Часть 16
2 августа 2022 г., 02:43
— Это убийство на благо страны и её народа. Люди будут благодарны нам. Я обеспечу должную юридическую безопасность тебе и твоему имуществу. Никто не посмеет его отнять или присвоить также, как и свободу. — продолжал разглагольствовать Дмитрий Павлович.
Обсуждение плана по убийству Григория Ефимовича в начале шло своим чередом и довольно успешно в кабинете Юсупова. Дашков вместе с Лазовертом рассматривали варианты и последствия, принимая критику князя и других сообщников, следивших за этим подле. Уже практически сформировав основу, им пришлось начинать всё сызнова после прихода Романова, который стал заявлять, что обязательны неотложные действия и совсем не так значимы факты и доказательства виновности Распутина, которые нужно будет позже предоставлять императорской семье, в будущем разгневанной таким самосудом. Убить Григория он предлагал скрытно и далеко от посторонних глаз, жёстко и радикально. Дашков, начав убеждать того, что улики и подтверждения вины старика в равной степени важны, и желательно найти больше информации о нём и его способностях, дабы избежать поражения, был проигнорирован Дмитрием Павловичем и не поддержан самим Юсуповым, и без того не желавшим уже несколько недель разговаривать с графом по неизвестной причине и всячески его избегавшим. Вследствие этого граф уже давно молча наблюдал за текущими обсуждениями, но не вступал в них, сидя за столом, медленно сжигая Романова грозным левым глазом, пока тот туманил разумы присутствующих громкими словами и обещаниями.
Член императорской семьи был действительно заинтересован в смерти Распутина не меньше других присутствующих, но в отличие от Юсупова, цель уберечь власть от рук шарлатана стояла у него далеко не на первом месте. Не так давно он лишился возможности стать мужем старшей дочери Императора из-за влияния старика на её мать. Бывшие отношения с Феликсом сыграли не на руку, когда подошёл день его помолвки. С Ольгой он был знаком с самого детства, и в их характерах было много пересечений — неудивительно, что после стольких лет знакомства и родства они решили узаконить союз.
Каково же было удивление, когда оказалось, что какой-то деревенский старик, совершенно недостойный внимания Дмитрия Павловича, как близкого родственника Николая второго, смог взять под контроль его жизнь и отношение к нему при дворе. Будучи под влиянием ещё не утихших злобы и жажды отомстить, Романов был готов на многое, дабы решить проблему с Распутиным в короткие сроки, из-за чего многое упускал из виду и не ставил в расчёт.
Дашков видел это, поэтому так поначалу стремился охладить пыл оскорблённого Дмитрия Павловича. Но каждое замечание и совет, которые он приводил, были гордо и молча проигнорированы, словно напротив Романова находилось пустое место, не имеющее право на голос. Осознав, что для императорского отпрыска сам Дашков не играл никакой существенной роли, так как, по его мнению, являлся одним из сотни ничего из себя не представлявших графов, Дмитрий прекратил пытаться убрать пелену злобы и мести. Было задето его чувство собственного достоинства, подобное Дашков редко кому прощал. Теперь в его глазах Романов был не больше, чем обиженный мальчишка, не сумевший дать сдачи за брошенный в его сторону камень.
По окончанию собрания было решено поручить Лазоверту приготовление вещества, способного принести вред телу старика за малый промежуток времени. Граф готовился собирать информацию о том, в каких местах и с кем чаще всего бывает Распутин в столице. Романов вместе с Пуришкевичем должны были заняться поиском подходящего оружия, миссия Юсупова заключалась в привлечении Григория Ефимовича письмом с приглашением в одно из его имений, а также в гарантированном достойном поведении хотя бы на протяжении месяца.
