получится.       В голове объяснения складываются во вполне логичную схему: они мало времени проводят вместе, у Антона — дети от предыдущего брака и куча нерешённых проблем, у Арсения — слишком любимая им работа и отсутствие привычки занимать всё свободное время другим человеком. А Шастун не может просить внимания — не умеет, не привык. Никогда в этом навыке не нуждался.       — Нет, Антон, так не пойдёт, — Арс не злится, не повышает голос, но почему-то складывается ощущение, что отчитывает и сейчас накажет, и иррационально становится понятнее, как себя вести: нужно просто слушаться. — Ты хочешь расстаться? Почему сейчас?       — Да не хочу я расставаться! — получается громче, чем хотелось бы, и дальше Антон говорит уже тише: — Это сложно, Арс, правда. Я хочу быть с тобой, но как будто страшно, что ничего не выйдет, и потом будет очень больно. У нас же сейчас не получается: мы видимся раз в неделю, ты не пытаешься меня пометить, хотя называешь «своим», я даже не знаю, как ты пахнешь. Понимаешь?       — Понимаю, — Арсений протягивает ладонь, и Антон цепляется за него снова, немного успокаиваясь. — Я… Прости, давно не встречался ни с кем и просто забыл, что некоторые вещи зависят не только от меня. Но я пытаюсь. Дашь мне время?       — Сколько? — Шастун закатывает глаза, но не выдёргивает руку, несмотря на огромное желание это сделать и психануть посильнее. — Мы так или иначе встречаемся уже полгода, а похоже это всё на секс без обязательств. Я так не хочу.       — Я понимаю, мой хороший. Мне надо подумать об этом, ладно?       Антон вглядывается в его лицо и кивает: кажется, не ему одному здесь чего-то недостаёт.       Хочется подлезть Арсу под руку и свернуться калачиком, чтобы по привычке ощутить себя защищённым, слабым, тем, за кого все проблемы решат, как это происходит рядом с Арсением постоянно. Но именно сейчас тот выглядит таким потерянным, даже почти напуганным, что Антон делает что-то для себя непривычное и в целом с трудом укладывающееся в их социальные роли и видовые особенности: он притягивает Арса к себе, ложится сам и укладывает Арсову голову себе на грудь, обнимая одной рукой за плечо.       — Прости, что я не поделился сразу, — он говорит это в чужую макушку, касаясь губами, и кажется, что так — тоже правильно, тоже нормально, тоже имеет право на существование, кто бы мог подумать. — Никак не могу привыкнуть, что ты готов меня слышать.       — Прости, что не всегда готов говорить, — Арсений ловит его свободную руку, переплетает пальцы и гладит большим тыльную сторону ладони. — Я дурак, наверное, но мне тоже страшно.       Шастун кивает и снова зарывается носом в волосы; немного жалеет, что вот так они никогда раньше не были: на равных, без чьих-то — Арсовых — стремлений быть сильнее.       Ему даже плевать, что засыпают они в итоге потные и грязные, и кожу наутро стягивает засохшей спермой, которая отваливается на простыни хлопьями.       Все неприятные ощущения компенсируются тем, как выглядит Арсений, когда позволяет себе остаться во вчерашнем моменте собственной слабости: он лежит боком к Антону, закинув на него одну ногу, смотрит внимательно, улыбается. Во сне они, естественно, из объятий расцепились и лежат каждый на своей подушке, впервые вот так — проснувшись в одной кровати.       Вчерашний вредный червяк сомнения пытается поднять голову, но в ужасе прячется, когда чувствует — наконец-то — чужой запах.       — Ты пахнешь как желание, чистое животное желание, — Антон улыбается сам, вдыхая глубже, и даже не пытается распознавать все ноты, которые перемешиваются в древесно-мускусный аромат, возвращает Арсению сказанное при первой встрече признание той же песней. — Мне нравится. Не пил таблетки?       — На самом деле, уже пару дней не, надоело, но я рад, что ты почувствовал запах сейчас, — Арс двигается ближе, притягивает голову Антона к себе ближе, обхватывая ладонью шею. — Нам этот факт пригодится, думаю.       — Только после завтрака и душа, а то у меня перхоть на животе, — Шастун любуется сморщенным от смеха лицом, коротко целует в кончик носа. — Я сейчас, а пока будем есть, — расскажешь, что придумал, ладно?       Он дожидается кивка и скидывает с себя Арсову ногу, сжимая бедро, и даже этот момент собственной инициативы кажется непозволительно интимным: он может делать что-то для Арсения и с ним, не боясь чужой негативной реакции, зная, что о недовольстве он обязательно узнает — словами, честно и сразу.       По крайней мере, сейчас, находясь рядом, в одной квартире, только что встав с Арсовой постели и принюхиваясь к ещё незнакомому, но кружащему голову запаху, Антон чувствует себя намного увереннее, чем вчера.       Может быть, потому что он наконец-то чувствует Арсения так, как тот чувствовал его самого все эти месяцы, а может быть — потому что за вчерашние вечер и ночь многое, по ощущениям, изменилось.       Утренний душ воспринимается чем-то почти домашним: в этой ванной уже давно стоят все необходимые ему шампуни, кондиционеры для волос, маски и пенки для лица, которые Арсений вместе с ним покупал в Золотом Яблоке, потому что «мой хороший, хочу, чтобы тебе было комфортно». Но только сейчас Антон понимает, что и у самого Арса есть не только стереотипно альфий гель для душа 8 в 1 и для головы, и для тела.       Как многого он не замечал.       Например, что Арсений, на самом деле, может быть не только бесконечно сильным, уверенным в себе и главным во всём.       Удивительно.       Это знание именно сейчас почему-то кажется таким очевидным, чем-то, что Антон должен был понять уже давно, практически сразу, но то ли замечать не хотел под самым носом, то ли просто отказывался верить, что такое возможно. И ему одновременно стыдно за собственную тупость и узколобость и радостно — потому что они могут быть даже больше, чем просто альфа и омега, каждый из которых будет всю жизнь играть предначертанные социальные роли что в обществе, что в отношениях. Шастун вспоминает бесконечное Арсово «никто не стол», которое тот говорил в особенно тяжёлые для Антона дни, намекая, что каждый может ошибиться или не справиться, и только сейчас в полной мере осознаёт это самое «никто». Никто, даже самый сильный альфа в мире, не может быть таковым всегда.       Антон, кажется, стирая с лица остатки пены для бритья, убирает и собственные устаревшие суждения о ролях партнёров в отношениях.       Возможно, именно поэтому он позволяет себе подойти и обнять Арсения со спины, пока тот заканчивает с приготовлением завтрака, впервые за долгие месяцы.       — Привет, — Арс выпутывается из объятий, коротко целует в щёку и уходит из кухни широким шагом, бросая из-за спины: — Это последняя партия, их надо перевернуть и потом снять, я скоро!       Оладьи в сковородке выглядят лучше, чем когда-либо получились бы у Антона, и он снова удивляется, как о многом он даже не догадывался, считая, что у них с Арсением «отношения».       Наверное, неправильно относиться к происходившему между ними до сегодняшнего утра так снисходительно, но иначе почему-то не получается: Антон почти ругает себя, потому что был так зациклен на собственных страхах и тревогах, не замечая очевидных вещей. Например, сейчас он вспоминает, что Арс любит готовить и не раз об этом рассказывал, но никогда не пытался позвать к себе на ужин — оказавшись дома, они, как правило, на еду время не тратили. Или что на самом деле работа выматывает его до предела, заставляя и общаться с людьми, и следить за исправностью техники, иногда задерживаясь до невероятных каких-то пяти-шести утра на съёмочной площадке. Антон знает каждый такой факт, может перечислить даже дни, когда это происходило, но не потому что разговаривал с Арсением и поддерживал, оставаясь рядом, на расстоянии звонка или сообщения, а потому что дулся, что время уделяют не ему.       Как это всё было глупо.       Но загнаться и выругать себя последними словами Шастун не успевает: Арсений возвращается, прижимается голым торсом к его спине, оставляет мокрые следы ладоней на давно привезённой в эту квартиру домашней футболке, которая пригодилась только сейчас, и ведёт носом по загривку.       Их запахи перемешиваются во что-то не очень стандартное, но Антону нравится.       Как будто мороженое запивают виски.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, но после завтрака, ладно? Иначе я съем тебя.       Отвечать шуткой даже на такой нелепый флирт Антону не хочется, поэтому он только разворачивается в чужих руках, прижимается губами к губам, не пытаясь превращать короткий чмок в нормальный поцелуй, и кивает.       Говорить что-то желания не возникает: и так хорошо.       Может быть, потому что он уже говорил: много и бессмысленно, не особенно Арсению открываясь, делясь чем-то, что, фактически, можно было бы не рассказывать, забивая эфир. Но почему-то эти мелочи казались такими важными, практически необходимыми, при этом оставаясь бесконечно пустыми и не рассказывающими о нем ничего нового. А что у Шастуна проблемы с доверием и умением разговаривать словами через рот, Арсений и так понял сразу.       Учуял в нотках страха или просто считал все эмоции с лица при первой встрече — не так уж и важно.       Семейных завтраков в жизни Антона было много, особенно в последние годы, но вот таких он почти уже и не помнит: чтобы смеяться над вымазанным в сгущёнке носом любимого человека, аккуратно стирая след большим пальцем и облизывая его, чтобы сёрбать горячим кофе, стараясь целенаправленно немного побесить, чтобы в какой-то момент залипнуть на том, какой Арсений красивый и как смотрит в ответ — открыто, нежно, не стараясь что-то спрятать или от Антона укрыть, потому что «ну зачем тебе мои проблемы». И не потому что этих самых проблем нет — а потому что с ними можно разобраться в том числе и вдвоём.       Кажется, Антон впервые чувствует себя действительно наравне — с ним готовы поделиться чем угодно, готовы открыть все карты, готовы просто быть рядом, без токсичного в первую очередь по отношению к тому, кто это говорит, «Я справлюсь, ты занимайся домом, детьми и своей работой». Удивительно.       — Антон, — Арсений тянет его за запястье, привлекая внимание, и Шастун понимает, что задумался и выпал из утренней беззаботности, — ты тут?       — Ага, залип. Немного.       — На чём? Или, может быть, на ком?       Антон готов поклясться, что подобных флиртующих ноток никогда в голосе Арса не слышал, и ему нравится, как это внезапное заигрывание совсем не в стиле грозного, большого и сильного альфы от него звучит.       — На тебе, конечно, — хочется обнимать Арсения, прижимаясь всем телом, и Антон себе в этом не отказывает: встаёт, сам перехватывая чужие пальцы и переплетая со своими, тянет Арса за руку, помогает встать, притягивает к себе. — Никогда тебе не говорил, кажется, но ты такой красивый, я сейчас правда засмотрелся.       — Спасибо, — Арсений поднимает голову, и в этот момент вообще не выглядит тем человеком, которого Антон привык рядом с собой видеть: он неожиданно хрупкий, мягкий, совершенно разнеженный и такой в этом всём гармоничный, что перехватывает дыхание. — Мне приятно, когда ты так говоришь.       — Буду говорить чаще, — Шастун снова коротко целует его, переходит касаниями губ на щёки, скулы, чмокает в кончик носа. — Никогда не думал, что ты можешь быть таким.       — Ох, — чужой вздох заставляет вздрогнуть, и Антон отрывается, вглядываясь в Арсово лицо, замечает отблеск тревоги во взгляде и принюхивается: Арсений правда волнуется, хоть и старается не показывать этого. — Я вот об этом и хотел поговорить.       Атмосфера меняется практически неуловимо, но ощущается это в воздухе всё равно: обоняние реагирует на малейшие изменения запахов, и Антон начинает волноваться тоже. Чуть спокойнее становится, когда Арсений шагает к спальне и тянет за собой, не выпуская ладонь из хватки и даже не пытаясь это сделать, Антонова потребность в прикосновениях оказывается в этой ситуации максимально полезной, и он заземляется, пока гладит большим пальцем тыльную сторону Арсовой ладони. Они усаживаются на кровать друг напротив друга так: Арсений подгибает под себя одну ногу, и Шастун копирует его позу, но прикосновение всё не заканчивается, и сознание окончательно приходит в состояние покоя.       Даже тяжело вздыхающий Арс не заставляет сформировавшееся вдруг убеждение, что всё будет хорошо, всколыхнуться и пропасть.       — Думал полночи об этом, аж просыпался, представляешь? — Арсений смотрит на их переплетённые пальцы и цепляется свободной ладонью за собственное колено, и Антон никогда не видел его таким сомневающимся и взволнованным, но почему-то это не отталкивает, как должно, потому что так задумано природой; иррационально хочется сейчас Арса прижать к себе, уложить подбородок ему на макушку и дать выплакаться. Антон понятия не имеет, откуда в нём это. — Сложно очень, всю жизнь старался это прятать и скрывать, но глупо, наверное, пытаться быть кем-то другим, когда хочешь нормальных отношений с любимым человеком, да?       Он поднимает взгляд, улыбается, и Антон не удерживается: подбирается ближе, обнимает Арсения за плечи, и сидеть так неудобно, потому что в таком положении спина затечёт через пять минут, и они падают на подушки, и — как странно — Арс сразу немного скатывается ниже, кладёт голову Антону на грудь.       — Так проще, кстати, спасибо, — в его голосе звучит усмешка, но тон меняется снова на взволнованный, тревожный, хоть Арсений и пытается, кажется, держаться в рамках предписанной эволюцией роли и не дрожать хотя бы интонационно. — Всегда боялся чужой реакции на собственную слабость, и, ну, я знаю, что ты не осуждаешь и не осудишь, вижу, но… Волнуюсь пиздец.       — Так сильно, что даже материшься, — Антон улыбается и перекладывает ладонь с Арсова плеча ему же на макушку, ерошит волосы. — Я с тобой, ну, чего ты.       — В этом и сложность, Антон, — Арсений вскидывается, судя по запаху, начинает злиться даже, и Шастуну инстинктивно хочется сжаться и спрятаться, закончить этот разговор и никогда к нему не возвращаться, но он усилием воли заставляет себя продолжать смотреть Арсу в глаза и вплетаться пальцами в волосы. — Что ты со мной ровно до тех пор, пока я веду себя как положено альфе, пока я сильный, пока мои проблемы не озвучиваются. Пока я не становлюсь собой. Понимаешь?       Антон, если честно, не понимает: как Арсений, который всегда сам старался расспросить все детали о том, как у Шастуна дела, который всегда был рядом и поддерживал, который буквально каждую минуту их совместного времяпрепровождения был для Антона, может сейчас говорить, что всё это время был не собой. Получается, они совсем и не знакомы? А в кого он тогда влюблён?       — Не понимаю, — наверное, тут лучше ответить честно. — А кем ты всё это время был?       — Ну, альфой? — Арс укладывается обратно к нему на грудь, кладёт раскрытую ладонь на живот поверх футболки и, судя по запаху, успокаивается; Антон так рад, что может это чувствовать всеми способами. — Знаешь, все эти приколы, что альфа все проблемы должен решать сам, что альфы не плачут, что я весь такой из себя скала и спасу принцессу от дракона.       — Так вы все так и делаете всегда, — Антон недоумённо кривит лицо, медленно гладит Арсения по плечу через рукав футболки. — Хрен чего от вас добьёшься когда-нибудь, ну.       — Вот, понимаешь, — тяжёлый вздох, кажется, вырывается против воли. — Я не хочу так, никогда не хотел. А все, буквально все омеги, с которыми я начинал отношения и пытался делиться чем-то, рассказывать элементарно про работу и то, как заёбываюсь, либо не слушали, либо говорили, что я ною. И что альфа я хуёвый. Теперь тяжело выбираться из этого.       — Но ты же рассказываешь и про работу, и про усталость, и про проблемы. Мы из-за этого сколько не виделись нормально.       — Одно дело — рассказать, и совсем другое — попросить, чтобы тебя… — Арс поднимает голову, смотрит внимательно, в голове явно подбирая правильное слово, — пожалели? Не совсем точно, но вот этот момент, когда тебя гладят по голове и говорят, что ты молодец, а все пидорасы, он иногда так необходим. И мне хочется к тебе с этим приходить, но это же слабость, это я плохой альфа, неправильный.       — Хуета это, — Шастун только смеётся и расслабляется окончательно, успокаивается, сжимает Арсово плечо, чмокая в нос. — Ты же знаешь, что люди по-разному проявляют любовь и принимают? И что это не зависит от первичного или вторичного пола примерно, ну, никак?       — И в кого ты такой умный только мне достался, — Арс улыбается во весь рот и подтягивается по кровати выше, целует, забирается на Антона сверху. — Я подумаю об этом, мой хороший, правда. Но спасибо, что выслушал.       Арсений часто бывает сверху, когда они трахаются или просто лежат, но сегодня всё ощущается по-другому: он практически распластывается на Антоне, прижимает своим телом к кровати, и дышать из-за этого тяжело, но — именно так сейчас нужно. Причём не только Арсу — ему-то точно, почти необходимо, судя по его словам, оказаться в той позиции, в которой он ещё с Антоном не бывал. Для Шастуна же это чувствуется чем-то совсем незнакомым, но удивительно органичным и нужным. Он гладит Арсения по спине раскрытой ладонью, ловит свободной рукой ладонь Арса, переплетает пальцы; ощущает, как чужое напряжение потихоньку сходит на нет.       Говорить ни о чём больше не хочется, и фоновый шум кажется лишним тоже, поэтому Антон не тянется ни к пульту от телевизора, ни к телефону. В какой-то момент Арс скатывается с него, укладываясь под бок, прижимается всем телом, закидывая ногу на бедро, тычется носом в плечо и дышит глубоко, медленно, Антон улавливает изменение запаха с тревожного на умиротворённый только сейчас и жалеет, что им не дано понимать друг друга с полувздоха.       Молчит.       Слова не кажутся лишними, но правильных не находится всё равно: о том, что им ещё столько всего нужно будет пережить для полного взаимного доверия, о том, что Антон с трудом представляет, как их жизни можно сплести в одну, о том, как сложно ему самому, в действительности, отпускать стереотипы и предрассудки. Кажется, Арс тоже хотел бы всё это проговорить наконец, раз уж они начали о чём-то важном, но вместо этого он трётся носом об Антоново плечо и прикусывает кожу.       — Мне нравятся метки, — Арс говорит это задумчиво, спустя какое-то время молчаливого ленивого поглаживания шастуновского живота. — Дурацкая штука, да, что я кусаю тебя, но не говорю, что мне бы хотелось, чтобы ты меня кусал тоже?       — Немного, — Антон усмехается и прижимает его за плечо ближе к себе. — Я никогда даже засосы не оставлял ни на ком, ну, знаешь, не омежье это дело. Да и на мне особо их никто не ставил. До тебя.       — Как ты ловко словом «никто» обозначаешь бывшего мужа, — смешок Арсения короткий и спокойный совершенно. — Я помню, что у тебя есть дети и что ты не мой истинный, от этого ничего не меняется, ты же понимаешь?       — Да понимаю, — Антон вздыхает, чувствует, как его подбородка касаются Арсовы губы, улыбается. — Всё равно странно чувствую себя, потому что ты знаешь обо мне всё практически, а я о тебе — только про работу.       — Альфьи приколы, милый, — они смеются оба, и Арсений, кажется, снова практически залезает на Антона. — У меня есть одна идея на этот счёт, но мне надо всё обдумать. Я поделюсь. Ладно?       — Куда ты денешься, — Шастун проговаривает это Арсу в макушку и коротко целует, зарываясь в волосы носом. — Мне, наверное, надо чаты просмотреть и детям позвонить, ты не будешь злиться?       — Да с чего бы я должен, — кажется, Арс произошёл от лисиц, а не от каких-то других животных, как все остальные люди, иначе объяснить его фырчание у Антона не получается. — Давай поработаем и потом приготовим что-нибудь, м?       Он скатывается и с Антона, и с кровати, уходит в гостиную — там ноутбук и более-менее удобное рабочее место, Шастун уже с ним знаком. Поэтому сам он поднимается медленно, не стремясь куда-то бежать, зная, что его ждут — сейчас и всегда. После разговоров по душам это знание усваивается куда легче.       Арс действительно сидит на своём любимом месте в углу дивана, расположив ноут на коленях, и явно уже увлечён задачами, которые откуда-то летят на них обоих даже в выходные — руководящие должности всё-таки к чему-то да обязывают. Антон усаживается на пол, не особо чем-то руководствуясь, облокачивается спиной на диван и откидывает голову, смотрит на Арсения снизу вверх.       Его поражает способность его любимого человека переключаться из одного состояния в другое: только что он наблюдал, как Арсений растекался по нему разнеженной лужей, а сейчас видит перед собой начальника, директора, руководителя и как это ещё назвать — стереотипного альфу, готового грудью лечь на амбразуру для решения любых вопросов. И на контрасте даже непонятно, какое амплуа Шастуну нравится больше, но он надолго об этом и не задумывается, принимая разом все грани и нюансы Арсения.       Такая готовность примириться со всеми аспектами их отношений сразу, после единственного разговора, даже не пугает: привычка доверять на физиологическом уровне, чувствуя запах, всё-таки срабатывает, и тумблер в голове щёлкает в правильную сторону.       Иногда Антон рад, что в некоторых аспектах люди всё-таки больше животные.       Его чешут за ухом большим пальцем ноги, и Шастун возвращается из своих размышлений в реальность.       — Ты красивый. Мне нравится на тебя смотреть, — он произносит это необдуманно и прячет взгляд в телефоне, стараясь не думать, что Арсений в ответ молчит и, кажется, краснеет.       С детьми всё в порядке, и они оба машут Антону в камеру, рассказывают, как отец с ними играет и что вечером они втроём собираются в кино, где «нас ждёт сюрприз, папа так сказал». Стас, судя по всему, не ожидавший от малышни такой подставы, смеётся и просит не рассказывать Антону ничего раньше времени, но, уже уйдя на кухню, рассказывает про Дарину: «Ты же не против, что я познакомлю детей со своей девушкой?».       Это даже смешно: с чего бы Антон был против? В конце концов, они оба взрослые люди, проговорившие все обиды и разногласия, объяснившие детям причины и последствия своего развода, и сейчас извиняться за то, что кто-то из них встретил любовь и хочет пустить этого человека в свою жизнь во всех аспектах, просто глупо. Антон почти спрашивает, зачем Стас задаёт идиотские вопросы, но видит взгляд бывшего мужа поверх собственной головы, замечает, как тревожно меняется запах Арсения, и только коротко улыбается:       — Конечно, зря раньше не рассказал, — Арс, кажется, расслабляется, диван под ним едва слышно скрипит, когда он чуть скатывается ниже по спинке. — Хорошо вам вечер провести, завтра за ними заеду.       Антон сбрасывает вызов и оборачивается, подбирает ноги под себя; Арсений скатился так низко, что сложенные в подобие позы лотоса ноги коленями висят где-то над полом, а сам он рискует свалиться. Шастун качает головой и бодается лбом в Арсову коленку.       — Чего ты тревожишься?       Арс откладывает ноутбук и кладёт ладони себе на бедра, пытаясь то ли их вытереть, то ли просто во что-то вцепиться, и Антон не удерживается: залезает на диван, кряхтя и матерясь на собственные разваливающиеся в тридцать суставы, садится боком, одну ногу просовывает Арсению за спину, прижимает плечом к себе.       — Если ты не готов знакомиться с моими детьми или бывшим мужем, в этом нет ничего страшного, подумаешь. Мы же полгода до этого как-то встречались, нам необязательно прям сейчас всё менять, понимаешь?       — Вот именно, Антон, — как-то! — Арсений взрывается, и вот таким его Шастун ещё никогда не видел: резким, надорванным, немного истеричным. — Я хочу быть с тобой в нормальных отношениях, хочу, чтобы у нас была семья, хочу познакомиться с твоими детьми и проводить с ними время, но не могу. У меня не получается доверять, и дело не в тебе!       Последнюю фразу Арс произносит на какой-то особенно высокой ноте, срывает голос, но из объятий не выпутывается и только крепче вжимается Антону в грудь плечом, цепляется пальцами за свои бёдра так, что там наверняка останутся синяки.       Антону хочется прямо сейчас сходить за мазью и устранить последствия, потому что таких меток он никому бы не пожелал.       Но он знает по себе — оставаться в таком состоянии в одиночестве чревато тем, что навязчивые мысли вкопаются в голову окончательно и искоренить их оттуда будет можно только через длительную работу над собой.       Советовать Арсу психолога нет желания — в конце концов, он не маленький и вполне платёжеспособный альфа и, если принял решение справляться самостоятельно, значит, знает, на что идёт. Остаётся только поддержать его в меру собственных возможностей, на чём Шастун и концентрируется прямо сейчас.       — Мы можем что-то сделать, чтобы ты смог чувствовать себя со мной свободнее?       Арсений всё ещё мелко дрожит в его руках, но это уже не так пугает и ошарашивает, как в первые пару минут: срывы случаются у всех, и Антон, периодически устраивающий сцены сам себе, психотерапевту, да и Арсению тоже, примерно представляет, что может сделать в моменте. Его глубокое спокойное дыхание и медленно поглаживающая Арсово плечо рука, кажется, становятся отличным немедикаментозным успокоительным; Арсений немного расслабляется, утыкается носом ему в плечо.       — Это же не одним днём делается, Антон, — он бубнит едва слышно, но Шастун как будто весь сейчас превратился в слух и внимание, поэтому не пропускает ни слова. — Я столько лет прятался и привыкал не делиться, а тут ты, и я не могу просто, понимаешь? И прятаться дальше не могу, и открыться тоже. Страшно. И так, и так.       — Понимаю, мой хороший, как никто, — Антон, не задумываясь, возвращает Арсу его же обращение, от которого обычно плывет сам, и улыбается, чувствуя, что удушающий запах крепкого алкоголя становится тише и спокойнее. — Но мы можем пробовать, правда? Хочешь, сегодня я заплачу за обед, м?       — Ну мы и так всегда делим поровну, ты же ворчишь, что сильный и независимый омега, — Арсений смеется, и у него больше не дрожат плечи, и Антон разрешает себе поднять его голову за подбородок и коротко поцеловать.       — Так то поровну, представь, что сегодня я устраиваю нам свидание дома, и ты мне полностью доверяешь, идёт?       Шастун дожидается кивка, снова целует, переходит чмоками на нос, щёки, скулы, губами касается даже прикрытых век, и внутри него всё трепещет от возможности дать любимому человеку что-то новое, что-то, что он никогда не пробовал делать.       — Ты пахнешь, как будто мороженое начало таять на солнце, знаешь, — Арс улыбается, всё так же сидя с прикрытыми глазами, и говорит тихо и медленно. — Сладко и тепло.       — А ты — как будто пора закусывать, любовь моя, — удержаться от дурацкой шутки от поднимающегося в душе счастья не получается, и Антон себя не притормаживает. — Можешь закусить мной, но ночью, ладно?       — Договорились, — Арсений всё ещё жмурится и всё ещё улыбается, выглядит как довольный сытый кот или лис, и уже это делает Шастуна счастливым. — Я поработаю ещё, ладно? Час, может, полтора, не больше.       — Отлично, я пошёл заниматься обедом. Или ужином. Не отвлекаю, — Антон снова кряхтит и снова ругается сам на себя и своё тело, пока выкарабкивается из объятий дивана и Арсения, уже в дверях гостиной оборачивается и смотрит внимательно на уже погрузившегося в работу альфу и даже не совсем верит, что вот эти отношения — между ними.       Мысль о том, что уже сейчас Арсений открывается ему куда больше, чем истинный, с которым Антон провёл в счастливом, казалось бы, браке несколько лет, не покидает всё время, пока Шастун выбирает ресторан и закидывает блюда в корзину, пока, по неизвестно откуда взявшейся в последнее время привычке, разбирает посудомойку и приводит в порядок кухню после завтрака, пока всё-таки решает создать некий флёр романтики и заказывает в Самокате свечи и бутылку безалкогольного вина. У Арса в квартире есть и подобие мини-бара, и он вряд ли был бы против того, чтобы что-то оттуда распить, но сегодня хочется оставаться в трезвом сознании, чтобы обсудить полученный ими обоими первый такой опыт.       Антон даже думает переодеться во что-то более подходящее случаю, но от этой мысли отмахивается: в конце концов, и Арса пришлось бы уговаривать вылезти из домашних штанов. Кроме того, Шастун не может себе отказать в удовольствии разглядывать любимого мужчину во время романтического обеда, размышляя, как они могли бы его продолжить.       Не смогут наесться — сожрут друг друга, получается.       Идиотские шутки сами собой генерируются, и Антон почти проговаривает их вслух, выставляя из шкафа чистую посуду, забирая у курьеров заказанное и сервируя стол. Всё это время он чувствует Арсов запах, старается принюхиваться и различать оттенки, и у него получается уловить любопытство и заинтересованность, и уже это Антон хочет записать в список своих побед.       Насколько же проще оказывается ему сейчас чувствовать их отношения правильными, когда они оба потихоньку сносят выстроенные между ними стены.       Антон так погружается в собственные размышления, что не замечает усилившегося запаха и не слышит шагов, и приходит в себя, только ощущая тёплые ладони под футболкой и губы на шее.       — Мне уже нравится наше свидание, — шёпот ощущается на коже лёгким летним ветром, и хочется под собственным солнцем греться подольше, в чём Антон себе не отказывает: откидывается Арсению на грудь, перехватывает руки, переплетает пальцы, чувствует, как его заворачивает в нежность и любовь. — Для меня оно тоже первое, спасибо, что даёшь возможность это почувствовать.       — Спасибо, что говоришь о своих желаниях, мой хороший, — забрать у Арсения обращение «маленький» не позволяет совесть, но «хорошего» Антон пиздит совершенно без зазрений совести, чувствуя, как этот самый его хороший смущается и покрывает короткими поцелуями плечи через футболку. — Давай поедим, у нас было сложное утро.       Он выворачивается из объятий и перехватывает Арсову ладонь покрепче, ведёт его за собой, указывая на стул, и параллельно тянется за зажигалкой, чтобы зажечь свечи. Никого не смущает, что времени едва три часа дня и в окна лупит солнечными лучами; Арсений только смотрит восхищённо-удивлённо и явно удерживает себя от попыток начать руководить всем происходящим. Вместо этого он только притягивает к себе ближе высокий пузатый бокал, когда Антон скручивает пробку у бутылки безалкогольного вина, и улыбается, глядя снизу вверх.       — Помнишь, я говорил, что ты внешне совсем не похож на омегу? — у Арсения задумчивый и — одновременно с этим — игривый взгляд, и Шастун только кивает в ответ, сосредоточенно разливая напиток по бокалам. — Вот сейчас — особенно. Высокий, сильный, самодостаточный. Удивительный, Антон.       — Это всё о стереотипах, милый, — они оба улыбаются и чокаются краем бокалов, стоит Антону сесть напротив Арсения. — Неважно, альфа ты или омега — все люди разные. И выглядят по-разному, и чувствуют, иначе было бы просто скучно.       — Ты прав, — Арс улыбается и наклоняет голову; Антон не может перестать на него смотреть, хотя и сам уже чувствует, как обонятельные рецепторы реагируют больше на аромат еды, чем на наконец-то раскрывающиеся оттенки запаха любимого человека. — Надо подумать об этом, наверное. Никогда в голову толком не приходило.       Антон кивает, когда Арсений тянет бокал к губам и делает глоток, глядя ему глаза в глаза; хочется сглотнуть тоже, потому что слюна скапливается во рту от постепенно накатывающего возбуждения, но они, в конце концов, не сексом собирались заниматься, и вообще, это свидание — ответственность Шастуна и его зона контроля, выходить за рамки которой сейчас не хочется. У них обоих есть потребность расслабляться друг с другом до конца, и если Арс такую возможность Антону дарит, то в ответ ничего похожего ещё не получал. Значит, сегодня стоит хотя бы попробовать не скатиться в привычные роли и подарить друг другу новый опыт — для начала, например, провести вечер так, как придумал Антон.       И секс пока в его планы не входит.       Поэтому Шастун только улыбается и делает глоток тоже, не давая себе повестись на провокации и продолжая уже непринуждённый диалог о работе: спрашивает, все ли задачи на сегодня Арсений решил, нужна ли какая-то помощь, может быть, им нужно куда-то съездить — Антон готов побыть водителем. Ответом на это предложение становится Арсово удивление и приподнятая бровь, но проговаривает он только, что работа на сегодня закончена, и дальше у них обоих законный совместный выходной. По давно выработавшейся привычке Арсений даже предлагает посмотреть что-то жвачно-резиновое и разжижающее мозги, на что Антон тоже удивлённо вскидывает бровь.       — Но сегодня же день для тебя, — он улыбается, рассматривая лицо Арса, который теряется с непривычки и выглядит из-за этого особенно мило. — Ты рассказывал недавно про новый фильм, который хотел посмотреть, но всё времени не хватало. Давай его?       Наблюдать за растерянным и явно непривыкшим к тому, что его личные, не сексуальные желания, могут ставить на первое место, потому что никого не нужно завоёвывать и ни о ком не нужно заботиться, кроме себя, Арсением и правда забавно: его взгляд из всегда уверенного и чуть насмешливого превращается почти в щенячий и детский, брови ломаются, ладони дёргаются к лицу, не давая разглядеть испуганное выражение. Антон улыбается, откладывает приборы рядом с пустой уже тарелкой и присаживается на корточки у Арсовых ног.       — Ну что ты, милый? — он касается кончиками пальцев одной руки Арсеньевого запястья, мягко ведёт ниже. — Это же просто фильм. Ты хотел его посмотреть. Всё в порядке.       — Да, да, — Арс отрывает от лица руки и перехватывает ладони Антона, тянет его выше, заставляя встать, утыкается носом в живот. — Просто фильм. Но ты так сказал, что сегодня мой день, и я… Не могу объяснить, растерялся, наверное.       — Ты готов сейчас это обсудить? — Антон запускает пальцы Арсу в волосы, чешет затылок, чувствует горячее дыхание и — волнение, которое сгущает Арсов запах и пьянит.       — Не знаю, — Арсений мотает головой, трётся носом о футболку, отрывается и смотрит снизу вверх — кажется, что сдерживает слёзы из последних сил. — Мне нужно, наверное, время, чтобы всё это осознать. Хорошо?       — Конечно, милый, я тебя не тороплю, — Шастун тянет его на себя, помогая встать, обнимает за плечи, прижимая к себе. — Иди в комнату, ладно? Я сейчас уберу со стола и приду к тебе.       Арс только кивает несколько раз, непонятно, соглашаясь или разрешая себе ничего не решать и не давить собственные мелкие желания в угоду другому, и уходит, до последнего не разрывая касание.       Антон даже не знает, чего ему больше сейчас хочется: вернуться в привычные для них роли ведущего альфы и ведомого омеги, потому что Арсу, очевидно, сложно и страшно отпускать контроль даже в таких мелких вопросах, или остаться там, где они есть прямо сейчас, и посмотреть, куда же такие эксперименты их заведут.       Любопытство побеждает.       Поэтому Антон действует согласно своему же плану: собирает со стола грязную посуду, задувает свечи, накрывая деревянными крышками и убирая в шкаф, чтобы ещё не раз их использовать, закрывает бутылку с подобием вина и тащит её с собой в гостиную. Арсений сидит, натянувшись, сложив ладони на коленях, и рассматривает то ли ногти, то ли ковролин, и это срочно надо исправлять.       — Ты выбрал фильм, милый? — Антон усаживается в угол дивана и тянет Арса на себя, заставляя улечься себе на грудь. — Включаем?       Альфа только кивает, всё ещё деревенея и удерживая себя в состоянии натянутой струны, но не пытается выворачиваться и ложится молча, опираясь спиной на грудь Антона и цепляясь за его запястье, словно пытается заземлиться. Шастун улыбается: ещё одна галочка в списке побед.       Он тянется свободной рукой за пультом и включает фильм с Кинопоиска, даже не особо глядя на название: Арс, на самом деле, ему все уши проговорил при последних встречах о том, какую крутую аллюзию на современное общество снял Нетфликс. Он даже примерно знает сюжет, поэтому смотрит вполглаза, в первую очередь концентрируясь на том, как себя чувствует Арсений и что ощущает он сам.       Только сейчас приходит понимание, что дискомфорта, который должен быть по задумке природы, в рамках которой именно о нём, об омеге, должны заботиться и гладить по голове, без каких-либо условий, не наблюдается: Антон даже пытается провести параллель с отцовским-материнским инстинктом и ощутить в себе что-то похожее на его отношение к детям, но встречает только недоумение — мол, ты чё, совсем поехал, дорогой, как этого человека ты можешь воспринимать как ребёнка?       Это что-то другое, что-то отделённое от потребности заботиться о человеке и цепляющееся за желание это делать; что-то, чего Антон раньше в себе никогда не находил. В его семейной жизни до рождения детей центром мира был он сам — его любили, холили и лелеяли, о нём заботились, потому что это он был слабым, он был нуждающимся в защите. Сейчас же, как показывает жизненный опыт, он вполне может справляться со всем сам. Ещё и заботиться о детях и о другом человеке — и искренне этого хотеть.       Анализировать, почему таких желаний не возникало в отношениях со Стасом, Шастун не пытается: зачем, если этап пройден, а ошибки, судя по всему, им учтены? В конце концов, и Шеминов потребностью быть не всегда главным, сильным, ловким и умелым не делился ни разу за годы совместной жизни. Может быть, у него таких желаний и не возникало вовсе — все люди разные. Стас с Арсением уж точно.       Настолько, что прямо сейчас Арс потихоньку расслабляется в объятиях, разворачивается боком, обхватывает талию Антона руками, прижимаясь ближе.       Он пахнет мягче, чем за весь этот день, что Антон его запах чувствует, и впервые не ощущается аромат брожения, судя по всему, означающий волнение или недовольство. Шастун скатывается по спинке дивана ниже, почти ложится сам и утыкается носом Арсению в волосы, пытаясь надышаться за все полгода, пока не мог этого запаха ощущать; кажется, слегка даже пьянеет. Ему никогда не хватало понюхать пробку даже для лёгкого тумана в голове, а сейчас кажется, что вставать небезопасно — ноги не удержат.       От запаха виски или от самого Арсения — непонятно, но Антон и не пытается разделять, в конце концов, это ведь Арс так пахнет. Значит, он происходящему и причина.       Фильм заканчивается для Антона неожиданно — он действительно просмотрел половину, укутывая Арсения в себя и осознавая происходящее, — а сейчас Арс усаживается к нему на бёдра, выворачиваясь из рук, и ложится сверху, кладёт подбородок на грудь.       — Я бы предложил тебе его обсудить, но, кажется, задремал, — он зевает, не прикрывая рот, как делает обычно из вежливости и строгого воспитания. — Никогда не думал, что обнимать кого-то и когда обнимают тебя — так по-разному ощущается.       — Ну эй, вообще-то я и раньше тебя обнимал сам, — Антон смеётся, замечая Арсово смущение, и не даёт в очередной раз закрыть лицо ладонями, тянет на себя его запястья. — Но я понимаю, о чём ты. Быть «большой ложкой» и правда ощущается по-другому.       — Тебе не понравилось, да? — Арсений моментально меняется в лице, напрягается всем телом, пытаясь встать, но Антон удерживает его, отпуская руки и обнимая за плечи.       — Я не сказал, что мне не понравилось, я сказал, что это иначе чувствуется, — он закатывает глаза и улыбается, чтобы не дать Арсу уйти в себя и вернуться к привычному закрытому формату взаимодействия. — Я тоже никогда не был в позиции… как бы сказать… не силы, но заботы о ком-то взрослом? Так, наверное, будет корректно. И это странно, интересно и ново. Но не плохо. Мне нравится заботиться о тебе.       — Зря я раньше не рассказал, да?       — Ну, знаешь, — Антон на самом деле задумывается, уходит в себя на несколько секунд, пытается уловить собственные ощущения и размышления, — думаю, если бы ты сказал раньше, я не смог бы это правильно прочувствовать. Не совсем понимаю, как это объяснить, но я же и сам долго молчал про то, что мне чего-то не хватает. И хорошо, что мы оба поговорили обо всём в этот самый момент, а не раньше или позже. Ничего же не бывает просто так.       — Что-то типа — ты был готов, когда я был готов? — Арс смешно жмурится и улыбается, когда договаривает, и Антон не удерживает себя в желании притянуть его к себе и поцеловать.       — Да, можем считать это провидением и божьим промыслом, если хочешь, — он отрывается, разглядывает улыбающееся лицо и прижимает Арсения к себе ещё сильнее. — Но я буду думать, что мы просто оба взрослые, осознанные и готовые друг друга принимать.       — Отличная формулировка, так и запишем.       Разговаривать надоедает: Арс сам тянется целовать, расставляет руки по обе стороны от головы Антона и чуть привстаёт, усаживаясь удобнее. Антон почему-то в этот момент думает, что сам бы ёрзал, вместо того чтобы приподниматься и пристраиваться, но мысль покрутить не успевает: одной ладонью Арсений зарывается ему в волосы и давит на затылок, заставляя прижиматься ближе и впустить в рот язык.       Ролями они всё-таки незаметно меняются обратно.       Шастуну эта динамика нравится: он чувствует в том, как Арс облизывает его шею, прикусывает всё ещё Стасову метку, не выпуская клыки, как оставляет слабые засосы, которые сойдут до понедельника, столько тепла, нежности и благодарности, что обещает себе обязательно повторять опыт с — если это можно так назвать — передачей контроля. Особенно если каждый вечер подобных дней будет заканчиваться попытками Антона удержаться за уплывающее сознание, пока его тело гладят, ласкают, любят и нежат в ответ на обычную заботу.       Арс как всегда не даёт возможности передохнуть, помогает стянуть футболку и касается его тела там, где оно ярче всего реагирует: спускается ниже, проводя языком по груди и слегка прикусывая кожу вокруг пупка, перехватывает Антоновы бёдра, заставляя шире раздвинуть ноги. На диване недостаточно места для манёвра, поэтому Шастун тянет его на себя, обхватив шею ладонью, и неожиданно Арс покорно возвращается к его лицу.       — Пойдём в кровать, ты так свалишься. Или я.       Арсений только кивает, облизывается, улыбается и неуклюже сползает на пол на колени, вставая на ноги уже оттуда. Это забавно и так не в его стиле, что Антон улыбается ещё шире и подаётся выше, хватаясь за протянутую руку, впечатывая Арса в себя объятием.       Надеется, что его невысказанное «Я тебя люблю», можно понять и так.       Несмотря на то, что Арсений ведёт в их взаимодействии и практически окончательно забирает инициативу у Антона, ощущается этот их секс — даже прелюдия к нему — совершенно по-другому: Арс как будто позволяет себе расслабиться больше обычного, меньше спрашивает, но куда больше вопросительно смотрит. Антону нравится чувствовать себя и фарфоровой куклой, которую боятся сломать, как было всегда раньше, и кем-то, кто может просить и направлять, не дожидаясь интереса партнера.       Он даже не совсем может себе это объяснить, потому что фактически их секс всегда был таким — нежным, осознанным, обсуждаемым как до и в процессе, так и после, но сейчас что-то неуловимо меняется, и Антон впервые чувствует, что он может быть не только «снизу», но и «наравне» — буквально инициировать что-то сам.       Даже в голове это звучит более возбуждающе, чем что-либо ещё в его жизни.       Он так погружается в свои размышления, что не реагирует, кажется, на Арсения слишком долго, и тот впервые за последние дни оставляет на его бедре укус; он уже снова буквально вылизал Антоново тело от подбородка до паха, но нужного ему эффекта, видимо, не добился. Шастун вскрикивает и стонет, возвращаясь в реальность, видит улыбающееся лицо Арсения и тянется ладонью к его щеке.       — Не думал, что наши отношения — это философская теория, которую нужно обдумывать с таким сложным лицом, маленький, — Арс усмехается, но к руке всё равно ластится, и это заставляет Антона плыть куда сильнее, чем любой другой его жест. — Ты не хочешь? Поговорим?       — Когда это нам секс мешал разговаривать, мой хороший, — Шастун сам не замечает, как снова крадет у Арсения обращение и невольно их опять уравнивает, смущая Арса и себя заодно. — Подумал, что хочу, наверное, продолжить нашу с тобой сегодняшнюю…игру?       Он улыбается, притягивая Арсения к своему лицу, чтобы поцеловать, пока тот хмурится и, кажется, не сразу понимает, что Антон предлагает. А потом неожиданно отстраняется, рассматривает его задумчиво и — кивает.       — Ты хочешь сегодня быть сверху? — он соглашается заранее, даже не зная с чем, и это Антона топит в нежности окончательно: такого уровня доверия он не ожидал точно.       — Только если в прямом смысле, а не в том, чтобы ты был принимающей стороной, — Арс в ответ в очередной раз за день краснеет, и Антон обещает себе обязательно рассмотреть этот вопрос подробнее. — Но да, сегодня же день заботы о тебе?       Арсений кивает снова и краснеет почти всем телом, благо, его торс ничем не скрыт, а потом ложится рядом с Антоном на спину, тянет его за руку, помогая залезть сверху.       — Я не так хорошо знаю твоё тело, как ты моё, поэтому — подсказывай, ладно? — Шастун не может перестать улыбаться и представлять, каким расплывшимся от возбуждения может быть Арсений, поэтому дожидается кивка — и больше не даёт себе тормозить.       