прильни к моему ослепшему сердцу

      Таким Арс Антона ещё ни разу не видел.       Первое, что приходит в голову: детям нельзя оставаться в квартире, когда их папа буквально скатывается по стене от слабости и практически скулит, принюхиваясь и медленно двигаясь в сторону ванной. Как минимум, потому что в любой момент он может перестать себя контролировать, как максимум — потому что сейчас что Антон, что сам Арсений совершенно бесполезны и вряд ли смогут обратить на детей должное внимание.       Чёртова природа.       Арс только кивает няне, которая уводит малышей в комнату, по дороге до спальни набирает номер Стаса, с недавних пор сохранённый на быстром наборе: мало ли, малышей забирать придётся ему, а не Антону. За последние три месяца они все стали одной большой семьей, «дядя Арсений» плотно врос в эту странную ячейку общества и не собирается выпутываться из этих сетей ни за какие деньги.       Только как сейчас действовать, он понятия не имеет.       Это не первая течка Антона в их отношениях, но так уж вышло, что в первые разы они ещё не жили вместе, а пару месяцев назад Шастун предпочёл уехать в отель, предварительно отправив детей к бывшему мужу и его новой возлюбленной, со словами «Я очень тебя люблю, мой хороший, дай мне немного времени». Несмотря на то, что разговоры про замену метки, течки и Арсов гон, который они проводят стабильно вместе, повторяются чуть ли не каждую неделю, в этот раз планировалось, что Антон опять уедет, и Арсений вполне был к этому готов, вот только — через пару дней.       Ещё сегодня утром они явно не предполагали такого развития событий, наслаждаясь друг другом и планируя провести вечер с детьми за просмотром какого-то диснеевского мультика, который Алиса клянчила пересмотреть вместе уже несколько дней.       Ещё утром Антон самозабвенно Арса вылизывал, перед этим разбудив минетом, улыбался сытым котом, пока входил в него двумя пальцами и пыхтел, что перед течкой всегда чувствует себя перманентно возбуждённым, поэтому Арсению не отвертеться от ночного секса за закрытыми дверьми и с подушкой в зубах. Но сейчас всё, на что он, кажется, способен, — это лежать безвольной куклой, пока его самого крутят, вертят и трахают, и Арс морщится даже от мыслей: с его замечательным омегой так нельзя.       Стасу в эту квартиру нежелательно заходить тоже, и Арсений вспоминает про истинность, метку и годы брака только когда слышит голос Шеминова в трубке:       — Арс, что-то случилось?       Как объяснять ситуацию, Арсений понятия не имеет, но выдыхает и берёт себя в руки в один момент, выдавая ровно столько информации, сколько Стас готов и хочет услышать:       — У Антона течка раньше началась, не уверен, что детям это всё сейчас нужно, ему прям… нехорошо, — он выдыхает в трубку, слышит понимающее мычание. — Тебе бы тоже не приезжать, я могу отправить их с няней или подождать Дарину, как будет удобнее?       В трубке слышится копошение, а за дверью ванной — короткий вымученный стон, и Арс удерживает себя от желания всё бросить и помочь любимому человеку диким усилием воли. Приходится даже мелко дышать ртом — потому что обоняние мешает больше, чем помогает.       — Так, мы выходим, приедем вдвоём, напишу, когда детям спускаться, — Шеминов говорит чётко, понятно, короткими командами — Арсений прекрасно понимает, как у него получается, при всей его кажущейся несерьёзности, быть большим начальником. — Антону бы тёплую ванну для начала, много воды в комнате, он потеет в течку сильно. И еды закажи, пока мы едем, — не уверен, что ты сможешь готовить с повисшим на тебе омегой. Скоро будем.       Короткое бурчащее «Спасибо» Арс кидает уже вдогонку к завершённому разговору; откуда-то изнутри поднимается невиданная доселе ревность к истинному партнеру Антона. Всё, что в нём есть животное, взбрыкивает и поднимает голову: омега за дверью всё ещё не его и всё ещё не мечен, на нём не фиксируется Арсов запах, у них нет общих детей, они вообще фактически друг другу никто! Арсений дышит так глубоко, как позволяет незваная тревога, и открывает приложение доставки: еда им правда не помешает.       Ревности почти сразу находится рациональное объяснение: Стас куда лучше знает, как обходиться с его любимым человеком в сложной для всех ситуации, говорит об этом почти нежно и не перестаёт быть заботливым-хоть-и-бывшим мужем. Шастун много раз рассказывал, что их семейная жизнь не была плохой — скучной, однообразной, обычной, но не плохой. И сейчас почему-то именно это знание заставляет Арсения беситься сильнее, чем он мог бы от того, что не может быть с Антоном рядом.       Алиса с Марком спустя пять минут уже собраны и готовы выходить вместе с няней — Оксана улыбается напоследок, пока малыши тянутся Арса обнимать; они его любят, с удовольствием проводят с ним время и радостно вопят, когда их куда-то везёт именно Арсений, но сегодня, кажется, всё чувствуют тоже и не пытаются жаловаться. Прощаются тихо, обещают вести себя хорошо, только Алиса спрашивает, всё ли хорошо с папой.       — Да, малышка, всё в порядке, заработался просто, — Арсений напоследок чмокает девочку в макушку, поправляет воротник на куртке Марка, говорит уже Оксане: — Стас с Дариной ждут внизу, думаю, тебя довезут куда нужно. Если нет — напиши потом сумму за такси, я оплачу. И у тебя отпуск — дня через три напишу, когда можно будет приехать. Ок?       Девушка кивает: всем бы быть такими понятливыми, конечно, как окружающие их с Антоном люди. Жизнь была бы куда лучше.       Только закрывая дверь, Арсений чувствует, наконец, как по всей квартире разливается тяжёлый запах: это его любимое мятное мороженое, он обожает к Шастуну принюхиваться, но сейчас тяжело сделать даже один вдох. Всё вокруг плывёт и скатывается в ком ощущений, чувств и физической необходимости быть рядом, и Арс в глубине сознания мелочно радуется, что Стас в квартиру не поднялся: его внутренний альфа Антонова истинного бы здесь не перенёс.       Тут же вспыхивает другая мысль: истинного, чью метку Шастун на себе до сих пор носит.       Окончательно свалиться в тяжелую рефлексию не даёт короткий вымученный стон из-за закрытой двери ванной.       Арс дёргает дверь на себя и удивляется, что не выламывает замок к чертям — так его кроет всем сразу.       В первую очередь, к счастью, желанием быть рядом и помочь.       Потому что Антон сидит в домашней одежде, в которую переоделся, видимо, сразу, как вернулся из офиса, на дне ванны, прижав колени к груди и обхватив их руками. Он жмурится, сжимается в огромный, но всё же комок, трясётся, и единственное, чего Арсений хочет, — чтобы Антону стало лучше.       Мозг включается постепенно.       Во-первых, скоро приедет курьер, значит, Арс должен быть одет и адекватен, чтобы не напугать незнакомого человека и не дай бог не привлечь к их квартире лишнего внимания — люди нынче бдительные, могут и полицию вызвать. Во-вторых, Стас говорил про тёплую ванну, и это, на самом деле, базовые знания, которые где-то на подкорке должны быть у каждого взрослого человека; о том, что вода комфортной тёплой температуры помогает снимать спазмы, говорят даже в школе на анатомии. Арс сам себя ругает: ну и что, что не было омеги давно, что не сталкивался ни с чем подобным, — элементарная же информация. Всем доступная. Идиот.       Антон снова громко то ли вздыхает, то ли стонет, и Арсений возвращается в себя: ему нужно омегу раздеть, набрать ванну, уложить Антона в неё и потом забрать доставку. И вернуться. Да, отличный план.       Надёжный, как швейцарские часы.       Потому что Шастун не даётся: поднимает взгляд, отрицательно мотает головой, начинает как будто испуганно трястись ещё сильнее, чем до этого, и кажется, что он не взрослый мужчина, а маленький ребёнок, который ждёт, что его сейчас будут сильно ругать. Арс вздыхает, присаживается на край ванны и опускает ладони себе на колени: мол, смотри, трогать тебя не буду.       — Антон, тебе нужно принять ванну, а для этого — раздеться, ты же не будешь мыться в штанах, да? — Шастун сначала кивает в ответ, потом снова мотает головой: ничего не понятно, но очень интересно. — Я обещаю, что просто помогу. Правда. Чтобы ты не упал и ничего не повредил себе, ты же мне ещё нужен, живой, целый и невредимый. Хорошо?       Кажется, что торопливое Арсово объяснение, зачем он здесь, работает: Антон смотрит осмысленнее, кивает однозначно, опирается ладонями на бортики. Арсений перехватывает его запястья и тянет вверх, помогая встать.       Запах Антона и его смазки, до этого почему-то не ощущавшийся так сильно, моментально ударяет в голову.       Перед глазами мутнеет, но Арс старается держать себя в руках: он чувствует, как всё внутри спорит с тем, что рядом течный омега, меченый другим альфой, что Арсений его всего лишь держит за руки, что ничего больше не происходит. Животное начало, то самое, которое в обычные дни почти заглушено разумом и рациональностью, вполне ожидаемо бунтует против происходящего.       Антон явно это чувствует и, уже встав, пытается освободить свои руки из захвата. Арсений вдруг понимает, как крепко его держит.       — Блин, милый, прости, я правда не специально, — он улыбается виновато, разжимая пальцы, перехватывает ладони Антона одну за другой, коротко целует запястья и слегка разминает. — Давай снимем с тебя всё и наберём воду, я ненадолго уйду и вернусь. Да?       Антон кивает снова и почему-то первым делом тянется снимать с себя штаны вместе с трусами: цепляет резинку, опускает, хватается за Арсовы плечи, чтобы не упасть, вышагивает из одежды. На его бёдрах видны следы укусов, оставленные Арсением буквально пару дней назад, и у Арса есть точно такие же, они как будто начинают даже немного ныть, и внутренний зверь чуть-чуть успокаивается, хоть и зудит на ухо, что видимая метка ему не принадлежит и его запах на Антоне задерживается ненадолго. Арс обещает сам себе отрефлексировать вопрос принадлежности одного человека другому, снимает с себя Антоновы ладони, помогает стащить футболку.       Первое, что он чувствует и мгновенно пресекает, — порыв раздеться самому, залезть к Антону, прижать к стене и трахнуть. У него в голове даже проносятся плюсы этого решения: Антон будет чувствовать себя немного лучше, у него ненадолго точно пройдут спазмы, на нём зафиксируется минимум на день запах Арсения, и он сам не будет дуреть так сильно от желания всему миру показать, кто тут чей омега. Шастун это, конечно же, всё понимает тоже и усаживается в прежнюю позу, прячась, закрываясь, глядя напуганно и будто зло.       Арс отмечает, как у Антона при этом дрожат руки, принюхивается к абсолютно чётко выраженному в запахе «Выеби меня» и улыбается: они тут вообще-то напуганы оба, причём больше не друг другом, а каждый сам собой.       Он коротко гладит Антона по голове, убирая отросшую кудрявую чёлку со лба, чтобы не так мешала, проводит кончиками пальцев за ухом, зная, что Шастуна этот жест успокаивает. И в этот раз помогает: Антон немного расслабляется, прикрывает глаза, позволяет себе немного откинуть голову.       — Видишь, я же обещал, — Арсений улыбается снова, глядя, как Антон себе тоже позволяет улыбнуться, не открывая глаз. — И мне страшно, мой маленький, я так боюсь причинить тебе боль. Ты бы знал только.       Он корит себя за откровенность почти сразу же, пока Шастун на его слова никак не реагирует, поэтому отворачивается, достаёт со дна ванны штаны, скручивая их в ком и закидывая в корзину для белья, настраивает воду, чтобы было тепло и не обжигало не дай бог, достаёт Антону его средства для ухода, не будучи уверенным, захочет ли омега ими пользоваться сейчас. Молчание Антона Арсу даётся тяжело, но он себя успокаивает тем, что Шастуну больно и страшно; быть альфой в гон всё-таки легче — тебя хотя бы так не крутит.       — Возвращайся, ладно? — голос Антона, тихий и почти не слышный за шумом воды, догоняет его у двери.       Арс только кивает, не поворачиваясь: есть лёгкое подозрение, что, обернись он, уйти бы не смог даже на пару минут.       Ему нужно выдохнуть и проветрить квартиру, пока Антон в ванной, а курьер ещё не пришёл; дышать тяжело, да и постороннему человеку совсем не нужно знать, что у них происходит. Арсений проверяет приложение доставки, сам себе кивает на увиденные семь минут и открывает форточки в гостиной и на кухне: в их с Антоном спальне и детской наверняка запаха нет совсем.       Телефон вибрирует сообщением от Стаса: «Доехали, как там Антон?» — и внутри Арса всё снова скручивается в узел из ревности и собственной как будто недостаточности; он никогда не сможет чувствовать Шастуна так, как это получается у Шеминова, потому что природа изначально задумала всё иначе. Потому что он не предначертан и вообще случился в жизни Антона случайно. А мог и не.       Избавиться от мыслей хотя бы на какое-то время помогает хлопнувшая от сквозняка дверь и необходимость взять чистую одежду и для Антона, и для себя: в конце концов, он приехал из офиса и — завертелось.       Это не тяготит, и Арс себе удивляется — как легко он принял на себя ответственность за чужую фактически семью.       Чужую — но уже такую его, и это тоже невероятно, но подумать об этом нет ни времени, ни желания.       Футболки и трусы он вытаскивает из шкафа и прижимает одной рукой к груди, когда наконец-то в домофон звонит курьер; мелкие обязательные задачи отвлекают и от размышлений, и от тревоги, и от ответа Стасу, и Арс, открыв дверь парадной с кнопки, идёт закрывать окна, чтобы вылезший из ванны Антон не простыл: только этого им ещё не хватало. Стасу он печатает короткое «Нормально, спасибо», пока несёт пакеты одной рукой до кухни, а, разбирая их, слышит своё имя.       — Да? — он заглядывает в ванную, не заходя, только приоткрыв дверь, потому что и разобрал не всё, и одежду не взял, оставив на кухонном столе, но Антон уже смотрит почти осознанно и даже легко улыбается.       — Не дождался просто, — Шастун не впервые пытается выглядеть соблазнительно, едва заметно прогибаясь и поглаживая себя кончиками пальцев по груди, но сейчас, в комплекте с запахом и ситуацией в целом, выглядит пиздецово; Арс только вздыхает — и запоздало понимает, что зря. — Всё хорошо, Арс, иди сюда.       — Две минуты, мой хороший, только заберу одежду, — вылезти из проёма и закрыть за собой дверь стоит ему неимоверных усилий, но Арсений справляется. Он снова хочет глубоко вдохнуть, осекается и дышит мелко и осторожно, приходя в себя.       Единственное, о чём он думает: Антон прекрасно понимает, что делает, его состояние сродни лёгкому алкогольному опьянению — и о любом своём решении он может потом пожалеть.       А если вспомнить, что на период течки они планировали разъехаться, картина перестаёт выглядеть такой возбуждающей, как пару минут назад.       Хочется заказать Шастуну лекарств, позвонить снова Стасу и сбежать, не принимая на себя ответственность; отношения с Антоном впервые дали ему возможность почувствовать себя тем человеком, который не обязан контролировать всё и быть сильнее всех на свете, и вот теперь — неожиданно и неприятно — это ощущение паники перед принятием решения возвращается. Арсений прикрывает глаза, держится за дверной косяк и пытается ощутить себя, а не панику, заземляется, выдыхает. Медленно, но верно осознаёт, что всё в целом в порядке: они в доверительных отношениях, довольно давно вместе, живут в одной квартире и никому из неё не нужно сейчас сбегать. Прийти в себя — да, нужно обоим точно, но для этого необязательно разъезжаться по разным концам города.       Он забирает из кухни отложенную одежду и возвращается в ванную, где Антон уже трахает себя пальцами, закинув одну ногу на бортик; это наверняка крайне неудобно, но омега этим явно не заморачивается. Вряд ли он в состоянии думать вообще: судя по запаху, который оседает у Арсения в лёгких, возбуждение захватило его сознание, оставив маленькую лазейку — и Антон ею пользуется.       — Арс, я так хочу, чтобы ты меня трогал, — он облизывает губы, смотрит снизу вверх на Арсения, присевшего на коленях на пол, — чтобы целовал меня в шею, растягивал пальцами медленно и осторожно, а потом кусал и вылизывал всё тело. Укуси меня?       Это не похоже ни на вопрос, ни на просьбу, это что-то требовательное и при этом — почти плаксивое, и первым порывом альфы внутри Арсения становится желание дёрнуть Антона на себя и перекрыть эту чёртову чужую метку, которая всё время маячит перед глазами. Вместо этого Арс цепляется пальцами за собственные бёдра, улыбается и качает головой.       — Маленький, давай ты сейчас кончишь, смоем с тебя всё это состояние, поешь, выпьешь таблетку, а потом я тебя и трахну, и укушу, обещаю, — он не уверен в том, что выглядит достаточно убедительно, но, кажется, Шастуну хватает и этого обещания, потому что он откидывает голову, коротко стонет и двигает рукой чаще и мельче, даже не пытаясь себе дрочить; Арс засматривается и отмирает, только когда Антон кончает с коротким вскриком и обмякает, морщась и подбирая под себя ноги.       — Я сам, не нужно, — Антонов голос звучит тихо, но твёрдо, и Арсений встаёт с пола, тянется за полотенцем, чтобы просто его подать — помогать без просьбы он не рвётся при всём желании, они много раз это обсуждали. — Да положи, я посижу немного и приду.       Выглядит Шастун вполне нормально для человека, которого только что крутило во все стороны болью и возбуждением, Арсений ещё раз окидывает его взглядом, кивает сам себе и выходит; ему на самом деле в спальню бы воды отнести ещё, да и поесть им обоим нужно. Собственный голод ощущается фоном, перекрываемый чужим болезненно ощущающимся запахом и тревогой. Хочется быть с Антоном рядом, обнимать его и заботиться, но при этом — не лезть к нему со своей любовью насильно, не навязывать собственные переживания и не ломать их общие планы на этот период. А в них входило разъехаться и провести неделю отдельно друг от друга.       Что ж, они вполне могут сделать это и в одной квартире. Тем более, сейчас Антон уже, кажется, и сам этого хочет — подрочить при Арсе ему хватило для начала, чтобы успокоиться.       Ну и слава богу.       Сейчас Антон сможет нормально поесть, не срываясь на выпрашивание альфьего внимания, выпьет таблетки, уложит рядом с собой нужные игрушки, а Арс спокойно постелит себе в гостиной, чтобы иметь возможность в любой момент прийти на помощь и не надоедать своим присутствием при этом. И не беситься на то, что его омега всё ещё не его.       Эта зудящая ревность на самом деле до трясучки раздражает особенно потому, что Арсений не может справиться с ней вот уже почти год: если сначала всё казалось таким правильным и логичным, то сейчас чужая метка на Антоне, его стремление провести течку в одиночестве и тот факт, что Стас знает, как в сложившейся ситуации действовать, чуть лучше, чем сам Арсений, бесит неимоверно. Собственное бессилие перед природой и высшим замыслом заставляет чувствовать себя ничтожным, бессмысленным и лишним — и злиться.       Эта злость прорывается сейчас, в момент особенного стресса, и Арса это пугает: его внутренний альфа требует сделать всё «правильно». Антонов запах не помогает успокоиться совсем, только распаляя желание, и он радуется, что смог себя сдержать и выйти в итоге из ванной, оставив Шастуна наедине с собой и собственным недоверием и страхом.       Они это никогда не обсуждали, но Арс видел испуг в глазах Антона, когда разговор впервые зашёл в сторону «Я сниму номер в гостинице, чтобы побыть одному неделю, примерно дней через десять»; на тот момент Шастун явно был не готов рассказывать, почему не хочет провести это время с любимым человеком и что за этим нежеланием всё-таки кроется, и Арсений лезть к нему не стал.       Сейчас он себя за это не то чтобы ругает, но фоново жалеет об упущенной возможности: иногда привычка соблюдать личные границы близкого человека играет с ним злую шутку.       Как сейчас: когда Антон заходит в кухню, укутавшись в любимый махровый халат, который обычно надевает перед тем, как пойти укладывать детей, присаживается на дальний от Арсения стул и старается не поднимать взгляд. Ему лучше, но запах всё равно везде, Антон наверняка течёт и ощущает дискомфорт, а заводить эту тему сейчас — себя не уважать.       Наверное.       — Я заказал еды, в спальне вода в бутылках — больших и маленьких, смотри сам, что сможешь удержать, — Арсений выбирает безопасную тему, несмотря на свербящее чуть ли не в носу желание всё сделать по-своему, снося весь фундамент их доверия под ноль. — Скажи, что тебе достать и принести, я сейчас быстро постелю себе на диване, дети у Стаса, Оксана в отпуске.       — Какой в жопу диван, — кажется, Антон пытается повысить голос, но вместо этого срывается на фальцет и звучит непривычно — слишком высоко и по-детски. — Мы же взрослые люди, так случается, это просто физиологический процесс. Потрахаемся, мне станет легче, тебе станет легче. Метку поставишь наконец. Ты же хотел.       — Но ты же…       — Ну да, да, — Шастун вздыхает, укладывается головой на сложенные на столешнице руки, прикрывает глаза. — Иногда обстоятельства сильнее нас, не мне тебе это объяснять. И давай, пожалуйста, не будем обсуждать это сейчас — ещё минут десять, и меня накроет снова.       Арс только кивает — внутри почему-то всё сковывает паникой.       Он не готов.       До этого момента их отношения с Антоном предполагали исключительно полное партнёрство, бесконечные обсуждения, кому и как хорошо и комфортно, решение всех вопросов посредством диалога, и сейчас, когда Шастун вот так просто отдаёт ему возможность управлять ситуацией в момент собственной максимальной слабости, Арсения кидает едва ли не в паническую атаку.       Привычка быть токсично-маскулинным альфой в нём не выработалась за столько лет сознательной жизни, а Антон этому в последний год не потворствовал тем более. Что делать теперь — Арс не знает.       Но действовать нужно, потому что его омега — нет, не так, дело не во вторичном поле совсем, — его любимый человек нуждается в помощи, поддержке и, видимо, в передаче ответственности за свою жизнь; и это совсем не похоже на их игры с контролем в постели.       Как минимум, потому что Арсу никогда не придётся оказаться на его месте — гон проходит куда легче и безопаснее для его собственного организма.       Он выдыхает и тянется к микроволновке: она уже почти должна запищать и выключиться, но он успевает до того, как противный механический звук разрежет тишину. Грибной суп, который Антон любит больше всего остального, к счастью, оказывается горячим — всё-таки в картонных стаканах из доставок есть хоть какие-то плюсы.       — Тебя покормить, или ты сам? — Арсений тянет ладонь к Антоновой макушке, путает пальцы в кудрях; он не уверен, что сможет справиться с собой и своей природой через несколько минут или часов, поэтому даёт Антону нежность сейчас — сколько может. — И налить тебе воды или чаю?       — Сам, воды, — Шастун чётко отвечает на конкретные поставленные вопросы, поднимает голову, жмурится и ластится, несмотря на то, что его состояние вряд ли становится лучше. — И тебя.       — Да я понял, Антон, понял, — из груди вырывается короткий смешок, и Арс отходит, достаёт кружку, открывает бутылку — зря, что ли, заказал чуть ли не двадцать литров. — Сейчас обсуждать не будем, но поговорим потом.       — Потом суп с котом, — Антон облизывает ложку, улыбается ребячески, щурит один глаз; сам выглядит как кот — и ведёт себя так же. — Возьми таблетки на всякий случай, чтобы не ходить, если меня прихватит ночью.       «Если ты сможешь вспомнить про таблетки, я очень удивлюсь», — думает Арсений, но проглатывает замечание; в конце концов, выглядеть Антоново состояние может как угодно, и его поведение сейчас угадать не получится.       Пока ситуация ощущается обманчиво лёгкой — Арс всё ещё ловит фоновую тревогу, домысливая Антоновы ощущения и чувства; он знает, что так нельзя делать, что это глупо, что сам учил Шастуна уходить от подобного формата отношений, но то ли эмпатично ловит чужое состояние, то ли всё-таки не такой уж он осознанный, наполненный и взрослый.       Даже смешно.       Он и смеётся — сам себе, пока убирает со стола посуду и протирает столешницу по привычке; Антону сейчас плевать, Арсу на самом деле тоже, но рутинные действия помогают заземлиться и хоть немного успокоиться. Это необходимо: Антонов запах становится ярче, насыщеннее, перестаёт обволакивать и забивается в ноздри и лёгкие, уже больше раздражая. Потому что он всё ещё не имеет примеси ноток запаха Арсения, и это уже совсем скоро можно будет исправить.       Эта мысль вызывает новую волну тревоги, и Арс в себе это ощущение давит — не хватало сейчас волновать Антона, который в своём нынешнем состоянии почувствует любые изменения запаха и, скорее всего, запереживает — ну или разозлится, и ни то, ни другое им обоим не нужно.       Арсений так проваливается в свои мысли, что, выныривая из них как из воды, слышит короткий стон — он точно такой же уже слышал, когда отправлял детей к Стасу и шёл до ванной, не зная, как себя вести. Он поворачивается и делает шаг к Антону, не успевая даже это обдумать — на рефлексах, потому что омега скручивается едва ли не в позу эмбриона и медленно начинает заваливаться со стула набок.       — Бля, маленький, прости, задумался, — Арсений тараторит, пытается отмахнуться от идиотского ощущения собственного несоответствия и ненужности в данный момент — чужая метка на Антоновой шее на уровне то ли физиологии, то ли коллективного бессознательного опять заставляет чувствовать себя лишним. — Пойдём, тебе нужно лечь.       Шастун бездумно кивает — реагирует больше на интонацию, едва ли разбирая слова, опирается на стол ладонями, пытаясь встать. Это выглядит почти глупо — и жалко, Арсений проглатывает в себе эту жалость вместе с сюсюканьем «мой хороший, давай помогу» и просто перехватывает запястья Антона, тянет его на себя. В нём не хватает уверенности, чтобы взять омегу на руки и донести до спальни — скорее всего, он в своём нестабильном состоянии либо приложит Антона головой о дверной косяк, либо уронит; и непонятно, что хуже. Поэтому Арс только перехватывает Антона за талию, перекидывает его руку через своё плечо — и мелкими шагами идёт к кровати, надеясь, что сам нигде не навернётся.       Слава богу, что Антон не сопротивляется — хотя это Арсения тоже беспокоит.       Он давит в себе ощущение, что всё происходит не так: слишком быстро — хотя казалось бы, они вместе так или иначе за малым год, — слишком спонтанно, неловко и неконтролируемо. Арс даже усмехается про себя, когда помогает Антону лечь и стащить с него домашнюю одежду: вроде как они оба давно уже научились отдавать друг другу контроль во всех сферах жизни и отношений, но сейчас, когда никто не понимает, как на самом деле нужно действовать, все их умения летят на санях в пизду.       Хотя рядом даже пизды приличной нет.       