Феликс, сам того не подозревая, стал жадно глотать каждое высокопарное слово Дмитрия Павловича, не замечая их частого отрыва от действительности и несоответствия законам. Ему грозил арест в случае убийства Распутина и разрыв многих отношений с императорской семьёй, но факт присутствия Романова и его желания помочь занимали Юсупова куда больше. Они редко виделись после разрыва, но порой вели переписку. Забытые чувства и крохотная надежда на их возобновление были достаточной причиной для затуманенного взора. Феликс словно возвращался в те безмятежные молодые годы, когда его заботы оканчивались образованием и выбором гостиницы для встреч, может быть, встречами с отцом. Та жизнь до политической игры была так далека и совсем не похожа на нынешнюю, где ответственность за каждый шаг, удачу, промах измерялась в тоннах, свисавших с плеч. Феликс всё ещё помнил ту боль, принесённую Дмитрием Павловичем, но в то же время ждал искренних извинений, веских оправданий, которых Романов на самом деле не собирался ему давать. Юсупов знал, что ведёт себя, нецелесообразно, поддаваясь чувствам, особенно сейчас, но он совсем не был готов к этой неожиданной помощи и желанию участвовать в его собственном деле и вместе с тем был благодарен, что это произошло. Феликса подхватила быстрая и прохладная волна, понёсшая его легко и быстро куда-то вперёд, навстречу ярким эмоциям. Вот только увлёкшись, он рисковал не заметить крутые повороты на пути, где скорость могла помешать вовремя свернуть или остановиться.
После закрытия двери последним из гостей Юсупов шумно вздохнул, откинувшись на мягкую спинку стула и положив ноги на стол. На душе было спокойно впервые после ужина у Вырубовой. Наконец-то стал незримо ощущаться бодрящий ветерок в этом бесконечно тёмном и длинном туннеле, куда он попал по вине Распутина, где не было понятно, что делать и как быть. Скоро всё обещало закончиться.
За короткое время созданное рабочее место князя выполнялось в тёмных тонах. Помпезный и широкий по своим габаритам стол дарил Феликсу неповторимую стать и грозность. Только увидев его здесь, занятым и разбирающим рукописи, хотелось поклониться и вести себя в высшей степени учтиво.
Громоздкие волны тяжёлых штор тёмно-синего оттенка не смели колыхаться под натиском сильного ветра с улицы, означавшего приближение ливня сегодня ночью. Скромный, коричневого цвета диванный угол рядом был из одного семейства с письменным столом. Не мягкий, напротив, даже твёрдый, словно присаживаешься на дубовую лавку, он тоже хотел заявить о себе, о своём великолепии и твёрдости. Такой вид открывался перед теми, кто впервые бывал в кабинетах Юсупова: тяжёлый, безмерный и строгий, но не стыдившийся показать своё богатство. Дашков, привыкший к таким обстановкам, знал, что князь намеренно так обставлял комнаты. В каждой детали был свой замысел, соединяющийся с другими вещами в цельную систему. Графа впечатляло это умение создавать необходимую атмосферу из мебели, декоративных вещей, смешивая цвета иногда резко и смело, а порой легко и скромно.
Сейчас же, видя князя внутри собственно выстроенной могучей системы, он смотрел не на всевластного и полного сил управленца, а на усталого и измождённого долгой беседой Феликса, которому становилось неуютно сидеть за тяжёлым и широким столом. Вернее всего, ему требовался отдых от тревожных мыслей насчёт Распутина и всей происходившей ситуации. Ко всему прочему, от графа не ускользнула едва коснувшуюся лица неуверенность в Юсупове после согласия со всеми предложениями Романова, за что он и решил зацепиться.
— Григорий горячо любим Елизаветой Фёдоровной. Можно ли быть в серьёз уверенным в том, что она не будет искать виновных в его смерти? Императорские ищейки не уступают моим Птицам, следовательно, они хорошо знакомы с возникшей неприязнью между вами. — Дашков сидел на диване, закинув ногу на ногу и запрокинув устало голову назад. Рукава свободной, сероватого цвета рубашки были закатаны.
Ставни противно заскрипели от сильного ветра, но упрямые шторы даже не колыхнулись.
Юсупов вывел натянутую улыбку, стараясь спокойно выдохнуть и унять прилив раздражения, который часто теперь накатывал, когда рядом находился граф. Последнее время одновременно он пребывал в ожидании каких-то разъяснений со стороны Дашкова и пытался разобраться с собственной реакцией на произошедшее в день ужина у Вырубовой. Естественно, граф даже не подозревал, что ему нужно было что-то объяснять, так как Феликс всё ещё не решался поведать тому о «неожиданном поступке», но князю казалось, что раз человек желал чего-то подобного, то должен был предпринимать какие-то действия или намёки, но Дмитрий вёл себя, как обычно, разве что временами был не в меру задумчив. Самому же начать разговор было не легко, так как он может и задумывался об их сближении в шутку, пару раз ещё в начале их совместного политического пути, но после, привыкнув к хладнокровности и явному равнодушию в этом плане со стороны Дашкова, принял того, как верного коллегу и не более. Но сейчас после поцелуя и отсутствия хоть каких-то знаков, объяснявших произошедшее, в голову приходили тревожные мысли.