Ожидаемо Арс оказывается тише и сдержаннее, чем он сам, как и большинство альф, судя по порно и рассказам друзей — самому Антону сравнивать особо не с чем. Но его громкие вдохи, прерывистое дыхание и цепляющиеся за плечи пальцы Шастуна поощряют достаточно, чтобы продолжать и пробовать новое: Антон целует, кусает и лижет всё, до чего достаёт. Шея предсказуемо оказывается эрогенной зоной, но об этом Антон догадывался и раньше, когда подходил Арса обнимать сзади и утыкался носом ему в затылок, улавливая лёгкую дрожь, а вот грудь и соски ласкать практически бесполезно — Арсению явно приятно, но не до глубоких вдохов и выдохов, сопровождаемых едва слышным, наверняка сдерживаемым скулежом.       Хочется попросить Арса быть громче, но остановиться не получается, и Антон просто возвращается к его шее, лижет широко высунутым до предела языком, кусает своими мелкими зубами и понимает, что хочет оставить следы — но спросить не решается, боясь отвлечься и сбить общий настрой. Мысль дурацкая, он это понимает и сам, но все же молчит — у него ещё будет возможность, не в последний же раз они такое практикуют.       Он очень надеется на это, почти произносит вслух, стягивая с Арса домашние штаны.       Потому что смотреть снизу вверх на Арсения, запрокидывающего голову, старающегося дышать часто и глубоко, но всё-таки срывающегося на тихий стон, когда Антон прикусывает кожу у тазовой кости, — это что-то совершенно невероятное, что-то, что нельзя было бы придумать. Антон старается этот момент запомнить, запечатлеть на сетчатке, но в глубине души продолжает надеяться, что он не останется единственным.       Когда Арс нетерпеливо подаётся бёдрами вверх, проезжаясь вставшим членом Антону по щеке, вопрос, кажется, решается для Шастуна окончательно — он ни за что не позволит Арсению больше прятать такого себя.       Это даже не отдельный вид искусства, это — лучшее его произведение во всех возможных жанрах.       Антон точно знает, чего ему хочется сегодня, и он себя не сдерживает: осторожно облизывает головку Арсового члена, придерживая его рукой, обводит языком по кругу, спускается ниже, но не берёт в рот и вообще не пытается закончить всё минетом. Такое он уже делал, они оба кайфуют от оральных ласк, но сейчас всё-таки до сведённых челюстей хочется метить любимого человека — кусаться и оставлять засосы.       Даже если это не в его природе, кто может ему помешать осуществить это желание?       На удивление, Арс не спорит ни с одним его действием и не пытается что-то изменить, только поднимает иногда голову, чтобы посмотреть поплывшим взглядом и опуститься обратно, словно руки его не держат. Это воодушевляет и радует невероятно, поэтому Антон лижет кожу на внутренней стороне бедра, пока медленно ведёт по члену рукой вверх и вниз, а потом — кусает, совсем несильно, больше пробуя и примеряясь.       — Можно… сильнее, — Арсений почти стонет, всё-таки приподнимаясь на локтях, и Антон ловит его взгляд, снова облизывая головку и постукивая ею по своему языку. — Мне нравится, Антон, всё нравится.       Держать себя в сознании сложно: во-первых, они фактически повторяют сейчас их первый секс, первую встречу, а во-вторых — Антон чувствует тяжёлый запах чужого возбуждения, когда к аромату крепкого алкоголя то ли виски, то ли коньяка примешивается что-то более глубокое, древесное, утяжеляющее. Кажется, он ещё никогда не был так погружён в процесс, как сейчас: его заботит абсолютно всё, что происходит между ними с Арсением, все Арсовы реакции, все его мельчайшие подрагивания, и уже это — невероятно и непривычно.       Зато как сладко.       Он проводит носом по коже на внутренней стороне бедра от колена до паховой складки, едва касаясь и периодически целуя, вдыхает глубоко и чувствует, как кружится голова, — оказывается, доводить кого-то до полубессознательного состояния чревато тем же самым состоянием и для него самого. И это не хорошо и не плохо — это необычно, странно, это будоражит и немного пугает, но не отталкивает, заставляя только сильнее погружаться в своё и чужое возбуждение.       Арсений реагирует тихими стонами и мычанием на каждый укус, и их закономерно становится больше, — Антону нравится, каким Арс может быть другим, почти беспомощным, стоит, оказывается, только возбудить его и не отдавать инициативу. Это заставляет продолжать и мотивирует к действиям куда больше, чем любые слова и размышления.       В очередной раз хочется остаться в мгновении и никуда не двигаться.       На бёдрах не остаётся ни одного неукушенного или нецелованного места, и Антон спускается губами, языком и пальцами ниже по телу: гладит икры, усевшись на пятки и поднимая Арсовы ноги себе на плечи. От этой позы крыша уплывает ещё сильнее: фактически Арсений раскрывается физически, доверяет, зная, что Антон никогда не навредит ему и не сделает больно. По крайней мере, осознанно точно.       Ну и как часто альфа позволяет себе закидывать ноги кому-то на плечи?       От того, насколько эта ситуация восхитительна в своей невозможности, голова кружится ещё сильнее.       Они никогда не практиковали фут-фетиш и о нём не говорили, даже в рамках рассуждений в порядке бреда, но сейчас Антону хочется Арсения облизывать с головы до ног, и он себе в этом не отказывает: наклоняется к правой голени, лежащей на его плече, ведёт губами и носом, высовывает язык, лижет плашмя. Левую ногу продолжает гладить кончиками пальцев и чувствует Арсовы мурашки, ощущает, как тот мелко дрожит и ёрзает по кровати, пытаясь приблизиться.       Когда Шастун снимает одну ногу с плеча, держит за щиколотку и широко облизывает ступню, удерживая взгляд Арсения, глаза у того закатываются, а стон звучит громче, чем все издаваемые им звуки до этого.       Ко всем ощущениям Антона в этот момент примешивается огромная, всепоглощающая нежность, и он коротко чмокает ступню несколько раз, возвращая ногу на место — которым снова оказывается его плечо, — и повторяет то же самое со второй ступнёй.       Лежащий под ним — в голове не укладывается — Арсений даже всхлипывает.       — Всё в порядке?       Антон помогает ему снять с себя ноги и расставить, упираясь пятками в кровать, ложится сверху, гладит тыльной стороной ладони по щеке. Переживает, потому что действительно не видел Арсения вот таким — совершенно потерянным, не контролирующим ситуацию, тихим и нуждающимся.       — Да, Антон, в порядке, даже, — он сглатывает, прикрывает глаза, замолкает на пару секунд, — даже лучше, чем в порядке. Ты удивительный.       — От тебя невероятного слышу, — Шастун улыбается, тянется целоваться, но не даёт поцелую продлиться долго. — Хочу, чтобы ты кончил мне в рот и поцеловать тебя потом.       Он, неожиданно даже для себя, ставит Арсения перед фактом, потому что чувствует, что всё делает правильно: стоит дать Арсу сейчас свободу выбора, и вся атмосфера развалится на мелкие кусочки. Антон к этому не готов — ему нравится их неожиданная игра, а ещё — как кайфует от происходящего Арс, ему нравится тоже.       Тут отлично подошло бы сопливое «личный сорт героина», но Шастун даже в голове от таких метафор отмахивается — Арс лучше любого наркотика, а его реакции не сравнятся ни с каким приходом.       Разве что с каким-нибудь эйфоретиком, но и от них ощущения в сто, если не в тысячу раз слабее, Антон уверен.       Он снова скатывается по кровати ниже, осторожно кусаясь и зализывая каждый укус, оставляет так много следов, как будто их можно будет увидеть под одеждой и понять, что у Арсения кто-то — очень ревнивый — есть. На самом деле, толку в этих омежьих укусах никакого — запахи их смешаются в любом случае, они уже сутки проводят вместе, не отлипая дольше, чем на время душа, и метки физические смысла не имеют. Но Антону доставляет немного садистское, собственническое удовольствие наблюдать за краснеющей кожей и проступающими следами собственного прикуса, поэтому он не сдерживается.       В конце концов, им обоим это нравится.       Арсений вскидывает бёдра, стоит Антону коснуться губами головки его члена, которая в итоге проезжается Шастуну по щеке и оставляет след от смазки. Антон придерживает ствол за основание, второй рукой тянется к своему лицу, стирает предэякулят и засовывает в рот указательный и средний пальцы, глядя Арсу глаза в глаза.       Тот снова стонет.       Антон в этот момент жалеет, что не догадался провернуть что-то подобное раньше, — настолько сильно его самого пришибает арсеньевским возбуждением и реакциями, что он уже близок к оргазму, даже не притронувшись к себе ни разу.       Но вообще-то ему простительно — он омега, он от природы более чувствителен и возбудим, чем тот же Арсений. Странно, что вообще ещё держится.       Недовольное мычание сверху возвращает Антона в реальность, и он усмехается: Арсу явно мало коротких фрикций, которые Шастун ему даёт, даже не сжимая член в кольце большого и указательного пальцев. Он перехватывает член кулаком, туго и медленно ведёт вверх и вниз и наконец накрывает головку ртом.       Он не хочет дразниться и мучить себя и Арсения — берет так глубоко, как может, чуть втягивает щеки, мерно качает головой, не стараясь ускоряться. Чувствует, как на его макушку опускается ладонь, и перехватывает ее свободной рукой, убирая со своей головы и сплетая пальцы, — он знает, что Арс сейчас не удержится и сценарий поменяется, независимо от их озвученных желаний. Альфа только перехватывает его взгляд, кивает понятливо и запрокидывает голову, второй рукой цепляясь за лежащее под ними одеяло, а не за Шастуна.       Так и хочется сказать, что он хороший мальчик, да рот всё-таки занят.       Хорошо, что член наполовину состоит из мышц и сухожилий, которые начинают сокращаться во рту Антона, намекая на скорый оргазм, и он действует привычно: снова оставляет во рту только головку, быстро Арсу дрочит, большим пальцем массируя уздечку. Этого хватает: Арсений кончает, матерясь себе под нос, смешивая нецензурную брань и имя Шастуна в одну неразборчивую кашу, и расслабляется.       Антон даже не сразу соображает, что и самому кончить было бы неплохо: усаживается на кровать рядом, рассматривает разморённого, развалившегося по кровати Арса, чувствует, как течёт сам со всех сторон, и не может заставить себя пошевелиться. Это лучшее, что между ними происходило, и сейчас Шастун не хочет ничего менять; ему нужно только продолжать смотреть на часто вздымающуюся грудь, слушать глубокие вдохи и нестерпимо хотеть повторения.       Его собственный запах, наверное, для Арсения становится невыносимо ярким, потому что тот приоткрывает глаз, хватает Антонову ладонь и тянет его на себя. Ложиться сверху неудобно и не хочется, поэтому Антон заваливается на бок, продолжая разглядывать лицо Арса, пока тот смотрит на него внимательно и немного удивлённо, засовывает руку в штаны и кончает спустя пару коротких, дёрганых движений.       Смазка из задницы течёт тоже, и хочется стереть с себя и её, и сперму, и ещё слюну, которой ожидаемо залито всё его лицо и грудь. Собственное желание целоваться с Арсением никуда не исчезло, но стало безумно неловким и не совсем уместным по ощущениям, потому что их игра, кажется, закончилась.       Поэтому когда Арс тянется к нему сам, прижимается всем телом и не морщится, стоит Антону неосторожно положить ему на бок испачканную спермой и смазкой руку, удивление Шастуна затапливает с головой.       — Это было что-то невероятное, маленький, — они возвращаются в привычный формат взаимодействия практически по щелчку, и оба это чувствуют, поэтому никакого дискомфорта именно сейчас обращение не вызывает. — Никогда не был так…любим, наверное.       — Никогда никого так не любил, если честно, — Антон, не задумываясь, выдаёт фразу не о сексе, а о собственных ощущениях, и в этот же момент смущается, прячет лицо в сгибе между Арсовыми плечами и шеей. Неловко.       — Это лучшее признание, чего ты? — Арсений только смеётся и чмокает его в макушку, закидывая ногу Антону на бедро.       Штаны отвратительно промокли и липнут к заднице, сперма на руке и коже Арса сохнет и неприятно стягивает, но нет сил и желания даже тянуться за салфетками. В конце концов, думает Антон, Арс был готов целовать его с полным ртом спермы, уж это он как-нибудь перенесёт. Если они оба не заснут.       Он почти ловит эту мысль, задрёмывая, но привыкающее к запаху Арсения обоняние снова улавливает волнение и нервозность, Арс явно о чём-то задумался и не решается говорить.       — Что случилось?       — А? — Арсений, кажется, даже дёргается, когда Антон задаёт вопрос и не даёт отвернуться, сам немного отстраняясь и удерживая его голову за подбородок. — Я когда-нибудь привыкну, что ты это всё чувствуешь, но это очень странно, на самом деле. В последний раз я был в отношениях и не пил таблетки очень давно.       — Я благодарю тебя за оказанное доверие, но не заговаривай мне зубы, — Шастун смеётся, всё-таки убирает руку от Арсового лица и мягко кусает его за кончик носа. — Всё в порядке? Я что-то сделал не так?       — Нет, нет, что ты, всё отлично, — Арсений улыбается тоже, прижимается ближе, притягивая Антоново бедро своей ногой. — Анализирую то, что чувствую, и думаю. Ничего страшного.       — И волнуешься! — Антон не может отвечать за себя — наверняка он пахнет сейчас так же тревожно и неспокойно, но не он здесь сегодня центр внимания. Кажется, они рано вернулись к своим ролям. — Расскажешь? Или пока не готов поделиться?       Эта мысль почему-то печалит, и он даже чувствует, как по-детски опускаются уголки его губ, поэтому тянет улыбку через силу. Арс только гладит его по щеке большим пальцем, удерживая ладонь на скуле.       — Не обижайся, ладно? Я обязательно расскажу, но это сложно — вот так, сразу, в омут с головой. Обещаю, что не буду секретничать долго. Но мне надо чуть-чуть подумать.       Он улыбается в ответ на Антонов театральный вздох, но не ведётся: всё так же гладит по щеке, смотрит в глаза и выглядит невероятно счастливым, спокойным и совершенно обычным. Хотя между ними все поменялось, и оба это осознают.       Антон вздыхает ещё раз, уже менее артистично, и кряхтит, выпутываясь из объятий: ему нужно в душ, переодеться во что-то чистое и было бы неплохо перекусить — оргазм, как обычно, вымотал, а спать пока не хочется.       Он встаёт, ловит Арсов взгляд и кивает в ответ на неозвученный вопрос: знает, что его поймут, потому что обычно так они после секса себя и ведут, если не засыпают сразу.       В зеркале впервые после секса с Арсом не находится новых засосов и укусов, потому что сегодня их оставлял он сам, и это одновременно снова возбуждает и немного расстраивает — следы на своей коже Антон любит. Он раздумывает о том, как бы совместить подобный формат сексуальных взаимодействий с тем, чтобы они оба могли друг друга помечать, пока принимает душ и смывает с себя лишние жидкости, но голова думать отказывается, возвращая его воспоминаниями на полчаса назад.       Он даже дрочит, кончая ещё раз, потому что организму не хватило разрядки без проникновения, и проснувшееся недавно заново либидо зашкаливает желаниями, а оставаться равнодушным к тому доверию, которое ему было оказано, не получается ни эмоционально, ни физически. Хочется позвать Арсения к себе, но Антон это желание никак не пытается претворять в жизнь: во-первых, Арсу, видимо, хочется немного побыть одному, во-вторых, запахи по небольшой квартире всё-таки разносятся быстро. Если бы Арсений хотел и мог, пришёл бы сам.       Они встречаются в итоге на кухне: Арс, одетый в ту же одежду, что и до их постельного эксперимента, скроллит что-то в телефоне, прижимая к себе футболку и треники, очевидно, предназначенные Антону. Хочется уйти в спальню, чтобы одеться, да и полотенце нужно отнести обратно в ванную, но у Арсения такой заинтересованный взгляд, что Шастун одевается, пока его рассматривают, стараясь затолкать неловкость поглубже в себя.       Очевидно, у него получается, потому что Арс смотрит всё так же молча, но возбуждённо и радостно одновременно; за последние сутки они, судя по всему, во взаимном доверии прошли сразу несколько стадий, причём — взявшись за руки.       Это не может не радовать их обоих, Антон уверен.       Едят тоже молча: не сговариваясь, достают по очереди из холодильника овощи, чтобы нарезать салат «из того, что было», перебрасываются улыбками, когда поднимают головы от тарелок. Антон ловит себя на мысли, что ещё никогда не чувствовал себя настолько на своём месте, находясь с Арсением рядом; ему не хочется тянуться к телефону, включать что-то фоном, звонить детям. Ему наконец-то хорошо вот так — вдвоём и в тишине.       — Это странно, наверное, но я впервые чувствую себя так спокойно, — Арс заговаривает неожиданно, откладывает вилку, не доев. — Пресловутое «как за каменной стеной», представляешь? Как будто я имею право ошибаться, быть слабым, не решать все проблемы на свете. Никогда не чувствовал такого, очень странное ощущение.       Антон может только кивнуть: мысли не собираются во что-то связное, сил хватает только на улыбку и закольцованное в голове «Как же это всё неожиданно».       От него никто других реакций и не просит: Арс пару минут вглядывается в его лицо, рассматривает, улыбается в ответ и продолжает есть, расслабляясь окончательно; даже запах Арсения становится как будто чуть менее заметным, и Антон думает, что сам, наверное, пахнет так сильно, будто у него течка скоро, потому что волнуется он всё равно невероятно.       Это чувство не похоже на что-то плохое, оно не отдаёт негативной тревожностью, но ощущается всё равно тяжело; скорее всего, потому что это действительно первый опыт Шастуна в ведущей роли, когда его партнёр готов отдать весь контроль, не вмешиваясь буквально ни во что, и плыть по течению. Это будоражит и заставляет анализировать свои чувства с удвоенной силой, и это — что-то новое для него тоже, незнакомое, удивительное. До сегодняшнего дня он максимум рефлексировал свои эмоции и ощущения, а сейчас — раскладывает на составляющие всё произошедшее, запоминая Арсовы реакции, осознавая их заново, цепляясь за что-то необычное для них обоих.       Кажется, Антон залипает в этом состоянии, потому что Арс приводит его в чувство коротким касанием к плечу. Посуда со стола убрана, Арсений стоит рядом, а не сидит напротив, ведёт кончиками пальцев по ткани футболки, цепляет ворот, поднимается выше. Гладит скулу.       — Ты такой другой, когда думаешь о чем-то серьёзном, никогда тебя таким не видел, — он наклоняет голову к плечу, смотрит сверху вниз, улыбаясь. — Мне нравится, я бы посмотрел на тебя за работой. Наверняка крайне горячее зрелище.       — Когда я ору матом в пространство из-за необязательных подрядчиков, особенно, — Шастун смеётся тоже, поворачивается и расставляет ноги, позволяя Арсу встать между ними, подставляет голову под чешущую его загривок ладонь. — Посмотришь как-нибудь, обещаю.       — Уверен, мне понравится. Пойдём спать?       Время на самом деле детское: едва-едва начало одиннадцатого, но они оба вымотаны прошедшей рабочей неделей и сегодняшними эмоциональными встрясками, поэтому Антон не спорит и позволяет себе расслабиться тоже. Арсений не отпускает его от себя ни на секунду: тянет за лежащую на столе ладонь за собой, идёт в спальню первый, что-то напевая под нос. И это тоже удивительно — Антон никогда не видел его таким мягким, спокойным, радостным.       Как будто внутренняя пружина перестала сжиматься, но и рвануть не успела.       Шастуну такой Арсений очень нравится.       Особенно когда тот позволяет себе лечь к Антону лицом, закинув ногу ему на бедро, прижаться ближе и обнять обеими руками, зарываясь лицом в грудь.       — Спасибо тебе за этот день для меня, — Арсов голос звучит глухо и тихо, но Антон всё слышит; кажется, что у него совершенно по-животному обостряется слух. — Мне было нужно это сегодня. Не знаю, как ты это понял, но спасибо.       — Я рад, что тебе было хорошо, — Шастун улыбается ему в макушку, обнимает за плечи. — Нам всем иногда такое нужно, Арс, никто не должен быть сильным всю жизнь.       — Наверное, ты прав, — Арсений поднимает голову, улыбается снова, и Антон даже в темноте видит, как у него счастливо блестят глаза. — Мне так повезло тебя тогда встретить.       — А мне — тебя. Всё, спи.       Арс кивает и, кажется, слушается.       Но к Шастуну сон не приходит так быстро: выброс адреналина не даёт нервной системе успокоиться, даже когда Арсений в его объятиях начинает сопеть тише и дышать глубже. Антон анализирует: на этот раз больше собственные решения и реакции, вспоминает, как ему было тепло и радостно, когда Арс говорил о благодарности и необходимости подобного дня, как ему самому нравилось руководить всем происходящим и принимать решения за них обоих. Он сравнивает это ощущение с тем, что испытывает в качестве руководителя собственной компании, и понимает, что разница огромна: там он несёт ответственность финансовую, пусть и большую, но каждая ошибка поправима, а что-то может и делегировать, чтобы потом спрашивать с подчинённых. Здесь и сейчас он ответственен только за них с Арсением, ему некуда идти за советом и помощью, кроме самого Арса, ему может помочь только Арс, и ошибаться здесь нежелательно: на кону их отношения и психическое здоровье. Звучит пугающе и завораживающе, и Антон не понимает, какая эмоция в нем преобладает прямо сейчас: страх или желание повторить.       Что-то подобное он уже испытывал, когда они с Арсением только познакомились и договорились встретиться вне обстоятельств вечеринки, но сейчас все ощущения усиливаются и подогреваются личной ответственностью за происходящее.       Это всё хочется повторить обязательно и, возможно, зайти дальше; Антон неосознанно гладит Арса по спине и представляет, как повторяет путь собственных пальцев языком, медленно проводя по влажной после душа коже, спускаясь ниже и ниже. У Арсения красивое спортивное тело, и каждая мышца бы напрягалась под ласками Антона, особенно когда он провёл бы языком по пояснице, ладонями сжимая ягодицы. А потом обязательно бы Арса вылизал — потому что он сам знает, как это приятно, и эту ласку хочется обязательно подарить любимому человеку.       Возможно, они бы даже попробовали проникающие ласки в том числе, и Антон, прослеживая в своей голове эту мысль, с удивлением понимает, что хочет попробовать. Необязательно полноценную смену ролей и проникновение членом, но заставить Арсения чувствовать хотя бы часть того, что обычно во время секса испытывает он сам, даже на уровне эмоциональных реакций, ему очень хочется. Антон прекрасно знает об отличиях анатомии и сложностях, которые могут у них возникнуть, начиная от необходимости обязательно использовать искусственную смазку и заканчивая элементарной психологией и вколоченными им обоим в голову стереотипами о ролях альф и омег в сексе, но фантазия сама по себе развивается дальше, и вот он уже растягивает Арсения в собственных мыслях двумя пальцами.       Настоящий, реальный, нефантазийный Арс в этот момент пытается, видимо, повернуться в его объятиях, морщит нос и успокаивается, что-то недовольно бормоча; наверняка он даже во сне чувствует запах Антонова возбуждения, но Шастун ничего с собой поделать не может: и в воображении, и в жизни он течёт так сильно от придуманных им же самим стонов, вдохов и слов, что это уже не остановить. Дрочить ему не позволяет совесть, а будить Арсения и предлагать ему заняться сексом в любом доступном формате — бесчеловечность, поэтому он только матерится сам на себя сквозь зубы и шумно дышит, пытаясь собрать себя в кучу и выгнать видение из сознания.       В итоге Антон всё-таки забывается беспокойным сном; привычка реагировать на детей, которых он раньше обнимал во сне, даёт о себе знать. Он выныривает из дремоты несколько раз за ночь, когда Арсений сначала выкручивается из кокона его рук и ног, ложась рядом, а затем возвращается к Антону, но на этот раз обнимает его сам. Провалиться в сон окончательно у Шастуна не получается до раннего утра, но мозг в конце концов сдаётся и отпускает напряжение, выключая все возможные реакции до момента пробуждения.       Который оказывается максимально приятным, потому что Арс целует Антона в нос и поправляет лезущую в глаза отросшую челку, стоит ему открыть глаза.       — Доброе утро, мой маленький, — одно только обращение возвращает всё на круги своя, и Антон чувствует не то окончательное расслабление, не то разочарование, и сам не понимает себя. — Закажем завтрак, или ты хочешь что-то приготовить?       На контрасте с собой вчерашним Арсений, который на самом деле всё уже решил, раз держит в свободной руке телефон с открытым приложением доставки, выглядит привычным, нормальным, ожидаемым, но Антон как будто не улавливает, что их игра закончилась, и хочет было поспорить и не находит в себе сил, когда Арс снова поправляет ему прядь волос и гладит бровь большим пальцем.       Шастун смиренно тянется к телефону, принимая, что сегодня они снова на своих местах, выдуманных для них природой и обществом.       На самом деле, ему даже выбирать ничего не нужно: Арсений всё уже добавил в корзину, остаётся только пролистать заказ, кивнуть и отдать телефон хозяину, чтобы тот нажал кнопку. Это так просто и привычно, они так делали много раз, заказывая еду на ужин, Антон тысячи раз был в этой роли человека, которого хорошо знают, о котором заботятся и которому не нужно ни о чем думать, что вернуться в неё не составляет труда.       Но желания не возникает.       Не потому что хочется выбирать самому или показывать характер: он действительно согласен со всем, чем Арсений решил позавтракать, да и вредничать с утра не хочется. Но перекладывать всю ответственность на одну голову неожиданно некомфортно, даже если любимый человек на это готов пойти и принять эту непосильную иногда ношу.       Зачем только, если все можно разделить?       Антон крутит эту мысль долго-долго, пока им везут заказ, пока он сам умывается и принимает лёгкий душ, пока накрывает на стол, выполняя свои «хозяюшкины», омежьи обязанности. Почему-то вчера те же самые действия ощущались абсолютно иначе, и он пытается уловить разницу в эмоциях, но вместо этого только задумывается сильнее, выпадая из реальности в очередной раз за выходные.       Дёргает его обратно снова Арсений: кладёт ладонь на плечо, смотрит в глаза, стоя очень близко, рассматривает взволнованно его лицо.       — Антон, всё в порядке? Что-то случилось?       Хочется смеяться: ещё пару дней назад Антону казалось, что ему не хватает внимания, что ему хочется завернуться в Арсовы объятия и никогда из них не вылезать, а сейчас он готов пойти на любые уступки, лишь бы ему позволили не быть этим самым нуждающимся в бесконечном внимании человеком.       Какие же люди странные существа.       — Да всё хорошо, Арс, не волнуйся, — Шастун улыбается, коротко целует, наклоняясь, обнимает Арсения, чувствуя, как тот напряжен и взволнован. — Так странно просто после вчерашнего дня возвращаться в нормальную жизнь. Не знаю, как правильно сказать.       — В смысле? — Арс хмурится, но не отстраняется; просто пытается понимать. — Я что-то сделал не так?       — Нет, нет, всё так. Просто… Как бы сказать. Очень странно возвращаться к тому, что кто-то из нас всегда сильный и всё решает за двоих, несёт ответственность и вообще играет ведущую роль, когда мы оба очевидно не железные. И даже не деревянные. Это странная мысль, наверное, но я подумал, что никто же не должен быть… Главным, что ли. Старшим. Всегда всё решать. Понимаешь?       В глазах Арсения словно крутятся значки загрузки, пока он Антона слушает и эту мысль переваривает. В сказанном нет ничего резкого или негативного, но Шастун по привычке, не получив ответа сразу, тушуется и думает, что зря вообще завёл этот разговор: в конце концов, его же и правда всегда всё устраивало, и стоило ли пытаться лезть в их устоявшиеся взаимоотношения вот так, выламывая дверь Арсовых принципов буквально с ноги. Они ведь уже договорились периодически вчерашнее повторять, но вот готов ли Арсений в целом всё их взаимодействие свести к равенству и партнерству без строгого разделения обязанностей и поведенческих норм — вопрос совершенного другого уровня.       — Я не думал об этом, если честно, — несмотря на опасения Антона, Арс в первые пару секунд выглядит задумчивым и немного растерявшимся, но быстро берёт себя в руки. — Но мысль интересная, правда. Обещаю к ней вернуться. Завтрак?       Он дожидается от Антона кивка, словно подтверждая собственные слова о том, что подумает о новом формате их отношений, и только потом тянет Шастуна за стол.       До обеда они оба ведут себя как обычно: залипают в рабочих чатах, матерясь под нос на то, что даже в выходные вынуждены работать, фоном смотрят что-то не сильно интеллектуальное на Ютубе, смеются с каких-то дурацких каламбуров, которые выдаёт Арсений, или с глубокомысленных и не сразу понятных шуток Антона. Говорить о чём-то серьёзном никто не пытается: они и так много говорили в этих пару дней вдвоём, им обоим нужно отдохнуть и просто побыть вместе перед очередной неделей практически порознь.       Время проходит быстрее, чем Антону бы хотелось; он скучает по детям и хочет их увидеть, но и расставаться с Арсением на несколько дней ему не хочется. Предлагать съехаться он ещё не готов сам, в конце концов, пока их отношения, несмотря на длительность, чувствуются слишком шаткими для проверки ежедневными бытовыми вопросами и бесконечной потребностью двух малышей проводить время с папой, а не с незнакомым для них мужчиной. Да и с Арсением им всё-таки нужно прийти к чему-то определённому, стабильному и для них обоих комфортному.       Пока с этим не то чтобы возникают трудности, но недоговорённости существуют определенно.       Эти мысли Антона в болото размышлений, на удивление, не затягивают: он думает обо всем фоново, пока Арс его обнимает, обшучивая очередное не особенно удачное шоу. Тоска не накатывает тоже, несмотря на то, что время неумолимо приближается к пяти вечера, и Антону скоро нужно будет ехать домой, где его будут ждать дети и бывший муж. Но прямо сейчас ему комфортно и спокойно, о чём он не считает нужным молчать.       — В очередной раз думаю, как мне с тобой повезло, — Антон говорит негромко, зная, что Арс услышит всё равно.       — Не уверен, кому из нас повезло больше, конечно, — Арсений, кажется, усмехается ему в плечо, прижимается ближе. — Спасибо тебе за выходные, было хорошо. И будет. Обещаю.       Говорить больше не хочется, и они так и лежат до момента, пока Шастун не начинает собираться.       Без десяти пять он уже стоит у двери, сверяясь с данными карт в телефоне и проверяя пробки на дороге, чертыхается, потому что дорога вечером в воскресенье, конечно же, займёт больше времени, чем обычно. Арс ждёт чего-то и загадочно молчит, прислонившись плечом к стене, улыбается, глядя на Антона, выглядит совсем немного взволнованным и задумчивым. Шастун шагает к нему, обувшись, обнимает, утыкается носом в макушку, шумно дышит.       — Теперь буду всю неделю вспоминать, как ты пахнешь, — он отстраняется, чуть чешет Арсов затылок и коротко целует. — И как стонешь тоже, да. Это было незабываемо.       — Антон, — Арсений явно смущается, но смотрит с улыбкой во взгляде, гладит его лицо ладонью, — если ты будешь так часто об этом напоминать, я не смогу держать себя в руках.       — И не нужно, мы же можем держать друг друга. Подумай над этим, ладно? — Шастун улыбается снова, чувствует, как Арс вздрагивает. — Я не тороплю тебя и тем более не настаиваю, просто давай попробуем. Я хочу о тебе заботиться, но без твоего доверия у меня ничего не получится.       — И когда ты стал таким осознанным, кошмар, — Арс смеётся в ответ, привычно переводя тревожащие его вещи в шутку, но Антон точно знает, что разговор этим не закончится — они обещали друг другу обсудить всё это ещё раз. — Напиши как доедешь, ладно? И Стасу с детьми привет.       — Обязательно, можем даже позвонить, — шутка выходит неловкой, и Антон быстро целует Арса напоследок, выпутывается из объятий и уже через плечо кричит: — Не обязательно сегодня, но однажды точно!       На самом деле, перспектива познакомить Арса с детьми волнует так сильно, что Антону приходится успокаиваться, прежде чем завести машину.       Уже дома Шастун пишет короткое сообщение, что доехал, и убирает телефон подальше: по малышне он соскучился. Сын летит к нему на руки, стоит только зайти в квартиру, дочь приходит в коридор вместе со Стасом и тараторит, как хорошо им было у отца в выходные и какая милая Дарина с ними эти дни провела.       Антон все это слушает и пытается уловить хотя бы отголосок негативных эмоций: хоть каплю зависти, ревности или обиды за то, что он пока не может познакомить детей с любимым человеком. Почему-то это не заставляет его грустить, и он выдыхает, вслушиваясь в рассказ детей, гладит Алису по голове, пока она за семейным ужином пересказывает сюжет мультфильма, перебивая родителей и захлёбываясь эмоциями.       Несмотря на то, что семейная жизнь у них никогда не была плохой, сейчас все они выглядят счастливыми, особенно Стас, который с нежностью смотрит на детей, поддакивает рассказу дочери и помогает малышу Марку слезть с детского стула, когда тот доедает и просится к папе на ручки.       Для полного счастья Антону не хватает, наверное, только чтобы на месте бывшего мужа сейчас сидел кое-кто другой, но и в моменте ему хорошо и спокойно. Так и должно быть сейчас, а дальше — пусть развивается постепенно, торопиться им некуда.       Вся жизнь впереди.       За этой мыслью Шастун не замечает, как время подходит к моменту, когда Стасу пора уезжать, а детям ложиться; Шеминов ввязывается в авантюру «искупать детей перед сном», потому что няня вернётся с выходных только ранним утром, а оставаться в ванной с двумя малышами равносильно пожару, ремонту и наводнению сразу. Когда оба ребёнка дочиста вымыты, волосы Алисы заплетены в нетугую косу, а Марк уже почти сопит у папы на руках, Стас всё-таки смотрит на часы и спешно прощается, бросая короткое:       — Ты выглядишь счастливым, я рад, что всё вышло так.       Антон только усмехается в ответ, укачивая сына и закрывая дверь за бывшим мужем; в конце концов, он тоже рад, что всё сложилось так, как есть.       Ему ещё нужно просмотреть задачи на утро, чтобы понимать, как много вопросов придётся решать с самого начала недели, но телефон горит сразу несколькими сообщениями от Арса, и все мысли разом возвращаются к нему.       «Хорошо»       «Спасибо, что написал, я всегда почему-то так волнуюсь за тебя»       «И странно, что ты волнуешься тоже, так же не должно быть»       «Но мне приятно, что ты переживаешь»       «И я подумал над твоими словами, ты, наверное, прав»       «Я бы хотел попробовать что-то подобное, да»       «Хочу повторить»       «Мне понравилось, когда ты был сверху»       «Может быть, я бы даже хотел попробовать что-то большее»       На этом поток сообщений обрывается, а Антон стонет про себя и почти воет, но радуется, что Арс не сказал ему это лично, иначе у него бы просто не получилось уехать. Вернуться хочется прямо сейчас, чтобы если и не претворить все свои фантазии в жизнь, то хотя бы зацеловать Арсения до срывающегося дыхания и просьб сделать что-то ещё. Но уже почти наступает понедельник, завтра им обоим на работу, а Шастуну ещё и няню встречать в начале седьмого утра, так что он печатает короткое «Мы обязательно это обсудим, доброй ночи, мой хороший» и отключает уведомления, почти сразу проваливаясь в сон.       Утром ему кажется, что всё произошедшее на выходных ему приснилось или привиделось, но ответное Арсово «Хорошо, добрых снов. Спасибо, что ты есть» доказывает обратное.       Подумать об этом не оказывается времени: Марк просыпается с приходом няни, Алису поднимать приходится тоже, и Антон по привычке идёт готовить завтрак на всех, пока дети приходят в себя, умываются и начинают беситься. Ему ещё ехать до офиса, а там решать миллион задач, и единственное, на что хватает сил прямо сейчас, — молча хотеть, чтобы утро с ним встречал вполне конкретный кто-то.       Это все ещё странное желание — просыпаться вместе, заниматься детьми, ехать в два разных офиса, чтобы встретиться вечером и обсудить прошедший день, играя с малышами, — и на данный момент маловыполнимое, но помечтать Антон себе всё равно позволяет.       Тем более, что думать о предложении Арса «зайти дальше», сейчас просто опасно для его работоспособности.       В конце концов, как-то пятидневную рабочую неделю надо пережить и не сойти с ума.       Рутина в итоге затягивает снова так сильно, что Шастун не успевает даже поесть нормально все эти дни: перехватывает что-то на бегу, между встречами и переговорами, питаясь редкими переписками с Арсом и вечерними разговорами с детьми. Ему немного стыдно: обещал быть рядом и поддерживать Арсения, обещал быть хорошим отцом, но вместо всего этого тонет в работе, не находя в себе сил ни на обычные игры с малышней, ни даже на секстинг с любимым человеком. Арс, кажется, на это не обижается и, скорее всего, зашивается тоже, поэтому когда Антон вечером четверга получает вместо вопроса «Как твой день?» сообщение «Завтра заберёшь меня с работы?», он удивляется и чувствует накатывающее предвкушение.       Во-первых, потому что Арсений никогда не просил его ниоткуда забирать: они либо приезжали в одно место каждый своим ходом, и там уже разбирались, либо Арс забирал Антона, а тому приходилось бросать машину. Во-вторых — Шастун соскучился по возможности тактильного контакта, по Арсовым рукам, объятиям и поцелуям. Они и раньше не то чтобы виделись чаще, но всё-таки за рабочую неделю тоска по прикосновениям выкручивается до невозможных показателей.       Вечера пятницы Антон в итоге еле дожидается: необъяснимо не отвлекает достаточно даже работа, он постоянно проверяет телефон, смотрит на время и старается подгонять всех и вся, чтобы побыстрее решить все насущные вопросы. Казалось бы — Арсений никуда не убежит, в крайнем случае, может вызвать себе такси, да и Антон вполне в состоянии оплатить ему поездку, если всё-таки придётся задержаться, но сам факт возможности забрать Арса из офиса, зная, как он заинтересованно смотрит на Антона за рулём, будоражит и заставляет волноваться сильнее, чем обычно.       Шастун даже жалеет, что не пьёт подавители, — на его запах реагируют подчинённые и, кажется, начинают о чём-то переживать.       За полчаса до конца рабочего дня он всё-таки не выдерживает; прощается с помощником, просит беспокоить его на выходных минимально, потому что «у меня планы, не уверен, что смогу отвечать оперативно, если что-то срочное — звони», спускается к машине, пишет Арсу, что выезжает. Карты обещают всего-то пятибалльные пробки в пятницу вечером, а это значит, что время Антон рассчитал правильно и приедет к офису Арсения как раз к концу его рабочего дня. Мысль о том, что уже минут через тридцать они будут целоваться в огромной Антоновой машине, а Арс, скорее всего, снова скажет, как он неожиданно-брутально выглядит за рулём, заставляет руки мелко трястись от морального удовлетворения.       Приходится даже пару минут сидеть и успокаиваться, глубоко дыша, потому что Антон не единственный участник дорожного движения, а таким взволнованным он за рулём ещё, кажется, никогда не был.       Уже подъезжая к офисному зданию в районе Парка Победы, он снова начинает мелко дрожать, но на этот раз — возбуждаясь от собственных фантазий о поцелуях и Арсовых руках на его талии. Как сложно всё-таки быть омегой.       Улыбающемуся Арсению же, кажется, все нравится именно в том варианте, который существует: он позволяет притянуть себя за ослабленный к концу дня галстук, стоит ему только сесть в машину и захлопнуть дверь, укладывает руки Антону на щёки, гладит большими пальцами, пока они целуются. Он не пытается, как делал раньше, доминировать или руководить, просто отвечает на шастуновские порывы, запрокидывает голову, стоит Антону перейти поцелуями на подбородок и шею.       У Антона есть дикое желание начать кусаться прямо здесь и сейчас, а ещё — ощущение, что Арс не был бы против, но он сдерживается изо всех сил, еле-еле отрывает себя от Арсовой шеи и улыбается во весь рот.       — Я скучал по тебе. Привет.       Арсений только улыбается в ответ и смотрит: вглядывается в выражение лица, рассматривает Антонову рубашку, явно пытается угадать его настроение — и ничего не говорит. От него пахнет, наверное, именно так, как в моменты, когда он спокоен и счастлив, и это Шастуна успокаивает тоже: он выдыхает и наконец перестаёт реагировать на всё происходящее так остро. Заговаривает снова.       — Едем к тебе? Закажем ужин?       Арсений кивает и целует уже сам — осторожно, едва касаясь, не хватаясь за Антона и его одежду, как делал раньше, не прижимая ближе к себе. Их взаимодействие сейчас не похоже ни на что, что уже было до сегодняшнего вечера, и до Шастуна медленно, но всё-таки доходит.       — Ты хочешь что-то сказать или сделать, да?       Он заводит машину и не смотрит на Арсения напрямую, когда задаёт вопрос, рассматривает его лицо в зеркале заднего вида, старается уловить сомнение или страх, но не находит. Вместо этого слышит уверенное и удивительно радостное:       — Хочу полностью тебе довериться.       Арс замолкает, а Антону нечего ответить: он выруливает с парковки, пытается сформулировать собственные мысли во что-то связное и понятное, но в голове, по ощущениям, бегает его напуганная мини-версия, кричит то ли от радости, то ли от неожиданно — на самом деле ожидаемо — прилетевшей ответственности за состояние другого человека, любимого и нужного. Он пытается не волноваться слишком сильно, пока они едут до дома Арсения, — благо вся дорога занимает ещё минут двадцать, — но, припарковавшись, Шастун понимает, что его снова трясёт, и на этот раз к возбуждению примешивается вполне оформившийся страх.       Всё-таки он очень этого хочет и поэтому — боится сделать что-то не так.       Арс, кажется, понимает:       — Нам необязательно торопиться, Антон, я понимаю, что это всё неожиданно и спонтанно, да, я подожду, если ты ещё не готов, просто решил сказать об этом.       Он тараторит, и ему это совершенно несвойственно: в конце концов, это Арсений в их паре всегда уверен во всём, это именно благодаря ему их отношения вообще получили свой шанс на существование, — и Антон с кристальной ясностью понимает, что не один здесь волнуется. Только если Антоновы переживания связаны со страхом сделать что-то не так, то Арс наверняка боится ещё и отказа, чужого разочарования и непринятия.       Поэтому Шастун снова тянет его на себя, стоит им только расстегнуть ремни безопасности, и целует глубоко, медленно, уверенно.       — Я думаю, что готов, просто мне нужны будут твои подсказки. Договорились?       У Арсения совершенно шалый взгляд после полученного согласия, он только кивает и выбирается из машины. Пока Шастун блокирует двери и подходит к нему, он даже немного приходит в себя: выглядит как обычно уверенно, слегка улыбается уголками губ. Альфа в прямом смысле этого слова.       Антона в очередной раз восхищает и делает счастливым этот удивительный человек: непонятно, что у него в голове, но Шастуну этот невозможный мир определённо нравится.       Они не жмутся друг к другу в лифте как подростки, но от Арсения пахнет так, словно он возбуждён примерно с обеда, хотя ещё буквально пару минут его запах ничего подобного Антону не подсказывал; возможно, именно поэтому Арс уходит в душ, стоит им только войти в квартиру, бросая через плечо «Закажи ужин на свой вкус, пожалуйста».       Ощущение, что ему отдают в руки все возможные вожжи и бразды, Антона хоть и пугает, но всё-таки больше радует, когда он к себе прислушивается; пока ждёт, когда Арсений выйдет из душа, заказывая доставку, пока забирает у курьера пакеты и ворчит, что кое-кто совсем уж может не пытаться вымыть из-под кожи альфью натуру, всё равно не получится, пока сервирует ужин — и по привычке, и потому что голоден сам. Заканчивает со всем примерно через час после их прихода, и буквально спустя пару минут замок ванной щёлкает.       Наброситься на одетого в домашнее, почему-то смущённого Арса ему не хочется: в конце концов, бросаться на добычу должны хищники, а Антон себя сравнивает скорее с тем, кто сначала заманивает жертву в ловушку, а потом делает с ней, что захочет. Он усмехается этим мыслям и тянет к Арсу руку, чтобы тот подошёл ближе.       — Эй, все нормально, мы как минимум должны ещё поесть, не волнуйся, — он улыбается, утыкается Арсению в живот носом, шумно дышит и касается губами кожи через футболку. — Ну и нам правда необязательно торопиться. Это же, в конце концов, не вопрос жизни и смерти. Просто секс. Немного другой, но.       — Да я понимаю, — Арс смеётся, и всё его тело мелко дрожит из-за этого; подбородок Антона, которым тот уткнулся Арсению в живот, подняв голову, словно подпрыгивает. — Я хочу. И боюсь струсить. И что ты испугаешься — боюсь тоже. И волнуюсь. И, что мне не понравится, ещё боюсь. Короче, я всю неделю в голове это крутил, и с каждым днём всё сложнее было решиться. Но я хочу попробовать. В прошлый раз мне понравилось.       — Значит, шанс, что нам обоим понравится снова, возрастает, — Антон тянет Арса к себе ближе, перехватывая руку, коротко целует и убирает с лица влажную чёлку. — Давай поужинаем, а потом будем делать всё остальное. Да?       