Антон весь в поту и собственной смазке, и без одежды запах ощущается особенно сильно — Арсения ведёт в сторону от напряжения и физического возбуждения, он присаживается коленями на край кровати, чтобы не упасть. Взгляд Антона снизу вверх, непривычно затуманенный и покорный, кажется не то чтобы неправильным — ощущается некомфортно. Хочется вернуться на сутки назад и проговорить возможность того, что цикл собьётся и течка придёт раньше, но — они уже опоздали.       Арсений вздыхает, тут же об этом жалеет снова и стягивает с себя футболку — он прекрасно знает, что делать; думать о случившемся придётся, видимо, потом.       Он выпутывается из штанов и выглядит при этом наверняка максимально нелепо, но Антон смотрит молча, пытается, наверное, быть внимательным и заземляться хоть как-то, но получается у него, судя по всему, плохо; то и дело Шастун морщится и едва заметно дёргает ногами, переживая очередной спазм. Его не хочется жёстко трахать, да просто заниматься сексом не возникает желания, но Арсений прекрасно знает все особенности физиологии и понимает, что им обоим это поможет. На эту мысль он морщится тоже — и ловит изменение запаха Антона, впервые так быстро и явно.       — Тебе не хочется, — в нём говорит не он сам, а что-то внутри животное, омежье, неконтролируемое, Арсений это чувствует — радуется, что сознание, несмотря на физические реакции, остаётся чистым, — но в голосе столько обиды, боли и непонимания, что не объясниться кажется несправедливым.       — Мне всегда тебя хочется, эй, — Арс падает рядом с Антоном, окончательно избавившись от одежды, притягивает того к себе, чмокая в макушку и зарываясь носом в кудри; запах мяты и мороженого такой концентрированный и яркий, что голова начинает кружиться. — Ты же мой любимый Антон.       — Ты всё равно не хочешь, я же чувствую, — Арс и забыл, что омеги в течку превращаются в капризных детей, и сейчас пытается соотнести то, что про Антона знает, с тем, что видит и слышит; Шастун не то чтобы помогает в этом, говорит что-то совсем невероятное. — Если бы ты меня любил, ты бы меня всегда хотел.       О том, как громко Арсений вздыхает в ответ на эту фразу, он жалеет сразу же: Антон укладывается на бок, натягивает на себя край одеяла, который еле как цепляет, и заворачивается в него, утирая нос тыльной стороной ладони. Говорить с ним очевидно бессмысленно, поэтому Арс делает единственно возможное: ложится рядом, прижимается всем телом, превращаясь в «большую ложку», гладит Антона по плечу.       Арсению одновременно смешно и немного грустно: они оба так много работают над собой, Антон не бросает терапию и регулярно общается с психологом о своих «тараканах», как в шутку называет сомнения и неуверенности, и всё равно в момент максимальной физической уязвимости его внутренний ребёнок не бежит за поддержкой, а старается спрятаться и оттолкнуть от себя. Это что-то про недоверие, и Арс не может никого в подобных реакциях винить — ни себя, ни Антона.       Никто из них не здоров абсолютно, и Арсению самому очень многому ещё нужно учиться и через многое проходить в отношениях с Антоном, и эта мысль почему-то отрезвляет.       Это же просто этап — и они обязательно его пройдут. И справятся.       Арсений выдыхает, старается не обращать внимания на то, что собственное сердце колотится на грани тахикардии, и отгибает край одеяла, коротко целуя Антона за ухом.       — Я люблю тебя, эй, — он говорит очень тихо, на грани шёпота, но Шастун его слышит: напряжение спадает, и это ощущается как в запахе, так и в реакции тела. — Любовь же не только про желание тела, маленький, любовь — про заботу, про желание быть рядом, про то, чтобы тебе сейчас стало лучше. Да?       Странное движение головой по подушке Арсений идентифицирует как кивок и улыбается в Антонов загривок; даже чужая метка сейчас почти не бесит, удивительно. И то, как быстро меняется их общий настрой, поражает тоже.       Одну руку Арсений подкладывает Антону под шею, помогая приподнять голову и обнимая, а ладонью второй накрывает низ его живота; Шастун выдыхает едва заметно и спиной прижимается ближе, разрешая себя гладить и успокаивать. Что на это влияет: слова, Арсов запах или прикосновения — альфа старается не думать. Зачем, если ситуация в целом становится как минимум понятнее.       Он водит раскрытой ладонью по Антонову животу, иногда собирая пальцы и распуская «пауком», улыбается, пока носом тычется за ухо и касается губами самого края роста волос. В теле Антона утихает дрожь, кажется, он даже прикрывает глаза, и Арсений успокаивается сам.       Как же сильно они друг от друга зависят, и это всё ещё немного пугает, но чем-то ненужным, нездоровым и отчаянным уже давно не кажется.       Омега в его руках не двигается и почти не дышит, практически замерев и прислушиваясь, и Арс вспоминает их первую встречу: Антон тогда точно так же боялся отдать контроль в чужие, незнакомые совсем руки, но почему-то отдал, выключил бесконечную потребность всё знать и за всем следить, и сейчас, несмотря на отчётливо ощущающийся в его запахе страх, очень старается сделать то же самое.       Арсений даже не пытается предположить, чего Антону на самом деле это стоит.       Его собственные страх и неготовность принимать на себя ответственность за другого человека никуда, конечно же, не уходят, но стоит вспомнить, что, вообще-то, они живут вместе и делят пополам буквально всё, что вокруг происходит, — и дышать становится немного легче. В конце концов, Арс уже стал для Антоновых детей если не вторым отцом, то не менее значимым взрослым, а это куда серьёзнее омеги в течку, с которым просто нужно быть рядом.       Они ведь и так постоянно вместе, одним тяжёлым днём больше, одним меньше. Сколько их ещё будет.       Антон стонет в голос, и это рывком вытаскивает Арсения из размышлений; лежать рядом, конечно, восхитительно, но цель происходящего всё-таки не в этом.       Смазка не проступает через одеяло, но её запах разносится по всей спальне, и Арс точно знает, что её катастрофически много: Антон всегда течёт сильно, и именно поэтому под простынью у них давно уже постелено подобие клеёнки — Антон объяснял, как это называется и зачем нужно, но Арсений, конечно же, не запомнил. Главное, что в матрас смазка не впитывается и менять достаточно только постельное.       Иногда он всё-таки стереотипный альфа, и конкретно в эту секунду Арсения данный факт веселит.       Как минимум, потому что тот самый стереотипный альфа уже давно бы перестал ебать мозги себе и омеге и нашёл бы глаголу и своему члену куда более адекватное ситуации применение.       Стон повторяется, и Арсений себя ругает: да сколько можно уходить в себя, когда прямо сейчас он нужен Антону в ясном сознании. Хоть природа вообще-то такой радости для них не предполагала, и Арс коротко радуется, что чужая метка мешает ему поехать крышей, — не было бы счастья, что называется.       Он ведёт ладонью выше по животу и груди Антона; кожа влажная, всё ещё покрытая испариной, — таблетки действуют, но не так хорошо, как должны. Шастун что-то об этом говорил и приводил даже слова врача: то ли гормональный фон нарушен из-за разрыва с истинным, то ли после родов что-то не встало на место. Сейчас это решающей роли не играет, но беспокоит Арсения всё равно: он не может быть до конца уверен, что его действия будут правильными.       Хочется позвать Антона, попросить его направлять, советовать, делиться, но обоняние улавливает потяжелевший запах, и Арсений от этой идеи отказывается: его омега сейчас едва ли соображает, что происходит.       Малодушно хочется этим воспользоваться и сбежать, но Арс даёт себе мысленную затрещину — не для этого они столько времени выстраивали тонкий мир, чтобы он рухнул из-за трусости одного из них.       Вместо бегства он снова гладит живот Антона, старательно не касаясь лобка, пока Шастун буквально мечется и пытается и прижаться к паху задницей, и податься ближе к руке, и целует видимое из-под одеяла надплечье.       Рецепторы наконец-то срабатывают как надо, и Арсений чувствует, что возбуждается.       Это всё ещё кажется странным и неправильным, потому что его тело буквально хочет заняться сексом с человеком, едва ли пребывающим в сознании, но противиться этому становится всё сложнее. Особенно когда Антон сбрасывает с себя край одеяла и прижимается к его груди голой мокрой спиной.       — Тише, маленький, осторожно, подожди, — Арс еле-еле справляется с тем, чтобы отлепить от себя Антона и сесть, чтобы было немного удобнее; Шастун разворачивается к нему лицом и кривится, не ощущая прикосновений. — Я здесь, эй, никуда не ухожу.       На слова, кажется, Антону сил не хватает, и он только кивает пару раз, едва заметно успокаиваясь.       Как же это сложно.       Потому что хочется проговорить свои переживания, объяснить, что он сейчас чувствует, почему медлит, что его останавливает — они же всегда так делали, это привычный образ их взаимодействий. Переключиться на совершенно неэкологичное по отношению к личности «я тебя трахну просто потому, что так нужно твоему телу, а моё на это реагирует» оказывается труднее, чем Арс вообще мог бы предположить. Но это и радует, на самом деле, куда больше, чем расстраивает.       Потому что именно этот вечер ему очень хочется запомнить — это же их первая совместная течка.       В Арсе умер романтик, и теперь воняет перебродившим виски, судя по степени его возбуждения.       Шутка, даже не озвученная, помогает немного прийти в чувство, и он возвращается к Антону: садится между разведённых ног, смотрит сверху, как Шастун сжимает собственные бёдра, впиваясь пальцами и оставляя белые следы. Арсений даже представить не может, что омеги испытывают при течке и как это ощущается, но морщится автоматически — выглядит как что-то малоприятное и довольно болезненное. Хочется помочь и хотя бы часть этой боли забрать себе, и он наконец тянется ладонью к бедру Антона, накрывая его руку.       — Тише, родной, осторожно, я тут, — Арсений почти уверен, что смысла его слов Шастун не улавливает, поэтому просто говорит — медленно, тихо, заставляя прислушиваться к себе на инстинктивном уровне; это помогает — Антон ослабляет хватку. — Молодец, ты такой молодец, мой мальчик.       В ответ Антон стонет и запрокидывает голову, упираясь затылком в подушку, и больше всего Арсу сейчас хочется поменять метку — но он вместо этого наклоняется и целует правое колено, осторожно ведёт своей ладонью выше, к талии.       Бесконечно бьющаяся в голове мысль о метке бесит его так сильно, что хочется достать из черепной коробки мозг и помыть его.       Собственничество собственничеством, желание показать всему миру, что Антон — только его, все ещё остаётся этим желанием, но делать что-то настолько важное без обсуждения Арсений себе не позволяет. В конце концов, это не только его жизнь.       Ничего более нелепого с ним ещё не происходило — его любимый человек прямо сейчас буквально в нём нуждается, но при этом на нём остаётся чужая метка, и Арсений медлит; такие идиотские сериалы называют мыльными операми, и Арс какого-то хрена прямо сейчас в ней.       Он думает, что персонаж классического «мыльного» сериала в эту секунду обязательно закатил бы истерику или ушёл, и радуется, что может сломать сюжет, — вместо показательного хлопанья дверьми Арсений ведёт губами ниже по внутренней стороне бедра Антона, глубоко вдыхает и жмурится. Запах даёт в голову похлеще бутылки шампанского, выпитой залпом, дышать становится тяжелее, а желание кусаться переходит в дёсны — ощущение, что те чешутся, словно зубы снова растут.       Всё, что осталось в нём рудиментарного и животного, в этот момент поднимает голову.       На Антоновых бёдрах и без этого достаточно следов: они оба очень любят кусаться и оставлять засосы на местах, которые всегда в «приличном» обществе скрыты одеждой. Смысла в таких метках практически никакого, особенно с учётом парфюма и бесконечной какофонии запахов окружающих, но что-то внутри всегда у Арсения довольно урчит, когда он разглядывает обнажённого Антона с кучей оставленных им укусов на ногах, руках, животе и груди. Вот и сейчас, стоит Арсу провести губами, а затем и языком по одному из почти заживших отпечатков зубов, как он стонет сам. Неожиданно громко и низко, так, как редко себе позволяет в принципе.       В волосы ему вплетаются пальцы, и Антон чуть заметно сжимает кулак, тянет его вверх. На слова сил, видимо, до сих пор нет, но Шастун явно пытается сфокусировать взгляд и выдать что-то членораздельное, вместо этого подтягивая Арсения выше, ухватившись за его запястье.       — Тише, тише, ну чего ты, — Арс только смеётся, когда Антон лезет к нему целоваться, так ничего и не сказав; хватка Антоновых пальцев слабеет с каждой секундой, но он всё равно старается держать Арсения за руку и за шею. — Всё в порядке? Что-то нужно?       Реакция бесценна: Антон сначала кивает, потом мотает головой отрицательно и следом кивает снова.       Ничего не понятно, но очень интересно. Опять.       На полноценный анализ ситуации нет ни времени, ни желания: возбуждение Антона ощущается и в запахе, и в реакциях, а сам Арсений всячески старается не акцентировать внимание на потребности прямо сейчас или войти в Шастуна, или быстренько себе подрочить и кончить без последствий для них обоих. И если Антона контролировать не нужно — он выгибается и коротко стонет в ответ на каждое прикосновение, довольствуясь близостью и тем, что его не оставили наедине с течкой, болью и гормональными переменами настроения, — то Арсению приходится думать чуть ли не о трупе голубя, который он видел пару дней назад где-то на Звенигородской улице, когда шёл к парковке.       