«Может быть, не в это время, но… позже, после всего этого я был бы не прочь… попробовать, но что, если он желал это сделать, чтобы стать ближе в угоду своему положению? Что если он работает на кого-то ещё и докладывает свежие новости, поэтому это входило в его планы? Или это было бы выгодно для его карьерного пути? Неплохо иметь в любовниках наследника из богатого семейства. Открываются просторы для связей. Чувства? Привязанность? Тогда почему нет даже крупицы инициативы, а иногда проскакивают и вовсе противоположные проявления в виде холодности?»
Вспоминая о вдруг вернувшемся Романове, Феликс вовсе хотел взяться за голову и взвыть.
«Боже, эти двое сведут меня в могилу быстрее анархистов»
— Дмитрий Павлович будет в состоянии решить эту проблему, если таковая возникнет среди членов царской семьи. — с большими паузами произнёс Юсупов, делая вид, что увлечён узором на подлокотнике, — Он близок к Николаю, если дело дойдёт до разоблачений, то сможет повлиять на него.
— Дмитрий Павлович впервые участвует в наших делах, не кажется ли такая уверенность в его верности несколько…
— Глупой? — недовольно закончил Феликс, снимая ноги со стола и прямо смотря на Дашкова.
— Спешной и опрометчивой. — Дмитрий хмуро взглянул на Юсупова, как смотрят учителя на провинившегося школьника. Он осознавал, что, возможно, непросто вести работу, когда рядом находится человек в прошлом когда-то близкий тебе.
«Но нельзя же терять голову по этой причине и соглашаться со всем, что говорит этот униженный и оскорблённый?!»
Имело место также и внутреннее недовольство Дмитрием Павловичем Романовым. К сожалению, Дашков не разбирал, чем именно он был в нём недоволен. Голос, возможно, внешность вместе со всем его существованием? Находясь на рациональной стороне души, Дмитрий знал, что если бы не услышанный недавно факт о его бывший связях с Юсуповым, то неприязни можно было бы избежать. Согласие князя со всем, что предлагал Романов, не делало ситуацию лучше.
Дашков ещё в тот вечер ощутил, что что-то неладное происходит в голове у Феликса, но понадеявшись на комментарии на следующий день, он не стал вдаваться в расспросы. Позже Юсупов, будто воды в рот набрав, сидел в кабинете, погрузившись в письма и доклады об имениях. Молчание было невыносимой пыткой и весьма странным проявлением для Феликса, так любившего громко и ярко проводить время и открыто выражать себя. Граф, естественно, стал пересматривать все свои последние действия и искать изъян в себе. Нашлось здесь не мало причин для самобичевания. Последней каплей стал факт того, что он снова не устоял перед гипнозом Распутина на встрече у фрейлины и, судя по поведению князя, сделал что-то решительно непоправимое.
Подобные мысли не покидали голову графа все эти недели, а их совместное молчаливое времяпрепровождение не делало жизнь в поместье комфортной. Граф плохо спал и погружался в заботы Птиц, часто уезжая к ним и оставляя князя одного, дабы отвлечься от подступающей тревоги по поводу своего положения и опасности, которую он теперь мог навлечь на Феликса.
«Конечно, никто не будет вверять дела тому, кто уже дважды побывал в корзине врага. Совершенно не удивительно, что после стольких промахов, появились сомнения в моей компетенции»
Отсутствие поддержки в обсуждении дел сегодня подтвердило только догадки графа о том, что, вероятно, ему не стоит участвовать в плане по поимке старика ради безопасности Юсупова. Пусть он и взял часть обязанностей, но это был некий первый шаг к тому, чтобы отдалиться от дел. Что может случиться, если вдруг на очередной встрече Распутин прикажет убить Феликса? Опытные руки и клыки не дрогнут на тонкой шее, — это Дашков знал хорошо. Вина за ещё не совершённое действие нещадно сжигала всё изнутри, принося страдание. Осознание собственной угрозы для других здорово било по представлениям Дашкова о том, насколько он профессионален. Иной раз казалось, что все эти годы не принесли ни опыта, ни знаний, и он не способен больше выполнять то, в чём раньше так преуспевал. Неосознанно Дмитрий искал подтверждения этому и держал внимание только на подобных моментах, в реальности же совершая те действия, на которые был способен, уже имея тот жизненный опыт, но не более.