Он дожидается кивка и Арсения отпускает, сам кивая на стоящий по другую сторону стола стул.       За едой напряжение как-то спадает: они смеются, пока рассказывают друг другу про работу и странных заказчиков, подрядчиков и коллег; Арс спрашивает про детей, осторожно, как будто они никогда эту тему не обсуждали, и Антон охотно рассказывает — и про успехи Алисы в чтении, и про то, как быстро развивается для своего возраста Марк. Притупляется даже обоняние, и Антон немного жалеет, что не чувствует Арса так хорошо, как свою истинную пару, потому что визуально они оба выглядят максимально спокойными, будто ничего необычного делать не собираются.       Он надеется только, что и сам пахнет не так, словно сейчас взорвётся от волнения. Но, если уж на то пошло, и волнуется он несильно.       Фантазии о том, что может между ними случиться, сопровождали его все дни и ночи, которые они с Арсом провели порознь: Антон видел во сне, как растягивает Арсения, осторожно, медленно, бережно вставляя пальцы и оглаживая анус языком, ему мерещились эти картинки, когда он выпадал из разговоров с людьми или зависал над уборкой посуды после завтрака. В сознании и подсознании не осталось ни одного укромного уголка, где Антон мог бы спрятаться от необъяснимо сильного желания доставить Арсу удовольствие и дать возможность просто довериться.       Он и сам не знал, что может испытывать такое по отношению к другому человеку.       К тому самому, который прямо сейчас сидит напротив, смотрит глаза в глаза и улыбается — спокойно, уверенно, мягко, точно все для себя решив. Он разрешает им руководить, управлять, отдаёт весь контроль в руки Антона, и это буквально выбивает Шастуну почву из-под ног.       Потому что это против природы и эволюции. Но когда это кого-то волновало.       Поэтому Антон так же уверенно улыбается в ответ, замечает, что руки от волнения не дрожат, и успокаивается окончательно, собирая со стола посуду и чмокая Арсения в макушку со словами «Я быстро в душ».       Ему хватает пятнадцати минут, и это рекордное для него время: на большее терпения не хватает, хотя омежьи привычки намазаться всеми возможными кремами и лосьонами после рабочей недели оставить даже на один день оказывается сложно. Но ещё сложнее понимать, что возбуждение накатывает и на него самого, и на Арсения, который, скорее всего, начал представлять его голым в душе, а теперь его запах тяжело распространяется по квартире, забиваясь в ноздри.       Где-то внутри всё требует подчиниться альфе, прийти к нему чуть ли не на коленях и умолять вернуться к привычному формату, но Антон это пресекает и идёт в спальню с намерением сделать всё, чтобы Арсу не пришлось ни о чём думать и ничего делать.       Всё сам, всё сам, какой Антон самостоятельный.       Он почти пьяно хихикает своим мыслям, когда останавливается на пороге комнаты и смотрит на сидящего на кровати Арсения. Тот не выглядит неуверенным или взволнованным, в его взгляде нет страха или сомнений, и это придаёт ещё больше сил самому Антону.       — Иди сюда, — Арс тянет к нему ладонь, поворачивая так, чтобы им было удобно держаться за руки, расставляет ноги шире, когда Антон подходит совсем близко. — Ты такой сильный, уверенный, зрелый. Я тобой восхищаюсь, любовь моя.       — Сегодня я не такой уж и маленький, да? — Шастун смеётся, легко толкает Арса в плечо, чтоб тот лёг на кровать, перехватывает его ноги под коленями, присаживаясь. — Хочу, чтобы тебе было хорошо. Расскажешь, чего ты хочешь?       Арс задумывается, подтягивается по кровати выше, облокачиваясь на изголовье, пока Антон ползёт за ним следом, отпустив ноги. Шастун едва касается Арсовых бёдер через ткань штанов, ведёт пальцами по голени, цепляет нижнюю резинку треников, тут же отпуская. Трусы Арс вряд ли надевал, так что остаётся дразнить его другими предметами одежды.       — Я тебе доверяю, — Арсений заговаривает тихо, делает паузы, но звучит уверенно. — Я знаю, что ты не сделаешь мне больно, но, наверное, я не готов к удушению или связыванию, — может быть, когда-нибудь позже, если нам обоим понравится этот опыт, но сейчас… И глаза закрывать страшно — не потому что ты можешь что-то сделать не так, а потому что хочется на тебя смотреть. Так же можно?       — Сейчас я досмотрю в быстрой перемотке фантазию, в которой ты привязан к кровати, и — да, Арс, можно, конечно, — Антон признаётся в собственных желаниях и видит, как у Арсения темнеет взгляд, снова чувствует потяжелевший запах. — Если что-то пойдёт не так — обязательно скажи, договорились?       — Ты как будто с новичком разговариваешь, Антон, — Арс фыркает, но что-то в лице Шастуна видит такое, с чем не решается спорить. — Да, скажу, конечно. Обещаю, что буду обо всём говорить.       — Отлично, идея супер, — Антон расплывается в улыбке, радуется тому, как ситуация складывается: озвученные и тут же исполненные сексуальные желания — это же лучший для них вариант. — Я буду делать с тобой только то, что ты попросишь. Идёт?       Наблюдать, как Арсений сглатывает и кивает, осознавая, на что подписался, — лучшее, что с Антоном вообще случалось, кажется.       Он стягивает с себя футболку, оставаясь в домашних штанах: так удобнее и риск кончить, случайно потеревшись о постель или Арсения сильнее, чем нужно, не так высок, — чертова природа и омежья сверхчувствительность, из-за которой нужно об этом вообще думать. Арс смотрит на него внимательно и заинтересованно, но ничего не говорит и не делает, только сам стаскивает с себя всю одежду — и да, нижнего белья на нём действительно нет.       Как же хорошо Антон его знает.       Понимание этого придаёт уверенности: они действительно достаточно долго вместе, чтобы как минимум знать реакции друг друга, а это та самая минимально необходимая Антону сегодня информация. Ну и они уже подобное всё-таки пробовали — это успокаивает тоже.       Жаль, что Арсений ему помогает примерно никак: лежит на спине, смотрит тяжёлым, тёмным взглядом, сглатывает и облизывает губы, при этом подтягивая пятки к заднице, а колени сводя друг с другом. Антон на это только усмехается и тянет его за щиколотки.       — Если ты не хочешь — можешь просто сказать, я пойму, обниму тебя и поцелую в макушку. Ничего страшного в этом нет. Окей?       Арсений кивает снова и чуть расслабляется, Антон чувствует это и в его запахе, и в движениях: Арс перестаёт нервно сжимать ладони в кулаки и тянет к нему одну руку.       — Поцелуй меня.       Спорить Антон не намерен.       Он разводит Арсовы ноги, усаживаясь между ними, и наклоняется, складываясь практически пополам, чтобы целоваться было удобно; кажется, у него что-то щёлкает в спине, но это максимально неважно конкретно в эту секунду. Пальцы Арсения оказываются у него в волосах, вплетаются в отросшие кудри, путаются, но это не похоже на их обычные поцелуи, в которых Арс ведёт, нет: Антон чувствует, как его альфа размякает, плывёт и нежится в его любви, растекается по кровати, цепляясь за его затылок, не пытается руководить — только безмолвно просит продолжать.       Ощущения невероятные.       Шастун чувствует, как возбуждается, и ничего не может с собой поделать: ему со всех сторон мокро и липко, но отвлекаться на себя не хочется совсем, когда Арсений смотрит на него поплывшим взглядом, тяжело дышит и улыбается, чувствуя, кажется, его запах слишком хорошо.       — Мне нравится, как ты реагируешь на вот такого меня, — Арс убирает руки с затылка и шеи, перекладывает ладони на плечи и чуть сжимает. — Очень странное ощущение, но приятное. Как будто мне необязательно быть идеальным.       — Потому что влюбляются не в идеальных, а в подходящих, мой хороший, — Антон коротко чмокает Арса в кончик носа, а потом договаривает уже куда-то в щёку, подбородок, шею, отрываясь для каждого нового слова: — И. Ты. Подходишь. Мне. Идеально.       Был бы это диалог вне ситуации, Антон, возможно, скривил бы лицо, но в моменте у него не находится более подходящих слов.       Арс стонет коротко и тихо, но этого достаточно, чтобы Антон почувствовал себя ещё увереннее; он обнимает ладонями Арсову шею, продолжая мелко целовать подбородок и скулы, иногда слегка кусая мочки ушей, опускается ниже, лижет кончиком языка под подбородком. Ему хочется кусаться снова, но без просьбы он не решается, а задать вопрос сам вряд ли может — во рту столько слюны, что он не успевает сглатывать.       Неудобно, но так похуй.       Тем более Арсений на то, что на его лице буквально не осталось ни одного миллиметра, не залитого слюной, не жалуется, только притягивает Антона ближе, укладывая ладони ему на лопатки. Он открывает рот, и Шастун не удерживается: перемещает правую ладонь, проводит большим пальцем по нижней губе, стараясь не сильно сдавливать шею. Арс кончиком языка касается подушечки пальца, а потом чуть наклоняет голову и втягивает его в рот.       Всё, о чем думает Антон в этот момент, — лишь бы не кончить.       Не потому что Арс делает с ним что-то невероятное и не потому что его тело получает незнакомые ласки — а из-за того, что это он ласкает своего любимого человека, заставляя того почувствовать себя любимым, разнеженным, не контролирующим ситуацию. Хотя про контроль, конечно, утверждение двоякое: как бы много себе ни мог позволить сегодня Антон, он в первую очередь ориентируется на состояние и желания Арсения, а значит, не все решения принимает сам.       И это всё равно удивительно и невероятно.       Особенно когда Арс прикрывает глаза, продолжая лизать Антонов большой палец у себя во рту, когда едва слышно стонет, стоит Шастуну положить вторую ладонь ему на талию и немного сжать. Когда выталкивает палец изо рта языком, прижимает Антона к себе снова, целует и в губы говорит:       — Мне нравится, когда ты кусаешься.       В голове проматываются как на киноэкране кадры, в которых Антон перебирает наутро содержимое аптечки на Арсовой кухне на предмет мази от синяков, потому что тому ещё ходить на работу, но даже они его не останавливают: он всё-таки тянется к шее Арсения и слегка втягивает небольшой кусочек кожи в рот.       И снова приободряется и чувствует себя решительнее, стоит Арсу застонать.       Он всё ещё не привык, что его альфа может издавать вот такие — почти жалобные — звуки, но они Антону нравятся, поэтому он продолжает: целует шею Арса, пока тот запрокидывает голову, прикусывает место поцелуя, широко лижет по тому же участку. Он повторяет так несколько раз, пока не спускается на ключицы и грудь: там больше места, и даже тот факт, что эта зона тела Арсения не является особо чувствительной, его не останавливает.       Кажется, для самого Арсения чувствительность определённых участков его кожи или частей тела тоже перестаёт играть решающее значение в получении удовольствия: он немного подтягивается выше по кровати, пока Антон наоборот ползёт ближе к краю, привстает на локтях и смотрит Шастуну в глаза.       Антон думает, что отказаться продолжать под таким взглядом у него бы не получилось, даже если бы он очень этого хотел.       Постепенно следами покрывается почти вся верхняя часть груди Арсения: укусы и засосы наливаются цветом медленно, Антон старается не кусаться слишком сильно, чтобы последствия не заставили Арса пожалеть о разрешении его пометить. Но тому всё, судя по взгляду, тяжёлому дыханию и густому запаху, очень нравится, он всматривается в лицо Антона, стоит тому оторваться от одного из сосков Арсения, с которым он только что долго и упорно игрался языком.       — Я люблю твой рот, — Арсений снова полностью ложится, и Антон поднимается к его лицу, целует, не давая закончить фразу нормально. — Не думал, что… Антон… Что скажу это не про минет.       Слова Арса греют в душе Шастуна что-то, отвечающее за желание продолжать и оставаться в той роли, в которой он находится; если раньше все комплименты касались Антона-омеги, то теперь он просто партнёр, занимающий другую позицию, более активную, в ней можно больше себе позволить и больше Арсению дать.       Как глупо, что «отдаться» — это про принимающую роль, когда отдаются они друг другу абсолютно на равных, вне зависимости от того, кто сверху.       Сейчас Антон чувствует это особенно остро: когда Арс прогибается в спине, стоит скользнуть языком ниже, вылизывая солнечное сплетение и опускаясь к пупку, сжать бёдра, оставляя следы и там. Кусаться хочется всё ещё, но Шастун чувствует, что захлебнётся слюной, если будет оттягивать «основную программу» вечера ещё сильнее, поэтому он только коротко касается кожи губами, пока сползает с кровати на пол, становясь на колени, и тянет Арса за собой, помогает развернуться к боковому краю ногами.       Он мог бы попросить Арсения перевернуться, но вместо этого привстает и подтаскивает к его голове подушку, ждёт, пока Арс подложит её под голову; смотреть снизу вверх в глаза альфы, которого он сейчас планирует вылизывать и растягивать, кажется куда более соблазнительным вариантом, нежели рассматривать его же затылок.       Антон немного романтик и чуть больше провокатор.       Он сам возбуждён так, что кончить может буквально от любого прикосновения, поэтому себя не трогает: омежий организм восстановится быстрее, и он, вполне возможно, сможет продолжить сразу, но отвлекаться на себя сейчас не хочется. О степени возбуждения Арсения ему подсказывает тяжёлый запах и частое дыхание, но понимать, что тот не течёт и не планирует, — странно.       Но интересно, как это им будет ощущаться.       Искусственная смазка у Арса всегда лежит в ящике прикроватной тумбочки, на всякий случай, и Антон это знает по опыту: они пару раз пользовались, когда решали ограничиться только петтингом и взаимной дрочкой, а предэякулята для скольжения не хватало. Сейчас он находит ее на ощупь, не отвлекаясь от рассматривания тела Арсения, который смотрит на него в ответ и сглатывает, замечая краем глаза движения Антоновой руки.       Пальцами второй руки, свободной от лишних предметов, Антон ведёт по внутренней стороне бедра и там же целует следом, возвращается обратно к паховой складке. Запах там гуще и ещё тяжелее, смешивается с запахом пота и геля для душа, и Антон им дышит, утыкаясь носом в кожу, прижимаясь изо всех сил. Арс вплетает пальцы одной руки ему в волосы и сам кладёт ноги на плечи, пятками по плечам подталкивая Антона ещё ближе к себе.       — Вылижи меня.       Если бы Антон мог отказать, он бы отказал, но сегодня его язык предназначен однозначно для другого.       Опускаясь ещё ниже, усаживаясь на пятки, он думает, что не удивляется абсолютно гладкой коже Арса: Антон сам прошёл курс лазерной эпиляции и периодически повторяет этот опыт, чтобы не обрастать, а Арсений, кажется, сходил на шугаринг перед их первым подобным разом. Или воспользовался другими способами депиляции, это не так важно: главное, что он готовился, и это, хоть и не удивляет, очень греет.       Опять.       Касаться языком своего альфы ниже яиц — все ещё странно, несмотря на огромное количество подобных фантазий, которые Антон смотрел в своём воображении всю неделю. Поэтому он всё делает осторожно, про себя смеётся, что сейчас больше похож на хамелеона, быстро и коротко высовывающего язык. Арсений не убирает руку из его волос, путая пальцы сильнее, прижимает ближе, молчит, но дышит часто и тяжело, и Антон отпускает себя и расслабляет язык — широко лижет расселину, возвращается к яйцам, вылизывая и их, кончиком языка спускается к анусу и осторожно касается мышц.       