Хоть где-то высохшая на жаре тушка пригодилась, м-да.       Возбуждение хотя бы в голове немного ослабевает, и Арс снова садится между Антоновых ног на пятки, разводит его колени шире — так, чтобы им обоим было удобно. Ни о растяжке, ни о искусственной смазке речи не идёт точно — тело Шастуна ощущается почти пластилиновым, мягким, податливым, и он явно сейчас готов ко всему, что предшествует зачатию: и к проникновению без дополнительных приготовлений, и ко всем остальным приятно-болезненным последствиям. Только вот рожать ещё одного ребёнка Антон вроде как желания не изъявлял, а Арсений не уверен, что они потянут — и беременность, и малыша, и еще несколько месяцев Антоновой нереализованности в работе.       Так странно думать о личных интересах своего омеги во время его течки, что Арс даже трясёт головой мелко и коротко, чтобы выкинуть эти мысли из головы, — они, конечно, очень правильные и замечательно-своевременные, но, скорее всего, приведут к загонам и тому, что этот секс будет ассоциироваться у него с какой-то херней.       А это же их первая совместная течка.       Романтики в ситуации, на самом деле, ровно ноль, и Арсений сам себе в голове ухмыляется — всё-таки стоит вспомнить школьное увлечение поэзией и посвятить Антону пару стихов. Шастун оценит, а потом ещё и запишет рэп, чтобы зачитать его на их свадьбе, на эти самые стихи.       Откуда в мыслях Арса появляется свадьба, он и сам не понимает, и вместо того, чтобы продолжать цепляться одним размышлением за другое, снова трясёт головой и, придерживая свой член за основание, медленно входит в Антона.       Способ отвлечься так себе, но реакция Шастуна оказывается невероятной даже для многое в данном вопросе повидавшего Арсения.       Антон отзывчивый и чувствительный в принципе, особенно теперь, после нескольких месяцев психотерапии, разговоров, секса, работы над отношениями и доверием. Он всегда реагирует на касания, стонет от коротких и осторожных поцелуев, прижимает к себе, обхватывая ногами за талию, когда Арсений входит недостаточно глубоко. Но сейчас в нем словно увеличилось число нервных окончаний, потому что он подаётся бёдрами ближе, ёрзает, закидывает одну ногу Арсу на бедро и давит на поясницу сильнее обычного. Длинными пальцами Антон цепляется за запястья Арсения, когда тот старается удерживать омегу за талию, и тянет к себе.       — Быстрее.       Откуда в Антоне находятся силы на слова, Арс не понимает, но и не то чтобы об этом думает: ему очень не хочется случайно причинить Шастуну вред, но контролировать себя с каждой секундой всё сложнее. А тут ещё и полупросьба-полуприказ, из-за которой та самая животная часть Арсения уже даже не рычит внутри — скулит требовательно и громко, окончательно занимая в его сознании лидирующие позиции.       Именно поэтому его осторожности хватает максимум на пару минут: Арсений несколько раз входит до конца и медленно выходит, давая привыкнуть больше себе, чем максимально расслабленному Антону, а затем отключает голову — и позволяет себе сорваться.       Это не похоже на их обычный секс совершенно, и от этого то ли стыдно, то ли обидно: сейчас всё ощущается острее в несколько раз. Где-то на границе сознания брезжит мысль, что так и должно быть, что это как-то связано с изменением гормонального фона омеги и, соответственно, вступающего с ним в половую связь альфы, но все эти школьные формулировки с уроков биологии надолго в голове не задерживаются. Хочется прижиматься ближе и оставить как можно больше следов, перед глазами маячит такая соблазнительно-светлая, ничем не помеченная шея, и Арс разрешает себе всё.       Он замедляет фрикции совсем немного, только чтобы было удобнее тянуться к шастуновской шее с поцелуями, укусами и засосами, и Антон недовольно хмурится, поднимает ладони до Арсовых плеч и цепляется уже за них. Это достаточно больно, но — это тоже следы, это тоже что-то о принадлежности и собственничестве, и поэтому греет и заставляет всё внутреннее, никому не показываемое и тщательно скрываемое довольно урчать в глубине души.       И целовать Антона, конечно, — сначала губы, цепляя нижнюю зубами и наверняка причиняя боль тоже, а потом, коротко кусаясь и периодически проходясь по укусам языком, спуститься к шее и ключицам.       И всё-таки немного ускориться.       Смазки из Антона вытекает явно больше, чем обычно, и звук шлепков дополняется хлюпаньем. Но если в обычный день Арсения — и тем более Антона — это бы смутило, то сейчас Шастун только сжимается сильнее, явно не совсем осознанно, а Арс лижет его шею и подбородок, покрывая ещё и слюной.       Почему-то хочется развести побольше грязи, но их тела — особенно Антоново — отлично справляются с этим и без дополнительного их участия.       Удерживать чёткий, быстрый ритм не получается, потому что Антон то тянет его к себе ближе, заставляя лечь, то упирается ладонями в грудь, то сжимается и напрягается всем телом, то, наоборот, расслабляется и почти обмякает, запрокидывая голову. Арсений этим мог бы любоваться вечно — но его выносливости и концентрации хватает только на то, чтобы не кончить прямо сейчас.       Даже в его затуманенном сознании остаётся мысль, что Антону это нужнее.       Сам Шастун, кажется, едва ли осознаёт реальность в принципе, реагируя на происходящее стонами, сжатыми на плечах Арсения пальцами и прогибающейся спиной. Он не пытается себе дрочить, пока Арс двигается внутри быстро, но рвано и неритмично, и, кажется, ему это и не нужно: мышцы сжимаются вокруг члена альфы, а тело Антона напрягается и словно вытягивается в струну. Он кончает с длинным тихим стоном, тянет всё ещё трахающего его Арсения на себя, наверняка не понимая, что делает, и не даёт пошевелиться.       Арсений наконец-то перестаёт чувствовать в его запахе нотки страха и выпутывается из объятий, замирая внутри, чтобы не кончить вот так: про презервативы он, конечно же, забыл, а рождение ребёнка они не обсуждали.       Как и метку, которую ему очень хочется переставить, переделать прямо сейчас, но Антон уже прикрыл глаза и, кажется, расслабился окончательно — так сильно, что уже задремал.       Им обязательно нужно будет это обсудить, и Арсений замирает с этой мыслью в голове — и кончает себе в руку, рассматривая очень красивого и спящего уже Антона.       Домашние штаны оказываются отличной заменой полотенцу, и Арс стирает с рук сперму, находит чистый кусок штанины и протирает Антона тоже: тот спит, раскинувшись почти на всю кровать. Через несколько минут он наверняка повернётся набок и обнимет одеяло, которым они могли бы укрываться вдвоём, и Арсению придётся доставать из шкафа второе — зачем они его вообще убирают, если всё равно каждую ночь история повторяется, он не знает. И вот сейчас кажется, что всё точно так же, как и всегда, когда Шастун в принимающей роли: и уснувший почти сразу после оргазма Антон, и это одеяло, которое он подгребёт под себя, и даже то, что сперму с них обоих стирал Арсений. Но всё неуловимо меняется в Арсовой голове, настолько, что хочется прямо сейчас растрясти Шастуна, разбудить, кричать ему в лицо о том, как Арсений сильно его любит и как хочет быть всю жизнь вместе.       Это больше похоже на омежьи гормональные всплески, но Арс прекрасно понимает, что с ним происходит, — он никогда ещё, наверное, не был так сильно влюблён в кого-то, чтобы остаться рядом в течку, взять на себя ответственность за здоровье и безопасность этого человека, и теперь это переполняющее его чувство счастья нужно куда-то деть.       Вместо того, чтобы будить Антона и пытаться проговорить свои эмоции ему, почти ничего всё ещё не соображающему, Арсений собирает себя в кучу и уходит в душ, надеясь только, что омега не проснётся до его прихода — мало ли, что он может себе надумать. Конечно, по возвращении Арс обязательно убедит Антона в том, что любит его и никуда не денется, но нервных потрясений им на сегодня точно обоим хватило.       Едва тёплая вода бьёт в самый затылок, и Арсений благодарит — удивительно — Стаса за решение сделать в этой квартире кронштейн для шланга так высоко; теперь они с Антоном могут мыться вместе, так, чтобы вода никому не затекала в рот и душ не приходилось держать в руках, чтобы вымыть голову. Арс смывает с себя тяжёлый течный запах, собственный пот, пыль и грязь прошедшего дня, ругает себя за то, что сам до душа не добрался. Ему, на самом деле, и некогда было, и в голову это совсем не пришло, но мысль о том, что он приехал из офиса, после целого рабочего дня, потный и грязный, вызывает отвращение. Чёртовы инстинкты, отключающие разумное мышление.       Он ведь и правда не подумал о том, чтобы оставить Антона после приёма ванны одного: то ли боялся, что тот убежит к бывшему мужу, чёртову метку которого всё ещё носит, то ли — что Антон не даст ему к себе прикоснуться и вообще замкнётся.       Воспоминание о чужой метке снова портит настроение, и Арс не может себе сказать, каких эмоций в нем больше: страха из-за ревности или страха из-за того, что он для Антона недостаточный. В конце концов, Шастун не хотел проводить с ним эту течку, может быть, и не только её.       Выкрученная в холодную вода не помогает выбросить бесконечные сомнения из головы, и Арс трёт лицо, растирает всё тело мочалкой, пытаясь смыть с себя нелепые и странные мысли хотя бы так. Только в этот момент он понимает, как устал: казавшаяся бесконечной рабочая неделя его измотала, а вечер добил окончательно, и всё, чего ему сейчас хочется, — это лечь маленькой ложкой в Антоновы объятия, укрыться одеялом с головой и смотреть какой-нибудь идиотский сериал без смысла и содержания, типа Универа или СашиТани по ТНТ. Но вместо этого ему нужно принести в спальню ещё воды, обнять Шастуна и быть с ним рядом — так бывает, что кому-то из них поддержка и тепло иногда нужнее, чем другому. Сегодня этот другой — Арсений.       Это не плохо и не хорошо, но в ногах и голове уже скопилась тяжесть, и она никуда не уходит после принятия душа и чашки почти горячего чая с лимоном; Арс вообще-то его не очень любит, но он напоминает ему о детстве и обычно помогает вернуться в спокойное состояние. Сейчас он всё ещё волнуется за Антона, внимательно прислушивается к любым звукам, которые может разобрать из спальни, и продолжает сидеть на кухне, сложив голову на руки.       Им определенно нужно всё обсудить.       И в это «всё» входит не только обсуждение метки — хоть оно и обязательно тоже, в конце концов, это же маркер их отношений для окружающих! Не то чтобы Арсению было важно, чтобы все вокруг знали, с кем Антон встречается и живёт, но… Но, на самом деле, пора прекращать врать себе и всему миру — ему важно. Несмотря на то, что он прекрасно осознаёт архаичность меток и формата «принадлежности», ратует за равные права для альф и омег и в принципе не считает, что кто-то может быть «чьим-то», но они всё ещё живут в обществе, и это самое общество иногда косо смотрит на разведённого омегу, живущего со старой меткой и совершенно другим альфой. Может быть, Антону с этим и нормально, но Арс каждый раз готов загрызть любого, кто только готовится задать вопрос «Почему?».       Потому что, сука. Тебе какая разница?!       Он уже полгода варится в этом и понимает, что некоторые вещи проработать не может, — не из нежелания, а из-за слишком сильного давления извне.       Обсудить возможную Антонову беременность хочется тоже, аж зудит что-то внутри; не потому что Арсений детей не хочет, скорее, потому что… боится? Это странно, он и сам понимает, и прямо сейчас осознаёт это острее, чем раньше: в конце концов, Алису и Марка же он фактически принял как родных. Но как раз это наваливает панических атак сверху, стоит только Арсу о детях задуматься: а сможет ли он остаться для детей Антона от первого брака человеком, который любит их и своего ребёнка одинаково? А если не сможет — как это отразится на малышах — не только на старших, но и на гипотетическом младшем? А как отреагирует на то, что его истинный рожает от другого альфы, Стас? Может быть, Антон вообще не хочет рожать ещё раз — не только вотпрямщас, а никогда в принципе?       Ни одна из этих мыслей не подкреплена чётким пониманием позиции второй стороны — то есть, Антона, — и Арсений прекрасно понимает, что всё это — только плоды его волнения и тревожности, которые проскальзывают в сознание сейчас из-за усталости и напряжения вечера. Они похожи на никуда не девающийся пчелиный рой, летающий вокруг его головы и не дающий побыть в тишине хотя бы пять минут. Идти в таком состоянии к Антону, даже спящему, не хочется — он сейчас особенно чуток к любым альфьим сомнениям и неуверенности, поэтому нужно успокоиться и только потом возвращаться.       Арсений наливает себе вторую чашку чая и включает кухонный телевизор, чтобы бубнил на фоне.       Время идёт к полуночи, а вернулся Арсений из офиса едва ли в восемь, и, на самом деле, ему давно уже пора ложиться — вся неделя выдалась отвратительно выматывающей, а сегодняшний вечер перемолол остатки сил блендером и вылил жижу в Арсово тело; поэтому он прямо сейчас растекается по стулу и не может заставить себя дойти обратно в спальню. Несмотря на бубнящий телевизор, он прислушивается к звукам из комнаты — но больше принюхивается к изменениям запаха Антона, понимая, что с содроганием ждёт, что его снова окутает густая сладость мяты вперемешку со сливками. Но ничего не происходит ни через десять, ни через двадцать минут, голова потихоньку пустеет, бубнёж с экрана начинает раздражать, и Арс жмёт на кнопку выключения на пульте, поднимается, моет чашку.       