— На кого же мне ещё положиться, как не на него? Я многое знаю о нём. — выпалил возмущённо Юсупов, скрывая в голосе нотки обиды за скрытность графа, — Он часть императорской семьи, имеющий не малое влияние. Дмитрий Павлович также, как и я, не хочет плясать под дудку сумасшедшего и поможет в его устранении.
«На кого мне ещё положиться, как не на него?» — Дмитрий осёкся, садясь прямо на угловом диване, — «Всё так, как я и думал. Ошибка за ошибкой привели к полному недоверию и сомнению по отношению к моим словам»
— Я также не желаю плясать под дудку Распутина, но решение касательно спешки и отсутствия юридической основы считаю крайне неверным. — мрачно произнёс Дашков.
— В таком случае, моя верная Птица, спешу заметить, что ты в меньшинстве. — ядовито произнёс Феликс, — Но это не освобождает тебя от тех обязанностей, которые ты уже взял на свои плечи. Кстати говоря о них, не нужно ли поспешить с поиском важных мест и людей для Григория Ефимовича? — нагнувшись через стол, произнёс Юсупов, давая понять, что разговор на этом завершён.
Как только дверь за Дашковым закрылась, Феликс недовольно зарычал про себя. Ему было неприятно спускаться с небес на землю с помощью графа, осознавая, что под влиянием наступивших далёких воспоминаний он упустил так много из виду в собственном плане. Защита перед законом действительно была важна, но поздно было что-то менять, да и гордость не позволяла сказать об этом вслух, признать свою ошибку. Юсупов безбожно злился то на Дмитрия, показавшего ему реальное положение дел, то на себя за то, что не учёл многих моментов.
***
Огромная зелёная безжизненная пустыня обгоревших под солнцем сорняков тянулась вплоть до тёмного елового леса. Ни одного голоса и ни одного звука живого человека в радиусе нескольких километров. Он по инерции и согласно какому-то внутреннему долгу когда-то начал строительство небольшой усадьбы здесь, далеко от города и от людей. Раньше ему это виделось привлекательным решением, но сейчас, прислушиваясь к едва разборчивым стрекотаниям жуков и прохладному ветру, тормошившему деревья, посаженных у ворот и ограды, Дашкову захотелось услышать хоть что-то, свидетельствовавшее о человеческой жизни. Шум повозки, разговор прохожих, звон посуды в трактире, брань ремесленников, смех крестьянок — хоть что-нибудь! Граф не в первой сел на холодную землю, дотрагиваясь до травы и перебирая её в руках вместе с песком — единственная стабильность, на которую можно было рассчитывать в это время. Он стал думать о годах, потраченных на политические игры и устранение опасных для правящей элиты людей, и пытался понять, стоило ли это его времени, или он снова совершил ошибку и потратил его на пустое? Позади в доме ещё горел свет в спальне Юсупова, прислуги, нанятые из деревни, разошлись давно по домам, не собираясь оставаться на ночь в странном и отдалённом от всех соседей поместье. В памяти Дашков перебирал события, желая оценить своё приближение к некой главенствующей цели, своё нахождение на пути к ней; поставить точку и сказать «я здесь». Незадача крылась в том, что он в какой-то момент в прошлом совсем забыл её поставить, следовательно, и понять его приближение к «чему-то» было трудно, ведь «чего-то» не было. Дашков попробовал из собственных знаний о жизни и имущества на данный период подобрать «замысел», соответствующий пройденному пути, но это больше походило на самообман, потому Дмитрий нахмурился, выдирая сорняки с корнем подле. Выходило, что цели не только не было, но он и не мог поставить её, уже пройдя некий путь. Уверенно и с твёрдым шагом он направлялся к чему-то, но остановившись и обернувшись назад, осознал, что забыл для чего шёл, куда и зачем. Спорить с тем, что проделанная дорога была красивой, он не стал, она и в правду выдающаяся. Сколько знаний о людях, их характерах, ведению политических интриг он усвоил, сколько идей под предводительством Юсупова смог воплотить, вернуть растраченное отцом имущество вместе с репутацией фамилии. Но как только возникал вопрос о том, по душе ли, близко ли к сердцу лежали все достижения, ответ был неоднозначный. Говорить о бессмысленности сделанного — язык не поворачивался, упорный труд имел крупные, сочные плоды, но несмотря на их зрелость, Дмитрию не нравился их вкус. Он не был горьким или излишне кислым. Он был просто не его. Подобные мысли обезоружили, выбросили Дашкова из собственного тела, из-за чего он, словно наблюдал за этим со стороны, не участвуя. Складывающаяся картина с каждой минутой становилась неприятной, местами даже пугающей. Что опять ошибка? Как поступать теперь? Было не разобрать, куда необходимо двигаться дальше и нужно ли? Нужно ли что-то продолжать? Уже изрядно замёрзнув на голой земле, граф встал, отряхнувшись и посмотрев на заросшее поле, освещаемое только ночным небом. Снова не услышав ни одного человеческого голоса, он медленно направился домой, по пути спешно выбираясь из того подземелья, которое успел найти в своём сознании. Вход сюда теперь был запрещён. Дашков в страхе закапывал его, набрасывая всё новые клочья земли лопатой. Он не хотел возвращаться сюда, к чему-то необъяснимому и страшному, хоть и давно внутри понятному. Желал забыть, но от того мысли всё труднее покидали его. «Сон. Во сне мысли уходят. На утро я даже не вспомню об этом» Действительно граф вскоре заснул, и мысли ушли далеко под слой мягкой и промёрзлой земли. Ночь так бы и безмятежно прошла, как и многие другие, стирая многое из памяти и оставляя лишь необходимое, унося далеко от невзгод и навязчивых мыслей, готовя разум к новому дню, но внезапный стук собственного сердца нарушил сновидения. Темнота. Она будет, даже если открыть глаза. Беспокойный звук ударов внутри. Такой громкий, навязчивый, словно пытающийся о чём-то предупредить, сказать. Не было кошмаров в ту ночь, подозрительных шорохов и сквозняка. Полный порядок царил в его скупо обставленной комнате. Никого не было рядом, чтобы дотронуться или позвать. Были только частые удары, будто он не лежал всё это время на кровати, а долго бежал от кого-то, пытаясь спастись. Дашков всем своим нутром чувствовал разрывающееся сердце, но всецело не понимал причину возникшей обеспокоенности. Безмолвие на улице было так некстати. Дождь, сильный ветер — любой шум мог стать спасительным. Хотелось услышать хоть что-то. Медленно сев на кровати, граф стал слушать всё ещё не утихающее биение сердца. Это было так противоестественно и от того пугающе, оглядываясь по сторонам, Дмитрий не понимал вследствие чего возникла такая реакция. Долгие минуты он всматривался в потёмки спальни, ища объяснений, после чего подойдя к окну, решил проверить закрыты ли ставни. Всё стояло на месте в комнате, никого здесь не было. Но тогда почему? От чего? От чего так колотится внутри, и почему в воздухе витает резкий запах опасности, но он не может найти его источник? Дело не в темноте, Дашков никогда её не боялся и не в холоде, не в присутствии кого-то непрошенного. Тогда в чём? Садясь снова у изголовья, Дмитрий, почувствовал, как стали покалывать руки, растирая их, он всё ещё рассматривал каждый метр комнаты в поисках причины. Сердце всё ещё бешеным темпом отдавалось в голове. Замерев, Дмитрий вдруг осознал, что источник угрозы куда ближе, чем он полагал. Опасность исходила изнутри, прямиком из головы. Что-то зародилось там, и теперь всё его тело ему сопротивлялось, вот почему так сильно билось сердце. Он не мог контролировать волнение, порождаемое собственным разумом, от того становилось жутко. Что если оно заполонит всё внутри? Что если оно станет управлять его действиями, принесёт вред и он сойдёт с ума? Что если… Медленно, липкими, холодными шажками, со спины, нагло обхватывая шею вместе с конечностями, возрастал парализующий страх.***