Он знает, что Арсово тело менее чувствительно к ласкам, чем его собственное, но ощущает и дрожащие пальцы, которыми Арсений цепляется и за его плечо тоже, чувствует, как тот выгибается, когда Антон лижет кожу вокруг ануса снова, слышит короткий стон, когда всё-таки пытается войти кончиком языка. Всё это приободряет, радует, расслабляет его самого, позволяя немного стряхнуть с себя нервозность: в конце концов, он тоже делает это первый раз, пусть и старается никак не показать своих переживаний по этому поводу.       Но он уже сейчас может сказать, что этот опыт останется в его голове одним из самых ярких воспоминаний о сексуальной жизни в целом и сексе с Арсением в частности. И обязательно повторится.       Особенно если Арс продолжит так же всхлипывать, пока Антон входит в него самым кончиком языка.       Сейчас Шастун понимает, почему Арсений провёл в душе так много времени: он не только гладко выбрит — или продепилирован — и чист, но ещё немного растянут; мышцы поддаются охотнее, чем если бы Арс не пытался сам вставлять в себя пальцы. Мысль о том, как это происходило, Антона будоражит тоже, и он отстраняется, перехватывает запястье Арса, тянет его руку на себя.       — Я хочу, чтобы ты растянул себя сам. Немного. Хорошо?       Арс, который до этого смотрел на него, кажется, не отрывая взгляда, прикрывает глаза, выдыхает коротко и кивает, пытается нащупать на кровати рядом с собой смазку. Шастун только усмехается: он, кажется, волнуется сильнее, чем показывает, потому что всё это время держал бутылёк в руке, не выпуская, и теперь еле разжимает пальцы, открывает крышку, льёт смазку себе на ладонь.       — Я тебя смажу, а ты растянешь. Хочу посмотреть.       Арсений кивает снова.       Кожа под пальцами ощущается непривычно, потому что Антон обычно всё-таки в таких местах сам себя гладит и трогает по естественной смазке, которая даже сейчас из него выделяется так активно, как будто кто-то открыл кран. Но смотреть на то, как смазка, пусть и искусственная, ничем не пахнущая и не имеющая вкуса, выглядит на коже его любимого человека, — это удовольствие из разряда запрещёнки.       Если бы была возможность снимать видео глазами, Антон бы прямо сейчас включил запись, но.       Он постарается запомнить.       Как Арс сам мажет между ягодиц указательным пальцем, неудобно выкрутившись на кровати, как кивает на бутылёк в руке Антона и без слов просит налить смазку ему на руку тоже, как осторожно входит на одну фалангу всё тем же указательным, прикрывая глаза.       Кто бы рассказал, Шастун бы никогда не поверил, что альфа может быть вот таким — послушным, мягким, открытым.       Он смотрит, понимая, что сейчас слюна начнёт капать у него изо рта, и прижимается к анусу Арса ртом, смешивая свою слюну со смазкой, оглаживая языком края, пока Арсений двигает внутри своим пальцем и тихо, но протяжно стонет. Хочется сплюнуть накопившуюся во рту слюну внутрь, но Шастуну неловко это делать, поэтому он продолжает Арсения вылизывать, распределяя жидкость по промежности до тех пор, пока она не начинает капать на кровать, а Арс не добавляет второй палец.       В голове нет никаких связных мыслей, но Антон сглатывает слюну и пытается сформулировать хоть что-то адекватное: ему хочется говорить Арсу, какой тот красивый, сексуальный, невероятный и невозможный, а получается только стонать, когда рот открывается будто сам по себе. Арсений смотрит на него, не отводя взгляда, быстро двигает кистью, вытаскивает пальцы, протягивает ладонь и тяжело дышит.       Шастун еле как догадывается налить на пальцы ещё смазки.       Он даже не мог представить, что всё будет выглядеть так; Арсений сейчас кажется ему совершенно другим человеком, вообще не таким, каким казался всё это время: он более плавный даже в мелких движениях, осторожный по отношению наконец-то к самому себе, а не к Антону — того он вообще не бережёт, на самом-то деле, — смущающийся, несмотря на то, что старается этих эмоций не показывать. Слова собираются в голове Шастуна во что-то, что он никогда бы не произнес своему альфе, но Арс в первую очередь его любимый человек, поэтому он всё-таки говорит вслух:       — Мой маленький, иди сюда, — и тянет Арсения ещё ближе к краю, подхватывая ладонями под поясницей.       Взгляд Арса на секунду становится как будто возмущённым, но он расслабляется и возвращается к тому, что делал, — растягивает себя тремя пальцами, периодически останавливаясь и переставая двигать рукой.       Антон догадывается, зачем он это делает, и примерно запоминает, в каком положении Арс держит руку, чтобы долго не искать простату.       Возможность настолько подробно узнать тело любимого человека вышибает из головы все сомнения и страхи.       Поэтому Антон целует Арсово бедро чуть ниже ягодицы, ведёт языком к промежности и убирает его руку: перехватывает запястье, находит взглядом отброшенные Арсением на пол штаны, тянет к себе, помогая стереть с пальцев смазку. Арс смотрит на него и ничего не говорит, только дышать начинает чаще, и Антон улыбается в ответ:       — Ты такой невероятный. Я так тебя люблю.       Он снова льёт смазку, на этот раз — на свою ладонь, справедливо полагая, что больше не меньше, оглаживает кончиками пальцев анус, прижимается губами к внутренней стороне бедра и медленно входит.       Охуеть.       Происходящее не укладывается в голове, и Антон смотрит на свои пальцы, которые двигаются в Арсе: отвлечённо следит за тем, как медленно входит, наблюдает, как Арсений выглядит, когда Антон решает согнуть пальцы внутри, большим пальцем оглаживает края ануса, покрасневшие и припухшие. Если бы он увидел подобное в порно, то сказал бы, что всё подстроено и так красиво не бывает, но прямо сейчас у него перед глазами — лучший фильм, который можно было бы снять.       Как хорошо, что им обоим хватило решимости к этому прийти.       Арсений стонет, стоит Антону начать быстрее двигать рукой, и Шастуну хочется большего, но он осторожничает и не торопится: всё-таки для омег растяжка — красивая прелюдия, в то время как альфий организм Арса к подобным приключениям непривычен.       Хотя…       — Арс, Арс, — Антон замедляет движения, окликает своего альфу, целует его в колено, — а ты ведь уже что-то такое пробовал? Или нет?       Пока взгляд Арсения фокусируется, Шастун уже понимает, каким будет ответ.       — Только сам и игрушки, да, — Арс смотрит внимательно, пытается найти в его лице то ли одобрение, то ли что-то ещё, но Антон так возбуждён в совершенно несексуальном смысле и воодушевлён, что улыбается наверняка как последний идиот. — Не думал, что кто-то захочет. Это же странно.       — Если тебе хорошо — это нормально, ничего странного в этом нет, — Шастун снова касается губами кожи, проворачивает пальцы внутри, вытаскивает и осторожно входит уже тремя. — Мне так нравится, что тебе нравится, это лучшее, что между нами вообще было.       Он даже не врёт.       Арсений в ответ только прикрывает глаза и вскидывает бёдра, подаваясь выше и ближе, как будто просит Антона быть быстрее или жёстче. Шастуну пока менять динамику не хочется: он всё делает максимально нежно, старается минимизировать неприятные ощущения и подготовиться морально сам к тому, что будет дальше. Но его тело уже буквально сходит с ума, поэтому приходится всё-таки поддаться то ли себе, то ли Арсу и вытащить из него пальцы, вытирая о постельное бельё остатки смазки.       — Ты не должен, если не хочешь, — Антон даже не сразу понимает, что Арсу хватило ума такое вообще произнести, но он себя одёргивает: всё верно, между ними происходит прямо сейчас что-то необычное, непривычное и незнакомое никому, поэтому обсуждать и отказываться от чего-то в процессе — нормально. Вот только ему отказываться не хочется. — Мне никогда так хорошо не было, я не буду расстроен.       — Не люблю бросать начатое на середине, — Антон шутит, чтобы чуть сбить напряжение Арса и собственное возбуждение, и это работает — Арсений смеётся, чуть двигается по кровати, пока Шастун на неё залезает обратно и устраивается у него между ног, подтягивая к себе подушку. — Но вообще я очень хочу, ты бы только знал как.       — Да я вижу, — Арсений кивает на его пах и снова смеётся, отбирает у Антона подушку, подкладывая её себе под поясницу. — Ты даже про позу читал?       — А то ж я никогда сам не трахался, ну, — почему-то переводить всё в шутку помогает не так волноваться, и Антон этим способом пользуется нагло и беспардонно; кажется, Арс не против. — Так просто даже в первый раз было хорошо, а хочется, чтобы тебе всё понравилось.       — Потому что ты хочешь повторить? — Арс поворачивает голову, чтобы смотреть глаза в глаза, и загадочно улыбается. Антон не смеет ему соврать.       — Захотел сразу, как только увидел тебя таким. Я тебя люблю, ты знаешь?       Шастун дожидается кивка и входит в Арса осторожно, не отводя взгляда от лица.       Он снова дотянулся до смазки в процессе разговора, поэтому её достаточно, но он медлит всё равно: двигается так медленно, как никогда бы не позволил ни одному своему партнёру, зная, как подобная неторопливость раздражает. Но непривычному Арсению достаточно и такого темпа: пока Шастун входит в него только головкой, тот охает и длинно выдыхает, привыкая и осознавая, кажется, происходящее в полной мере.       Антон себе удивляется даже больше, чем искренне наслаждающемуся Арсению: ему должно хотеться быть на Арсовом месте, но это желание растворяется, даже не сформировавшись, и позиция «сверху» принимается им совершенно спокойно. Он думает только о том, чтобы его любимому человеку было хорошо, приятно и безопасно, пока входит глубже, а потом выходит почти на всю длину.       — Арс, ты как? — он всматривается в лицо, пытаясь что-то понять, выловить хотя бы отблеск негативных эмоций, но находит только улыбку и открытый взгляд.       — Лучше всех, любовь моя, не останавливайся.              Мыслить цензурно не получается.       Антон снова толкается на всю длину, сетуя немного про себя, что его член всё-таки в размерах Арсовому уступает, но не зацикливается на этом; тем более, сам Арсений откидывает голову, прикрывает глаза и явно наслаждается происходящим. Даже когда Антон, спустя несколько медленных, осторожных фрикций, ускоряется и двигается более рвано и неритмично.       В конце концов, у него никогда не было такого опыта.       Он сам течёт сильнее, чем когда-либо в своей жизни, и думает мимолётом, что нужно было подумать о пробке или другой игрушке, которая проникала бы в него в процессе, но отвлекается на короткий стон Арсения и сжимает его бёдра с обеих сторон, входя максимально глубоко и останавливаясь, рассматривая его лицо снова.       — Антон, можно я буду себе дрочить? — голос альфы дрожит, а тот факт, что он просит, спрашивает разрешения, размазывает Шастуна по его же собственному сознанию.       — Можно, — он перехватывает Арсову ладонь, до этого сжимавшую одеяло, перекладывает на член, снова хватается за бедро, немного выходит и снова входит до упора. — Лишь бы тебе было хорошо.       Именно это желание — сделать так, чтобы Арсению было хорошо, — в данный момент и является для Антона определяющим. Возможно, поэтому он не кончает дольше, чем мог бы даже представить.       К счастью, Арсу очевидно всё происходящее приносит удовольствие: он дрочит себе так же рвано, как в него входит Антон, неровным ритмом, стараясь подстроиться, сжимается и расслабляется периодически, дышит тяжело и часто, облизывает губы. Эту картину хочется снова заснять на видео, но Антон себе обещает просто не дать им обоим отказаться от идеи подобное повторять. Поэтому продолжает, хотя у него по виску уже стекает капля пота, а голова немного кружится от возбуждения.       В тот момент, когда у него начинает тянуть поясницу, Арсений сжимается вокруг его члена особенно сильно, напрягается всем телом и кончает себе в кулак.       Хочется и закончить начатое — то есть дотрахать Арса до собственного оргазма, — и улечься рядом, чтобы закинуть на него ногу и просто рассматривать расслабленное лицо, проводя большим пальцем по брови и скуле, и Шастун выбирает второй вариант: выходит, отпуская ноги Арсения, укладывается на бок рядом, тянется за спину за салфетками, чтобы альфа мог вытереть руку. Ему удивительно не хочется кончить самому: одним моментом накатывают усталость, напряжение, тревога, поэтому он только действительно обнимает Арсения всем собой и смотрит на его профиль.       — Я боялся, что мне не понравится, но это было чудесно, — Арс заговаривает спустя несколько минут, отдышавшись, поворачивается к Антону, коротко чмокает в нос. — Ты как? Всё хорошо?       — Угу, — Антон чешет нос об Арсово плечо и улыбается; ему не хватало этого ощущения равенства даже в постели, и сейчас он чувствует, что никто из них не главный, что они оба — и те, кому дарят любовь, и те, кто её отдаёт. — Устал с непривычки, но мне было хорошо. Обязательно надо будет повторить, но всё продумать.       — Куда уж лучше, — смешок Арсения теряется у Антона в макушке, а рука обнимает Шастуна за плечо, прижимая ближе. — Я люблю тебя.       Ответить Антон не успевает — только угукает, проваливаясь в сон.       А утром первое, что чувствует, — это запах ирландского кофе: потому что из кухни доносится пение явно довольного жизнью Арсения, готовящего завтрак и пахнущего буквально ярче, чем когда-либо.       — Доброе утро, — Антон застревает в дверном проёме, рассматривая Арсову голую, усыпанную родинками спину, и подавляет в себе желание всю её зацеловать, а потом снова Арсения вылизать: Шастун укутан в одеяло, и снести всю посуду с подобными манёврами для него не составит труда.       Поэтому он только здоровается и дожидается, пока Арс подойдёт к нему ближе, позволит себя обнять и поцеловать, несмотря на нечищеные зубы.       — Доброе, — Арсений весь мягкий, разнеженный, спокойный, прижимается близко и ничего больше не делает, застывая у Антона в объятиях. — Ты лучшее, что со мной случалось. Поговорим за завтраком?       Шастун кивает, чмокает его в макушку и выпутывается из объятий и одеяла заодно, чтобы по пути в ванную закинуть его на кровать. Почему-то предстоящий разговор его совсем не пугает, даже наоборот — внутри поднимается какое-то радостное ожидание чего-то невероятно важного и правильного. Поэтому он как можно быстрее принимает душ и умывается, стирая с себя остатки собственной засохшей смазки, чистит зубы, рассматривает в зеркале своё отражение: вроде ничего не изменилось, но внутри что-то как будто появилось другое. Счастливое, настоящее, нужное. Всё вокруг благодаря этому ощущению воспринимается априори со знаком плюс. И почему-то тот факт, что ему доверяют безоговорочно, помогает доверять тоже — и чувствовать, что его любят. Хотя это он отдавал любовь, а не ему.       Давно с ним такого не было.       Именно поэтому он заговаривает за завтраком сам.       — Арс, я подумал, может быть, ты хотел бы познакомиться с моими детьми?