Зачем он оттягивает время собственного отдыха, Арсений и себе ответить не может, но всё-таки ещё и протирает стол, складывает аккуратно тряпки и полотенца. Выдыхает. Сдаётся.       Он уже остался дома наедине с Антоном, который в нем нуждается, уже принял на себя эту ответственность, уже согласился быть рядом — и было бы странно отказываться от своего решения сейчас. Да, возможно, Шастун его и не осудил бы потом, помог бы разобраться, выслушал и понял, но сам Арсений себе этого не смог бы простить.       В конце концов, если он хочет семью, ребёнка и оставаться рядом с Антоном в принципе, начинать — или продолжать, неясно, что уместнее, — нужно уже сейчас.       В спальне, в которую Арс входит, выдохнув и досчитав до десяти, всё именно так, как он и представлял себе, уходя в душ: Антон спит на боку, обнимает ногами одеяло и жмётся к краю — как и всегда, когда засыпает один. Его запах ещё не сигнализирует о потребности прямо сейчас вцепиться в альфу и никуда не отпускать ещё несколько дней, и Арс позволяет себе дышать нормально. Несмотря на то, что его из-за чужой метки из сознания не выкидывает, терять рассудок даже частично совершенно не хочется.       Чёртова привычка пытаться всё контролировать, даже не испытывая желания.       Второе одеяло он достал перед тем, как уйти, и сейчас просто его разворачивает и накрывает Шастуна — кажется, что тот мёрзнет, но в одеяло всё-таки не цепляется. Только морщит нос и слегка дёргает головой, но ничего больше не делает. Устал — и спит крепче обычного.       Это удивительным образом будит в Арсе неуёмную нежность: его буквально наполняет такое огромное чувство, к которому не примешивается ни похоть, ни ревность, хочется только примерно всегда оставаться в этом моменте, смотреть, как Шастун морщит нос во сне и сопит, приоткрыв рот через пару секунд. Он всё ещё взрослый мужчина, высокий — не совсем стандартно для омеги и даже выше самого Арсения, что до сих пор иногда удивляет, — вполне самодостаточный, определённо уверенный в себе и знающий, чего стоит, но именно в эту секунду Арс чётче обычного понимает, сколько в Антоне мягкости, тепла и какой-то детской совершенно наивности и любви к миру. Сил выдержать эту сносящую с ног волну эмоций не хватает, и Арсений лезет под одеяло, обнимает Шастуна наверняка холодными руками и ногами и только потом думает, что мог разбудить.       К счастью — или сожалению, возможно, терять эту секунду нельзя ни в коем случае и Антон просто должен узнать обо всём, что Арс чувствует в моменте, — Шастун не просыпается; только прижимается голой спиной ближе по привычке, что-то бормочет себе под нос.       Арсений засыпает спустя несколько минут, уткнувшись носом Антону в макушку и успокоив своё разбушевавшееся сердце.       Несмотря на то, что ситуация действительно максимально привычная, ему снится что-то тревожное, и в сон окончательно провалиться у него не выходит: каждое движение Шастуна, каждый непонятный вздох заставляет чуть ли не в панике открывать глаза и проверять, всё ли в порядке. В начале седьмого утра Арс сдаётся — нормально спать всё равно не получается, и он выпускает мычащего Антона из объятий, тянется за телефоном — залипнуть в инстаграм кажется лучшим решением.       — Арс, — Шастун мычит в подушку его имя, и узнаёт Арсений это больше по интонации и обрывкам звуков, — не уходи.       — Да я тут, мой хороший, — телефон так и остаётся лежать на тумбочке, а рука возвращается обратно на чужую талию. — Не спится. Я тут.       — Идиотское ощущение, что когда ты убираешь руку, я остаюсь один. Типа, это не так, но. Не могу объяснить, — голову Антон всё-таки поворачивает так, чтобы его было слышно, и теперь наверняка залипает в стену, разглядывая мелкий узор на обоях, — давно пора поменять.       — Мы можем пролежать так все дни, если хочешь, — Арсений смеётся и прижимается ближе, закидывает Антону ногу на бедро, обнимая всем телом. — Будешь мне на спину запрыгивать, чтобы до кухни дойти. Или будем питаться духовной пищей?       — С каких пор у нас сперма стала духовной пищей, ну?       — Хорошо, что ты шутишь, пациент скорее жив, чем мёртв, — Шастун в ответ только толкает его колено ладонью, но перехватывает бедро сразу же, чтобы оно никуда не делось. — Я тут, Антон, тут. Куда я денусь.       — А хотелось бы, да?       В голосе достаточно горечи, чтобы Арсений понимал, как Шастуну не хочется слышать честный ответ, и он сдерживается:       — Хотелось бы, чтобы твой организм не выдавал таких приколов раз в несколько месяцев, — Арсений и сам понимает, что разговор сворачивает в опасную сторону, но договаривает, о чём думает, и старается всё обернуть в шутку: — В целом, я знаю, как решить этот вопрос, но мы его обсудим через пару дней. Есть хочешь?       В момент, когда Антон кивает, не продолжая задавать свои серьёзные вопросы, требующие от него откровенности прямо сейчас, Арсений выдыхает и расслабляется наконец: они всё обсудят, а навязчивые мысли временно можно затолкать в чулан подсознания. Потом, конечно, придётся встретиться с ними снова, показать их Шастуну, проговорить, прийти к чему-то — но это уже знакомая модель их взаимодействий, к этому он готов.       Он не один, и для понимания Арсу достаточно простого ответа да или нет на любой из его вопросов.       Доставку он заказывал с расчетом на пару дней бессильного валяния в кровати или бесконечного секс-марафона, и сейчас Антон подтверждает его предположение: просто лежит, пока Арсений целует его в макушку и встаёт, чтобы дойти до кухни. Шастун слабо улыбается и сжимает его руку перед тем, как отпустить, прикрывает глаза — судя по запаху, его скоро накроет снова, но очередной «приступ» должен быть легче. Организм своё уже получил.       На «своём» в мыслях Арсений усмехается про себя — что бы он там ни думал про принадлежность и собственничество, какими бы они действительно ни были осознанными и цивилизованными, природу победить ещё ни у кого не получилось. Хоть ученые и пытаются изо всех сил уже пару десятков лет.       Разогретые в микроволновке блины на вкус почти резиновые, но Антону, кажется, более чем нормально: он жуёт, усевшись на кровати, даже не пытается держать в руках что-то тяжелее собственно блина. Арсений качает головой и забирает стоящую на его коленях тарелку, чтобы не дай бог не опрокинул на себя горячее, хоть толстое одеяло и должно спасти от ожогов.       — Вот знаешь, говорят, что беременность не болезнь, — Антон улыбается и говорит это явно с намеком на шутку. — Так вот течка тоже, Арс, я не немощный, могу поесть сам, если что. Я вообще собирался один быть, если ты забыл.       — Мало ли, что ты там собирался, — Арсений улыбается тоже, смотрит в ответ — Шастун красивый всегда, но сейчас почему-то хочется его рассмотреть повнимательнее и запомнить; где-то в глубине души бьётся ночная нежность, не находя выхода. — Про немощь разговора не было, позаботиться просто так о тебе нельзя разве?       — Просто так — можно, — блин дожёвывается, и слова вместе с ним. — Но вдруг ты мне сейчас выкатишь, что хочешь ребёнка за то, что провёл со мной течку.       Шастун делает круглые испуганные глаза, преувеличивая свой наигранный ужас раз в пять, и Арсений вздыхает. Ну бля.       — Шаст, — ему правда хочется об этом поговорить, но при этом Арсений прекрасно знает, как омеги реагируют на сложные разговоры в течку: непредсказуемо, где гормонами ударит, там результат и получите, — давай не сейчас. Пожалуйста. Мы обязательно это обсудим, но вот сегодня, и завтра, и послезавтра тоже мы оба к этому не готовы.       — К разговору или к детям? — Антонова улыбка становится менее насмешливой, а голос начинает дрожать. — У нас вообще-то уже есть двое, и если ты…       — Так, стоп, — Арсений выдыхает, считает про себя до трёх, отставляет пустую уже тарелку на тумбочку. — Всё, что есть сейчас, меня более чем устраивает, если ты об этом переживаешь. Я люблю тебя, а любовь включает в себя принятие — и себя, и партнера. Я принимаю всё, что было до. И принимаю всё, что есть сейчас. Об остальном поговорим, но позже, когда тебе будет лучше. Да?       Антон снова ограничивается кивком, но Арсений видит, как он успокаивается и чувствует это в запахе — теперь в нём только подкатывающее возбуждение и никакой тревоги.       Свои переживания Арсений заталкивает поглубже; не факт, что это здоровое решение, но и разговаривать сейчас, перекидываясь взаимными претензиями из-за невозможности оценить ситуацию здраво, — так себе идея.       Запах Шастуна становится ярче, слаще и заполняет пространство, сам Антон скатывается на спину, укладывается и очевидно инстинктивно сгибает ноги в коленях и разводит шире, раскрываясь. Он всё ещё лежит под одеялом, но Арсений прекрасно помнит, что Антон обнажён, а ещё — сейчас его не выворачивает наизнанку спазмами, и это добавляет утру баллов.       Определённо утренний секс — их любимая часть выходных, но сейчас, когда дети уехали к Стасу и никто не может им помешать, Арсений даже радуется происходящему.       Ладонь Антона скользит по груди под одеялом, и Арс может только представлять, как это выглядит, но у него есть все шансы увидеть — сначала только нужно унести посуду и принести воды. Спальню они не проветривали, и воздух влажный, душный, но на то, чтобы открыть окна, решимости не хватает: на улице прохладно, а они оба совсем скоро будут потные, разгорячённые — простывать не хочется.       Хоть это и могло бы продлить их короткий «отпуск» от всех на свете, но. Болезнь остаётся болезнью.       Едва ли заставив себя оторвать взгляд от Антоновой открытой шеи, на которой краснеют его же засосы и укусы, Арс всё-таки уходит на кухню. Ему нужна пауза, чтобы обдумать свои эмоции, проговорить хотя бы самому себе, и он упирается ладонями в столешницу, выдыхая и прислоняясь лбом к дверце навесного шкафа.       Эмоциональные качели, на которых ему приходится кататься второй день, — это только его выбор. Да, он мог бы уйти, оставив Антона одного, мог бы забрать детей в любой загородный отель вместе с няней, мог бы просто оставить ещё не свою, но семью — но выбрал быть здесь и сейчас, принимать, что Антон не в состоянии контролировать свои эмоции и притормаживать перед тем, как среагировать на что-то, как делает это обычно. Это его, Антонова, омежья физиология, так устроены — за редким исключением — все люди его вторичного пола, и каждый из них с этим сталкивается. И это — просто период. Он проходит у любого, а остаётся любовь, осознание, что человек не был один в сложные для него дни, что его не бросили.       Арс уверен, что Антон вполне в состоянии справиться в одиночку, но — нужно ли ему это? Нужно ли это им и их отношениям?       Отвечать за обоих кажется глупым, но Антон уже согласился на его присутствие и просил не уходить. Значит, всё, что происходит, — правильно.       Что-то внутри всё равно скребётся недовольно и устало, но Арсений напоминает себе и этому чему-то: они обсудят всё это, обязательно. А сейчас ему нужно вернуться к Антону и быть рядом — и это не только поддержка для Шастуна, но и очередной шаг к чему-то новому в их отношениях.       Первое, что Арс всё-таки делает, когда заходит обратно в спальню, — ставит окно в режим проветривания и подтыкает Антоново одеяло с одной стороны, пока Шастун смеётся себе под нос. Ему явно хочется больше прикосновений кожа к коже, больше ласки, внимания и тепла, но он ничего не просит; только поднимает другой край одеяла, когда Арсений усаживается на кровати рядом.       — Я тебя почти заставил остаться, да?       — Шаст, — Арсений снова считает до трёх, выдыхая: это гормоны, это не рациональная часть его Антона, — я взрослый человек и остался, потому что это было моё решение. Как бы ты меня, грозного альфу, заставлял?       В ответ Шастун только смеётся и двигается к нему ближе, укладывает голову Арсу на бедро, пока тот сидит; от Антона пахнет мятой и мороженым так сильно, что хочется его вылизать, а потом сделать это ещё раз — пока смазка будет выделяться в достаточных количествах, но Арсений только гладит его по голове и перебирает отросшие волосы.       — Ты не хочешь сейчас со мной разговаривать о серьёзном, потому что течка, да? — голос тихий, глаза у Антона прикрыты, и он наверняка почти засыпает, но вопрос всё равно задаёт. Хоть и знает ответ.       — Если честно, мне немного страшно сейчас всё это обсуждать, потому что я не могу предугадать твоей реакции, маленький, — подбирать слова оказывается очень сложно, но Антон не напрягается, не сбрасывает с себя Арсову руку, не открывает глаз даже — и пахнет так же, смазкой без примесей тревоги. — Не был с омегой в течке очень давно, и это непривычно, требует много внимания от меня как от твоего партнера.       — И как от грозного альфы, да, — Антон улыбается, чуть поворачивает голову, чтобы Арсений почесал его за ухом — тоже часть животных инстинктов. — Я пока в состоянии себя контролировать и обещаю постараться не давить. Но, сам понимаешь…       — Понимаю, мой хороший, всё в порядке, — Арс наклоняется, сворачиваясь почти в креветку, пытается поцеловать Антона, но чертыхается и просто скатывается по кровати в горизонтальное положение, придерживая шастуновскую голову. — Как себя чувствуешь?       — Очень мокро, — сморщенный нос Арсения веселит, и он поворачивается, чтобы коротко Антона поцеловать. — Хочу тебя, но не хочу двигаться, если честно, пока есть такая возможность.       — Я всё утро думаю о том, как ты пахнешь, — Арсений обнимает Антона за плечо, прижимает к себе ближе, помогает закинуть на себя ногу — подтягивает за колено выше. — Представляю, как много смазки можно слизать, — я же потом к мороженому не прикоснусь.       — Но она же так только пахнет, эй, — Шастун приподнимается и легко толкает Арса в грудь, впечатывая в кровать. — О чём ещё думаешь?       В его взгляде есть что-то намекающее, и Арсений из двух путей выбирает тот, который им обоим наверняка понравится.       — Как мне понравилось вчера наблюдать за тобой, — глаза Антона загораются, а щёки краснеют, — какой ты был мокрый, возбуждённый, как тебе нравилось всё, что я делал. Никогда не думал, что скажу это, но, возможно, мне нравится, когда ты настолько мне доверяешь — и ничего не контролируешь.       — Ничего не помню, — Шастун явно пытается смутиться, но любопытство берет верх, и он снова спрашивает: — А что мы вообще делали?       — Да ничего особенного, милый, — Арс смеётся и чмокает его снова в кончик носа, когда Антон подползает ещё ближе, — тебе было нужно побыстрее, вотпрямщас, и в целом, мы просто потрахались, — как по утрам, например, когда очень хочется, но на работу нужно. Но суть же не в этом — а в доверии, в том, что ты был готов отдать мне весь контроль, зная, что я сделаю точно так, как тебе надо.       — Я понял, да, — серьёзное выражение лица Антона Арса смешит, но он сдерживается и только смотрит и слушает внимательно: может быть, ему нужно что-то узнать тоже. — Что-то похожее я чувствую каждый раз, когда ты просишь меня побыть сверху или когда приходишь уставший и просто ложишься рядом. Не знаю, как объяснить.       — И не надо, кот, мы же договаривались не разговаривать ни о чём серьёзном пока, а у тебя лицо, как будто ты себе речь на вручение Нобелевки писал, — Арс снова чешет Антона за ухом и тянет к себе, продолжая уже тише. — Давай лучше проверим, насколько ты мокрый сегодня.       Ответом ему становится короткий стон, и Арсений расценивает его утвердительно: опускается чуть ниже, чтобы иметь возможность в любой момент целоваться, подтягивает бедро Антона выше и ведёт снизу вверх раскрытой ладонью, от ягодиц к лопаткам. Шастун только прижимается к его губам своими, пересохшими, и Арс медленно отстраняется.       — Нет, мой хороший, сначала вода, потом всё остальное, — он ерошит Антону волосы и щёлкает по носу, улыбаясь. — Давай, давай, взрослый человек, не куксись, обморок в процессе от обезвоживания — так себе итог.       За бутылкой приходится встать, и Арсений возвращается к кровати, когда Антон уже сидит, опираясь на подушки; одеялом он накрыт только ниже пояса, и все следы, оставленные на его коже вечером, сейчас выделяются особенно ярко. Особенно когда он запрокидывает голову и делает глоток за глотком, и Арсений не может оторвать взгляда от кадыка, сглатывает сам.       — Если бы я умел рисовать, обязательно сейчас всё бы бросил и побежал за чистым холстом, — он не думает, что произносит, говорит первое, что приходит в голову. — Ты очень красивый, кажется, я редко тебе это говорю.       — Спасибо, — улыбка у Антона смущённая, он закручивает крышку и отставляет бутылку на тумбочку, чтобы за ней не пришлось больше ходить. — Теперь мы можем потрахаться, пожалуйста? Мне это как бы вообще-то нужно.       — Как я мог забыть, — Арсений в шутку закатывает глаза и почти сразу получает тычок в бок, перехватывает Антоново запястье, переплетает пальцы. — Можем, конечно, я тебя накормил, напоил, осталось только спать уложить. И съесть.       — В старых сказках это делала баба Яга или дед Ягун, и в целом…       Договорить Антону Арсений не даёт: тянет его на себя, целуя на середине слова, кусает за нижнюю губу. После вечернего «клеймения» он даже не пытается себя останавливать: знает, что бесполезно, и внутренняя животная часть подсознания на такие попытки отреагирует противоположно. Метка вне желания Антона в планы Арса всё ещё не входит, поэтому он себе потакает — и не только себе.       Судя по тому, как Антон оттягивает его за волосы от себя и запрокидывает голову, открывая шею, он и сам не против быть помеченным — хотя бы так.       Кожа и так красная, в некоторых местах уже становится фиолетовой, кое-где видны следы зубов — кажется, Арс не сдерживался совсем. Сейчас ему немного совестно, и он, вместо того, чтобы оставлять новые метки, только зализывает и целует старые — причинять Антону боль совсем не хочется. Едва ли, конечно, Шастун почувствует её в полной мере — всё та же омежья физиология благосклонно смягчает в течку все болевые ощущения, кроме непосредственно спазмов взбесившейся репродуктивной системы.       У Антона тяжёлое, шумное дыхание, он явно сдерживается, чтобы не застонать сейчас, и это почему-то Арсения очень греет — несмотря на знание о повышенной чувствительности. Хочется больше звуков, больше реакций, и Арс поднимается губами к уху, прихватывает мочку, а потом шепчет:       — Мой маленький, мне нравится тебя слышать.       Ожидаемая реакция не задерживается, и Антон стонет в голос; возможно, и сам вспоминает, что они одни, возможно — соглашается со всем, что Арсений может сейчас ему предложить.       И это восхитительно.       Потому что Арс продолжает его касаться, прижимать к себе, целовать, укладывая на спину, и вспоминает их первую встречу. Он тогда ещё не знал, что кому-то может понравиться принимать контроль ровно в той степени, в которой это обычно делает сам Арсений, и вёл он себя максимально привычным образом — уверенно, не допуская даже мысли о том, чтобы засомневаться в самом себе. Возможно, только поэтому они с Антоном и сошлись тогда — тому эта уверенность, нежность и забота были необходимы. И вот сейчас они нужны ему опять — даже если сначала Шастун не хотел об этом говорить.       Но теперь Антон прикрывает глаза, отпускает себя совсем, всем телом выгибается за прикосновениями: когда Арсений укладывает ладони ему на талию и гладит кожу живота большими пальцами, он чуть выгибается и поднимает поясницу, словно пытается получить ещё больше касаний и ласки. Это заставляет улыбаться и хотеть сделать для Антона больше — удивительно, как много значит удовольствие партнера в желании его доставлять.       Целовать Антона всегда было приятно, но сейчас этот процесс становится куда более интимным и запоминающимся: как минимум из-за того, как Шастун на всё реагирует. Когда Арсений опускается к груди, всё так же удерживая Антона за талию, и языком касается правого соска, звучит даже не стон — громкий выдох и мычание, а затем голова Арса оказывается прижата ещё ближе. Это для него вполне достаточное поощрение — и Арсений продолжает широко лизать один сосок, пока подушечкой большого пальца ласкает второй.       Видимо, сухой палец ощущается на тонкой чувствительной коже не самым приятным образом, и Антон перехватывает Арсову руку, тянет выше; Арсений, не прерываясь, поднимает взгляд, ловит в глазах Шастуна легкое смущение и только потом понимает, что тот собирается делать. Его слюны сейчас так же много, как и смазки, и во рту у него мокро — и Арс ощущает это, когда Антон сначала облизывает его большой палец, а потом начинает его посасывать, снова прикрывая глаза.       Когда Шастун наконец выталкивает его палец изо рта языком, Арс отстраняется от груди и поднимается, чтобы поцеловать — палец второй руки показательно облизывает сам и укладывает оба на соски, осторожно давит, гладит, касается аккуратно, но Антону достаточно.       Арсений снова думает о том, какой же Антон чувствительный — всегда, но в течку особенно.       Поцеловать его не получается — Шастун стонет, запрокидывая голову, и Арсений касается губами подбородка, скользит по шее ниже. На засосы и укусы всё ещё не решается — Антоново тело уже мелко в его руках подрагивает, а удовольствие для них обоих очень хочется растянуть. И самого Антона — тоже.       Поэтому Арс отстраняется, убирает руки, окончательно отбрасывает одеяло, чтобы не мешалось, достаёт презервативы из тумбочки — зачем вообще их куда-то убирать на ближайшие пару дней. Из головы выветриваются последние связные, хоть немного отдающие адекватностью мысли — все меры предосторожности он принял, больше, в целом, контролировать ничего не нужно.       Арсений себя потихоньку отпускает.       Когда вдруг понимает, чего ему на самом деле сейчас хочется, помогает себе и Антону это реализовать — укладывается на спину, обнимая Шастуна, гладит его по голове и шепчет «Хочу, чтобы ты сел мне на лицо», поддерживает за талию, пока Антон, чуть пошатываясь, перекидывает через его голову ногу, упираясь ладонью в стену. Они подобное много раз практиковали, из любой позиции, каждый раз смеясь, что, в целом, «хуем по лбу не дало» — это вот как раз про сидение на лице, но сегодня у Арсения внутри всё аж трескается от радости, что так можно — потому что ни ему, ни Антону на самом деле можно ни о чём прямо сейчас не думать, кроме как о взаимном удовольствии.       Не факт, что Шастун вообще способен на какие-то размышления, когда его ануса касается Арсов язык.       Смазки много, и Арсений про себя думает, что вот так, наверное, и ощущается фельчинг — он сам никогда ещё ничего подобного не делал, но может предположить. Несмотря на сладкий запах, который рецепторы Шастуна вырабатывают, привкус, конечно же, солёный, и это ощущается, как будто в мятное мороженое добавили ещё и солёной карамели. Вкусно — даже несмотря на то, что Арсений не такой уж большой фанат сладкого.       Зато он истинный поклонник Антона Шастуна — даром что не предназначенный ему судьбой человек.       Подумать об этом у Арса не получается: сидящий на его лице Антон коротко стонет, двигается немного вперёд, чтобы было удобнее. У него чуть подрагивают ноги, и Арсений поддерживает его за ягодицы, одновременно с этим их раздвигая.       Язык входит неглубоко, но Арс вжимается в ягодицы сильнее, лижет широко, и его слюны едва ли не больше, чем Антоновой смазки. От возбуждения начинает кружиться голова, но он это игнорирует: кажется, что кончить Арсений сможет и без касаний — эмоционально точно.       Следить за состоянием Шастуна, когда обзор буквально закрыт им самим, оказывается достаточно сложно, и Арсений ориентируется на звуки и реакцию тела; в тот момент, когда Антон опускает одну руку и цепляется за его волосы, Арс двигает его за талию ниже, помогает лечь на себя. Дышит Антон тяжело, прерывисто, тычется носом Арсению в шею и ёрзает — и не облегчает ситуацию никоим образом.       — Маленький, ты как?       Мычание у Антона получается еле слышным, и Арс усмехается — на самом деле, Шастуну до оргазма не хватило совсем немного, и сейчас он выдыхает и немного успокаивается. Не то чтобы его возбуждение спадает — но и кончать прямо сейчас Антон не будет, как бы ему ни хотелось.       Потому что им обоим нравится, когда все происходит вот так — медленно, нежно, чувственно. Они во многом на этом изначально и сошлись.       Странно, что позволили друг другу забыть об этом.       Под Арсовой ладонью — горячая кожа Антоновой ягодицы, и Арсений гладит, несильно щипает и мнёт её, пока Антон снова не начинает ёрзать, на этот раз намекая, что он вот сейчас уже готов ко всему. Пальцы второй руки Арс вплетает ему в волосы и тянет к себе — целоваться.       Слюны становится с каждой минутой всё больше, и Арсений в какой-то момент ловит себя на том, что просто вылизывает Антону рот — и это едва ли не более интимно, чем римминг, который они практиковали много раз. Таких откровенных «сосаний» — потому что иначе Арсений эти поцелуи назвать не может — они не пробовали, пожалуй, вообще никогда, и это какая-то новая грань их отношений — менее сдержанная, чем обычно. И во много раз более искренняя.       Антон снова стонет ему в рот и заводит свою руку себе за спину, перехватывает Арсово запястье и тянет руку ниже, приподнимая бедра. Арсений собирает смазку указательным и средним пальцами, проходится по расселине вверх и вниз — убирает руку совсем, тянет пальцы себе в рот. Он не успевает демонстративно их облизать, когда Антон снова хватается за его запястье и слизывает свою смазку сам — языком проводит между пальцев, посасывает оба сразу, позволяет давить на корень языка. У него только закатываются чуть сильнее глаза, и вместо стона вырывается непонятное то ли бульканье, то ли хныканье — судя по всему, Антону очень всё происходящее нравится.       Арсений бы с радостью уточнил это, попросил проговорить всё, чего Шастун хочет, словами, но тот, очевидно, уже мало способен даже на подобие связной речи.       Поэтому Арс только мягко вытаскивает пальцы из Антонового рта, целует — слизывает остатки его смазки с губ — и опускает руку обратно, обводит подушечками пальцев анус.       Мышцы поддаются легко, и пальцы входят на фалангу без сопротивления — Антон расслаблен, спокоен, даже не думает паниковать, зажиматься и наверняка получает удовольствие. Арсений только сейчас обращает внимание на его запах — потому что в нём нет кислой тревоги, которая всегда в такие моменты очень отвлекает от процесса. Им просто хорошо вместе — и всё остальное именно в эту минуту уходит на второй план.       Особенно когда Антон двигается, пытается насадиться на пальцы, стонет — и совершенно не контролирует собственные реакции.       Оказывается, нет в мире ничего лучше, чем любимый человек, получающий удовольствие вместе с тобой и благодаря тебе.       Презерватив приходится искать по кровати на ощупь, открывать зубами и надевать не глядя, потому что Шастун никуда сползать и перекладываться даже не планирует — он только кусает Арсения за плечо, когда тот вытаскивает пальцы, чтобы не раскатывать презерватив час вместо нескольких секунд. Входит в него Арсений легко, в Антоне совсем не узко, мокро, но до одури хорошо — и ему явно хорошо тоже.       И это — лучший секс с лучшим человеком, даже с учётом того, что Арс не планирует продержаться дольше пяти минут.       Двигаться неудобно, потому что Шастун всё ещё лежит на Арсе пластом, но и большой амплитуды никому из них не надо — Арсений делает пару коротких фрикций, когда Антон сжимается и напрягает все тело. Приходится остановиться, чтобы хоть ненадолго протянуть происходящее, но не сказать, чтобы это помогло: Антон всё-таки кончает первым спустя ещё несколько движений.       Он практически растекается, и Арс чувствует, как тяжело ему становится дышать, но не останавливается — ни желания, ни сил, чтобы менять позицию, у него нет. Оргазм подкатывает постепенно, но достаточно быстро, и задохнуться от того, что на нём ещё и лежат, Арсений не успевает — только прижимается к виску Антона губами и расслабляется тоже.       Сколько они лежат — Арс даже не пытается предполагать; ему спокойно, тихо где-то внутри, его ничего не тревожит совсем, даже чужая метка, которая всё так же остаётся на теле Антона и маячит у Арсения перед глазами, когда Шастун всё-таки скатывается на кровать и укладывает голову ему на грудь. Хочется продолжать лежать так примерно всегда, но они оба неприятно мокрые и липкие, поэтому Арс всё-таки отлепляется, помогает Антону поднять голову и уложить на подушку вместо своей груди.       — Пойдём в душ, маленький?       Ничего, кроме трусов и футболок, надевать на себя смысла нет, но и ходить голыми по квартире оба не привыкли, поэтому Арс всё же собирает два минимальных набора одежды, открывает окно на полную, чтобы комната хоть немного проветрилась, собирает сразу всё, что есть, в стирку. Спальня перестаёт напоминать место битвы, но это ненадолго — им ещё дня четыре точно придётся провести вдвоём.       Нужно подчинённых предупредить, но это подождёт как минимум сутки.       Молчание Антона удивительным образом не напрягает, хотя тот обычно достаточно разговорчив — другое дело, что ему сейчас наверняка физически непонятно. Не плохо и не то чтобы особенно хорошо, просто где-то что-то не так — примерно в таком ключе Арсению объясняли своё состояние знакомые омеги после секса в течку. Главное, что Шастун не загоняется, не тревожится и не считает, что его оставили в одиночестве, стоит Арсу на минуту выйти из ванной на кухню — проветрить нужно всю квартиру, в конце концов.       Когда он возвращается, Антон уже стоит под струями воды, и наверняка настроить температуру он не удосужился — терморегуляция в такие дни у омег нарушена тоже. Поэтому Арсений чертыхается и лезет под ледяной практически душ, выкручивает вентили, выдыхает — нормально, можно мыться.       Антон обнимает его со спины, укладывает ладони на живот, упирается лбом в плечо.       — Как хорошо, что ты — это ты, — он говорит тихо, но почти на ухо, и Арсений отлично его слышит. — Даже не представляю, как это было тяжело.       Отвечать нет смысла: врать, что все прошло как по маслу и вообще не вызвало сложностей, Арсению не хочется, а прямо сейчас объяснять своё состояние — никому из них не нужно, — поэтому Арс только поднимает одну руку Антона и целует костяшки, трётся о тыльную сторону ладони щекой. Внутреннее тепло наконец-то соответствует внешнему состоянию.       Шастуну правда становится легче: об этом сигнализирует и его смягчившийся запах, и совершенное отсутствие каких-либо признаков тревоги, и слабая улыбка на губах. Он смотрит внимательно и устало, когда Арсений поворачивается к нему лицом и целует в кончик носа перед тем, как наконец-то начать мыться.       Вдвоём даже в большой душевой кабине не то чтобы удобно, и Арс выходит чуть раньше — одеться, перебрать грязные вещи, засунуть что-то в стирку сразу, что-то — в корзину для белья. Антона он встречает уже с развёрнутым полотенцем, помогает завернуться в него, как маленькому ребёнку, сам промакивает волосы хлопковой когда-то-футболкой — потому что купить специальное шёлковое полотенце для волос они всё время забывают.       — Да я нормально уже, Арс, я бы и сам мог, — Шастун краснеет, но не выворачивается из рук, не пытается что-то делать — спорит больше по привычке, чем из настоящего желания быть самостоятельным.       — Ну мог бы, но я же тут. Мне приятно тебе помочь, — Арсений поправляет упавшую Антону на лоб прядь волос и улыбается, когда тот трясёт головой. — Посидишь на кухне, пока я что-нибудь приготовлю?       Антон только кивает; много говорить явно не хочется им обоим.       Готовка занимает у Арса неожиданно больше времени, чем он думал: в холодильнике не оказывается ничего из желаемого на обед и ужин, приходится снова заказывать доставку, ждать курьера, параллельно разбирая посудомойку. Фоном Шастун включает на телевизоре какое-то дурацкое шоу на Ютубе, над которым они оба периодически смеются, дошучивают что-то, договаривают реплики за актёров и за друг друга, и это ощущается чем-то совсем нормальным. Словно не было последних суток, которые каждому из них дались тяжело.       У Арсения чешутся руки к Антону прикасаться: он бесконечно поправляет Шастуну волосы, коротко кладёт ладонь на плечо, когда проходит мимо, наклоняется поцеловать, пока разбирает поставленные на столешницу пакеты из доставки. Физически Антон вымотан сильнее, чем Арс, поэтому двигаться альфа ему в шутку запрещает — но эмоционально Шастуну хорошо, и Арсений чувствует это, принюхиваясь и присматриваясь.       И уверяется в мысли, что всё сделал правильно.       Им некуда торопиться: впереди как минимум сутки, в которые ни с кем необязательно взаимодействовать, кроме друг друга, — и Арсений нарезает овощи, пританцовывая, варит спагетти на медленном огне, периодически подходит к Антону, чтобы поцеловать, обнять со спины или просто поворачивается посмотреть — полюбоваться. Шастун расслабленный, спокойный, удовлетворённый — и красивый, как и всегда, в целом. Арсению очень хочется, чтобы он выглядел так всегда.       Арс обещает себе постараться этому поспособствовать.       Они так и перешучиваются весь день и вечер, комментируя сначала ютубное шоу, которое смотрят на кухне, а потом, уже перебравшись в гостиную, — какую-то старую старую советскую комедию из гайдаевских. Из-за того, что персонажи в них одинаковые, Арсений даже не сразу понимает, какой конкретно фильм они смотрят — так увлекается разглядыванием Антона, а ещё ощущениями, которые ловит в себе, когда к нему прикасается.       Что-то в них меняется — не только в самом Арсе, но и в Шастуне, и первое, что Арсений об этом думает: Антон стал… мягче?       Это кажется невероятным, потому что он всегда Арсу таким представлялся: нежным, осторожным, чувствительным — но сейчас он как будто себя отпускает окончательно и обмякает в альфьих руках. Ощущается это восхитительно: совершенно расслабленное тело, которое можно вертеть во все стороны без сопротивления, момент наивысшего доверия — и комфорта для них обоих. Такого Антона хочется обнимать сутками, нежить, целовать и гладить везде, где хватает рук дотянуться, и Арсений себе в этом не отказывает.       Тем более, что Шастун поддаётся.       Он сам подставляет лицо под поцелуи, запрокидывает голову, когда Арсений тянет его за волосы, прижимается ближе; Антон всегда был отзывчивым и чувствительным, но сейчас это вышло на какой-то невероятный уровень, когда он вообще не пытается контролировать происходящее и отдаёт всю инициативу. И уже это ощущается для Арсения странным вдвойне: потому что Антон любит доминировать и любит быть главным, а ещё — потому что Арсений в последнее время забыл, что может быть вот таким сам.       Всё в нём животное, давно уже подавляемое, прямо сейчас поднимает голову, выправляется, оживает; ему нравится, что Антон поддаётся, разрешает собой управлять, позволяет дать столько любви и ласки, сколько в Арсе в принципе давно уже копилось. Этот порыв выливается в ещё одну бесконечную по ощущениям прелюдию: где-то на фоне всё так же бегают под весёлую музыку герои, пока Арсений буквально вылизывает Антону всё тело, собирая языком капли пота, смазки, спермы, когда Шастун кончает. И думает, что никогда больше не сможет есть мятное мороженое спокойно — во-первых, захочется добавить солёную карамель, во-вторых, утащить Антона в кровать.       Не то чтобы это Арсу не нравилось.       Они так и засыпают — в гостиной, на неудобном диване, даже без пледа, — на пару часов, и просыпается Арсений от вибрации телефона; он и забыл, что подобные звуки вообще существуют. Айфон валяется на полу, там же, куда он сам и бросил, по привычке таская его по квартире за собой, и Арсений тянется за ним и свайпает, не глядя: Антон лежит на нём всем телом, вторую руку из-под него не вытащить, да и в целом не очень важно, с кем сейчас говорить.       — Привет, у вас там всё ок? — наверное, неудивительно, что Стас решил позвонить им сам; в конце концов, он истинный Антона и отец его детей. — Как Шастун?       — Да, привет, всё в порядке, — Арсений оглядывает Антона насколько может, поправляет волосы, гладит по щеке. — Он нормально, спит, вроде как всем доволен.       — Отлично, — в голосе Шеминова слышится облегчение, и Арс его понимает: он бы тоже на месте Стаса волновался. И это почему-то не вызывает в нём ревности — наконец-то. — С малышнёй всё хорошо, поговорить не хотите, я так понимаю?       — Слушай, наверное, не хотим, — Арс смеётся и слышит усмешку в ответ. — Позвоним завтра, ок? Не хочу его сейчас тревожить.       — Да, понимаю, без проблем, — в трубке на пару секунд возникает тишина, и Арсений уже готовится сбросить вызов, но Стас неожиданно продолжает: — Я рад, что у вас всё хорошо. Ему нужен был кто-то типа тебя, знаешь.       — Наверное. Спасибо, — говорить о таком с бывшим мужем любимого человека Арс не то чтобы готов, но его не спрашивают, и он отвечает, как может. — Буду его будить, наверное. Спасибо, что позвонил.       — Ага. Пока.       Звонок заканчивается, Арсений ещё несколько секунд недоумённо рассматривает на экране телефона чужое имя — не верит, что этот неловкий разговор и правда произошёл. А потом снова гладит Антонову щёку и щёлкает его по носу: им и правда пора просыпаться, иначе они рискуют оба себя не собрать после нескольких часов лежания в скрюченных позах.       Когда Шастун наконец поднимается, тянется, разминая затёкшую спину и руки, Арсений понимает, о чём Стас говорил: Антон выглядит так, будто всё в его жизни происходит правильно.       Это что-то про умиротворение, спокойствие и тишину внутри, и Арс ловит это ощущение в себе тоже, синхронизируется; в такие моменты не хочется ни говорить, ни шевелиться лишний раз. Арсений и не пытается, только рассматривает Антона, улыбается, ни о чём не думает — так ему хорошо.       — Эй, ты тут? — в реальность его возвращает голос Антона и его же короткий смешок. — Я, конечно, знаю, что восхитителен, но вернись ко мне из дурмана.       — Лучше давай ты ко мне, тут хорошо, — Арсений ловит ладонь Антона и тянет его к себе, упирается лбом в живот, когда Шастун подходит. — Я люблю тебя.       — И я тебя люблю, но еду сейчас люблю больше. Покормишь меня?       И почему-то эта просьба звучит ещё интимнее всего, что между ними уже происходило.       Наедаться никому не хочется, и в итоге ужином становятся остатки нарезанных к обеду овощей; это сложно назвать полноценным салатом, но Антон улыбается и говорит что-то про «шедевр высокой кухни». Арс только отшучивается — высокой только потому что повар сто девяносто сантиметров. И ещё двадцать — примерно, потому что замерами он никогда не занимался.       Подколы и пикировки продолжаются ровно до тех пор, пока Антон не тащит Арса в спальню — в обход ванной, потому что «нет никаких сил терпеть, пойдём». Арсений только смеётся — несмотря на усилившиеся телесные запахи Антона и его собственное обострившееся обоняние, его все устраивает, да и расставаться не хочется ни на секунду. Да и не так уж в квартире жарко, чтобы сильно потеть. И, в конце концов, что естественно — то не безобразно.       И не без оргазма для них обоих.       Засыпая со снова обмякшим после секса Антоном в обнимку, Арсений думает только, что завтра нужно предупредить коллег об отгулах по семейным обстоятельствам — и формулировка эта крутится у него в голове, кажется, даже во сне.       Следующие три дня проходят в таком же ключе: Антоново тело требует внимания и нежности, Арсений эту потребность удовлетворяет — насколько может. Ему, на самом деле, всё происходящее нравится куда сильнее, чем он мог бы предположить ещё пару дней назад, и в голове крутится только мысль, что вылезать из уютной квартиры в окружающий мир и серьёзные разговоры не хочется совершенно. Они с Антоном впервые за почти год отношений предоставлены друг другу без каких-либо условий и ограничений, не нужно бежать к детям, мужу, коллегам, решать проблемы и улаживать дела, и это эфемерное спокойствие им обоим очень нравится. Несмотря даже на то, что уже через пару дней оно закончится — и жизнь продолжится в привычном ритме.       Подчинённые — удивительно — Антона не тревожат; максимум он пару раз в день отвечает на сообщения в Телеграме, пока Арсений разгребает завалы рабочей почты и созванивается с одним из заказчиков — потому что никто, кроме руководителя, его в качестве представителя компании не устраивает. Шастун только смеётся, глядя на это, и пожимает плечами: ну да, омегам в подобных ситуациях проще, достаточно только сказать страшное слово «течка» — и тебе готовы предоставить отпуск на любой срок, лишь бы не дай бог не пересечься с тобой в нестабильном состоянии. Никому не хочется брать на себя ответственность — и Антон это понимает, как сам говорит.       Арсений в ответ улыбается — за пару дней его мнение о происходящем сильно изменилось.       Сказать об этом Антону удаётся уже в среду, когда к вечеру они созваниваются с Оксаной и предлагают ей приехать в квартиру утром — детей заберут сами, Антон по ним соскучился, да и Арсу, если честно, малышни не хватает. Почему-то для поездки выбирают Антонову машину — разницы особо никакой, но Шастуну, видимо, хочется вернуться к состоянию контроля, и Арсений ему это позволяет. Улыбается уголками губ, но не спорит — у него есть и другие способы перехватить у Антона ответственность, если понадобится. Музыку Шастун включает фоном, на минимальной громкости, и Арсений даже не пытается прислушиваться; он смотрит за тем, как ладони Антона обхватывают руль, почему-то ассоциирует эту картинку с проведёнными вместе днями — хотя никогда никакой эротики в подобном не замечал. Смеётся.       — Что? — Антон поворачивает голову, смотрит озадаченно и удивлённо. — Всё в порядке, или ты поехал крышей после нескольких дней с течным мной?       — Просто подумал, что ты держишь руль той же хваткой, что и член, не более, — Арс с удовольствием наблюдает, как Шастун краснеет от кончиков ушей до ключиц точно, и продолжает: — Мы можем это обсудить или прям здесь проверить, хочешь?       — Не хочу, мы едем за детьми, они от наших запахов задохнутся тут, — взгляд у Антона внимательный и спокойный, но дыхание сбивается, а запах выдаёт волнение. — Ты хотел о чём-то со мной поговорить, да? Наверное, сейчас самое время.       — Логично, а то потом дети, работа, развод, — шутка получается идиотской, и Арсений тут же пытается исправить ситуацию: — Прости, это максимально странный способ предложить тебе выйти за меня. И поменять метку.       Удивленный взгляд Антона перехватить получается всего на секунду, потому что затем он быстро находит свободное место — явно радуясь, что Стас с Дариной живут не в самом престижном районе, — паркуется и, выдохнув, поворачивается к Арсению.       — В смысле — выйти за тебя? — почему-то Антон делает акцент только на первой части предложения.       Это даже более неловко, чем Арсений себе представлял: идиотская привычка думать на пятнадцать ассоциаций вперёд и не проговаривать промежуточные размышления никогда не доводила до добра. Вот и сейчас он уже готовится к отказу и планирует отшучиваться, когда понимает — Шастун не против.       Он просто не догоняет логики.       После тяжёлого вздоха и секундного замешательства Арсений выстраивает в голове хоть какую-то цепочку мыслей, среди которых есть объяснения его предложению, и начинает говорить.       — В смысле, мы вместе уже почти год, и мы ведь живём вместе, я знаком с твоим бывшим мужем и истинным, принимаю участие в воспитании ваших детей — и вот, даже течку мы вместе пережили. Я подумал, что этого достаточно для предложения — в конце концов, мы и так живём как семья. Нет?       — Я об этом не думал, — Шастун барабанит пальцами по рулю, нервничает, но не замыкается, хоть это и в его привычках — и это Арсения радует. — Бля, Арс, это просто неожиданно очень. Я в целом не против, наверное. Но прямо сейчас не готов принимать это решение. Понимаешь?       Арсению остаётся только кивнуть — он и правда всё понимает.       В конце концов, его бэкграунд куда меньше впечатляет, чем прошлое Антона: Арс никогда не был в серьёзных отношениях, никогда не заводил речь о свадьбе, не пытался в сожительство — тем более, с чьими бы то ни было детьми. В его картине мира всё сейчас действительно намного легче, чем в голове Антона: он просто влюблён по самую макушку, он доверяет любимому человеку и готов поддерживать, помогать, заботиться и иногда даже — как оказалось — принимать на себя ответственность за другого человека.       И вот, додумывать.       Шастун мягко сжимает его руку и выруливает с парковки, потому что дети ждут, завтра утром приедет Оксана, а Арс с Антоном поедут по офисам. Допускать этого Арсению не очень хочется, в нем снова просыпается дикая совершенно тревожность, появляется опасение, что он всё, что у него есть, прямо сейчас может потерять. Он сжимает собственное бедро, пытаясь успокоиться, и улыбается через силу — Антон, конечно же, замечает.       — Я люблю тебя, мой хороший, — Шастун возвращает ему ласковое обращение, и это Арсения немного примиряет с его отказом — пусть и временным, но прямо сейчас он кажется окончательным. — Я сформулирую мысль и скажу тебе, ладно? Просто дай мне пару часов.       Арс кивает; в конце концов, к ним уже бегут дети, а следом за ними идут Стас с Дариной, и обсуждать вопросы отношений и их развития кажется совсем неловким.       Удивительно, но, несмотря на недосказанность и всё ещё присутствующую между ним и Антоном неопределённость, Арс не испытывает ревности, когда Стас Шастуна обнимает и спрашивает, как тот себя чувствует. Даже смущённо сморщившийся Антонов нос не заставляет начать переживать; диалог между бывшими мужьями практически не окрашен эмоционально, это что-то дежурное, привычно-тёплое, но не горящее. Так разговаривают с кем-то из не очень близких родственников, интересуясь их здоровьем; несильное беспокойство и удовлетворённость ответом, что всё в порядке.       На то, что Антон бросает на него короткий взгляд, Арс предпочитает не реагировать совсем — перед малышами и Дариной неловко.       Когда Антон уводит детей в машину, расспрашивая, как прошли выходные у отца, Стас Арсения всё-таки задерживает; Дарина понимающе хмыкает и прощается, поднимается в квартиру.       — Если что, я не против того, чтобы метку вы поменяли, — смущённого Шеминова Арсений видит впервые и очень удивляется; настолько, что даже не сразу находится с ответом. — Ну типа если вы сомневаетесь из-за меня или…       — Очень странно, что ты это мне говоришь, а не Антону, конечно, — хочется закатить глаза — до Арсения медленно, но всё-таки доходит, что Стас даже не пытается в какое-никакое гендерное равенство и уважение к омегам. — Это его тело, в конце концов, да и мы не обсуждали ещё, — почему он врёт, Арсений не понимает и сам.       — Это… окей. Ладно. Извини.       — Я просто ему передам, если хочешь, когда мы будем об этом разговаривать, но лучше скажи своему истинному об этом сам, — Арсений специально акцентирует внимание на истинности и иррационально радуется, что Стас смущается ещё больше. — И спасибо, да, я понял, что ты не претендуешь на Антона как на партнёра.       Ответом ему служит только кивок и прощание — Шеминов пожимает Арсу руку и уходит вслед за Дариной.       Арсений стонет в себя: ну и зачем люди лезут туда, куда не нужно? Ебучее общество без личных границ.       Его в машине уже ждут, и Арсений садится на заднее сиденье, к детям: во-первых, чтобы не отвлекать Антона от дороги и не отвлекаться самому, во-вторых, потому что по малышам он скучал. Алиса рассказывает про занятия по английскому, Марк показывает новую машинку всю дорогу — они оба довольны временем с отцом, но к Арсению липнут не менее радостно и делятся впечатлениями очень активно. Арс даже не думал, что когда-нибудь чему-то подобному будет сам радоваться как ребёнок.       Но он ловит взгляд Антона в зеркале заднего вида и чувствует, что сам готов растечься растаявшим мороженым — или разлитым из бутылки виски — из-за того, как Шастун тепло смотрит на них с детьми.       Так смотрят на очень любимых людей.       Этот взгляд что-то внутри Арсения утихомиривает, успокаивает окончательно; он снова позволяет себе выйти из конвенциональной роли альфа-самца, главного в доме, человека, который должен всё решать. Даже сейчас — он снова отдаёт возможность контролировать ситуацию Антону и чувствует себя уверенно, не проверяя дорогу, не цепляясь к его манере вождения, не отвлекаясь от общения с детьми в принципе; всё и так в порядке, а Шастун — взрослый человек, вполне в состоянии разобраться. Вне зависимости от вторичного пола.       Надо же.       Эта мысль, пожалуй, впервые оформляется в голове Арсения так ярко и однозначно; возможно, это происходит на контрасте с воспоминаниями об Антоне в течку. Потому что Арсу никогда не доводилось задумываться о том, как много на самом деле Антон пережил и с чем справился, и осознание прямо сейчас удивляет и пугает одновременно. Его омега, на самом-то деле, невероятно сильный мужчина, восхитительно самодостаточный, тот, который действительно всё может сам, но — он позволил себе расслабиться, довериться, дать возможность Арсению побыть сильнее. Открылся с какой-то совершенно незнакомой стороны. Возможно, незнакомой даже самому Антону до этой течки.       Из размышлений Арсения выдергивают: Алиса забирается к нему на колени, обнимает за талию и кладёт голову на грудь, прикрывая глаза, — дорога достаточно долгая, пробка уже почти у самого въезда во двор кажется бесконечной, и малышку укачивает. Марку легче — мальчик в целом лучше переносит поездки, — он продолжает возиться с какой-то из своих игрушек, что-то бормоча под нос.       — Семья, мы приехали! — Антон наконец-то паркует машину во дворе, оборачивается, гладит Алису по голове и улыбается — уже Арсению, адресно. — Пойдёмте домой, нам завтра с Арсом на работу, и Оксана утром придёт.       — Оксана! — Алиса оживляется, слезает с рук — Арсений только и успевает придержать дверь, чтобы малышка не ушиблась, вылезая. — Пап, а мультик посмотрим?       Шастун отвечает утвердительно, и Арсений смотрит на него — надеется, что когда-нибудь тоже услышит в ответ на свой вопрос «Да».       Но торопиться им, наверное, и правда некуда.       Эта мысль формируется в голове Арсения в течение вечера: пока они вместе разбирают детские вещи, пока готовят ужин, пока Шастун купает детей — потому что «Арсень, давай оно всё тут дойдёт, последишь?». Алису он отпускает чуть раньше, и девочка прибегает обратно на кухню — в пижаме, с заплетённой косой, улыбающаяся и довольная.       — Отец сказал, что ты нам будешь как он теперь, это правда? — в вопросе нет хитрости и притворства, исключительно детское любопытство, но Арсений теряется всё равно: с чего бы Стас вообще о таком сообщал детям, ни с кем не посоветовавшись?       — А что значит «как отец»? — он выворачивается из неудобного вопроса как и всегда — и Алиса, конечно, ведётся.       — Ну, ты будешь любить папу, и нас, и всё нам покупать, и на занятия возить, — задумчивый голос девочки Арсения умиляет. — И ещё читать сказки Марку на ночь, вот!       — А тебе что, сказки не надо читать?       — А я уже взрослая, сама могу! — малышка улыбается гордо, выпрямляет спину, но сразу скукоживается и задаёт вопрос уже не так уверенно: — Будешь же?       — Маленькая, я же и так люблю папу, и вас с Марком люблю, и даже книжки на ночь читаю, ты чего, — Арс ерошит девочке волосы на макушке, немного растрёпывая косу. — Получается, я для вас как отец?       — Ну я же тебя так не называю, — Алиса надувает губы и хмурится, но почти сразу улыбается. — Ну и ладно, главное, что мы тебя любим, да?       Арсений только кивает в ответ — он и сам не заметил, как у него появилась семья.       Антон с Марком на руках появляются в дверном проёме через несколько секунд; мальчик укутан в детский халат и тянет руки, чтобы перебраться к Арсу, в чём тот, конечно же, ему не отказывает. Антон только улыбается — и идёт накрывать на стол, потому что все голодные и уставшие.       Через пару часов, после того, как они всей семьей — Арсений особенно смакует в голове это словосочетание, потому что до сегодняшнего вечера боялся даже подумать в этом направлении, — досматривают очередной диснеевский мультик из тех, что не успели посмотреть в кинотеатре, Антон уводит детей укладываться — завтра у всех длинный день, а на часах начало одиннадцатого. Арсений убирает игрушки, загружает посудомойку, открывает в гостиной форточку — занимает себя и руки, чтобы не волноваться.       Почему-то кажется, что Антон скажет ему что-то очень важное, когда вернётся.       Тревога все равно накрывает — настолько сильно, что Арсений не чувствует запаха и не слышит шагов, когда Антон возвращается. Он приходит в себя и реагирует только в момент, когда Шастун накрывает его ладонь своей и трётся носом о плечо.       — Я согласен, — голос тихий, почти шёпот, но Арсений слышит — или чувствует, не понимает сам. — Не на свадьбу, но на метку, да. Ты теперь, наверное, всё обо мне знаешь, и ты до сих пор здесь. Я тебе верю.       Арсений на секунду замирает, а потом оборачивается, обнимает Антона и поднимает его голову за подбородок, чтобы посмотреть в глаза.       — Спасибо, маленький. За семью, за доверие, за то, что даёшь мне побыть собой — любым. Люблю тебя.       В конце концов, они же действительно семья. И со всем на свете смогут разобраться вместе.