День обещал быть жарким. Тюль в спальне князя вовсю развивалась, весело играя с волнами залетавшего ветра. Сам Юсупов сидел на краю кровати штопая порвавшуюся горловину у белого, шёлкового, вышитого жилета, так и не решившись искать в этом захолустье прислугу, чьим рукам бы он смог доверить дорогую ткань. «Уж лучше сам испорчу» В комнате плавал свежий аромат недавно купленных духов, совсем простых, в отличие от тех, что он приобретал в столице, но этот запах как нельзя лучше подходил к лесному пейзажу за окном. Дорогие и резкие запахи были бы отнюдь ни к месту сейчас, как и была ни к месту иголка, норовившая каждый раз уколоть нежные пальцы. Сегодня Юсупов планировал продолжить переписку с близкими знакомыми из Петербурга, ожидая также новостей от Лазоверта. В гости на чай вечером его приглашал один из дальних родственников. Днём он ждал приезда Романова со «странным» оружием, которое осталось в его поместье после покушения террористов и которому, по всей видимости, можно было найти применение. Находясь в Лисьем носу, Феликс умудрялся вести активную жизнь, словно никакого срочного переезда не было, скорее всего, влияла хорошо сформировавшаяся привычка Петербургского кутёжника, не позволявшая сидеть на месте слишком долго, ведь так много необычайного, приносящего яркие эмоции и привлекательные связи, могло пройти мимо. По этой же причине князю так плохо было понятно рвение графа уединиться в собственном имении и не держать хотя бы десяток знакомств и дружеских связей с элитными домами столицы, в том числе и Москвы. Дашков имел все необходимые возможности для этого, мешали только чрезмерная сухость и частая прямолинейность, переходящие порой в оскорбления и угрозы. Юсупов, конечно, тоже был не прочь сказать пару ласковых в лицо тому, кто изрядно забывал о допустимых границах, но после таких «приятных» бесед не устраивалось резни и буйных столкновений в тёмных уголках улиц, — всё это князю виделось крайне грязно и нелепо, Дмитрия же вполне устраивало. Направляясь на первый этаж за чаем, Феликс как раз вспомнил о графе, собиравшегося рано утром наведаться к своим в «гнездо». Проходя мимо двери в спальню Дашкова, он краем уха прислушался к звукам внутри. Стояла гробовая тишина, говорившая о том, что, скорее всего, Дмитрий уже уехал. Закутавшись в бордовый халат, достававший до самых щиколоток, князь не торопясь спустился вниз. Вид из окон в гостиной на первом этаже открывался ничуть не хуже, чем в спальне Юсупова. Серо-зелёное раскинувшееся поле под ещё пасмурным небом выглядело свежо и так воздушно этим утром. «Возможно, к глубокой старости я обязательно поселюсь рядом с подобными местами» — замечтался Феликс, ожидая кипения воды у печи, — это единственное, но самое важное умение, которое он смог усвоить, управляясь с огнём и углём, благодаря между делом сноровистых женщин, готовящих для них еду и не боящихся высоких температур, чему Юсупов удивлялся больше всего. Сам он для ручки чугунного чайника набирал целую стопку толстых тряпок, дабы взять его в руки и перенести. Впервые с малолетства он так отчаянно шептал молитвы, прося небеса не быть ошпаренным. В эти моменты совершенно отсутствовало желание испытывать вампирское умение заживлять собственные раны. Сидя уже с готовым чаем, он вдруг он заметил лежащее на спинке дивана в гостиной чёрное, знакомое пальто Дашкова, которое он бы ни при каких обстоятельствах не смог бы оставить дома, отправляясь в дорогу. Юсупов недовольно нахмурился, взглянув на лестничный проём, о чём-то раздумывая. Немного погодя, поднимаясь к себе, Феликс подошёл к спальне графа. За дверью всё так же было тихо. — Дмитрий, ты в комнате, я могу войти? — громко спросил Юсупов, попутно удивляясь невесть от куда взявшейся тактичности. «Могу ли я войти? Это всё, что пришло ко мне в голову? Конечно, я могу войти. Что Дашков может скрывать от меня?» — тут же вспомнив, что последний разговор был косвенным образом связан с недоверием из-за скрытности графа, Феликс прикусил губу. Ответа с другой стороны не последовало. Князь, ещё несколько секунд постояв под дверью, потянулся к ручке и медленно стал её поворачивать. В комнате ещё не было отрыто окно, потому шторы мешали проникать солнечному свету внутрь, создавая сплошные потёмки. На кровати князь смог разглядеть неподвижно сидевшего Дашкова, смотрящего вперёд себя на простыни. Взгляд его был измученным и блеклым. Совсем не помятая ночная рубашка вместе с более-менее в порядке находившимися волосами, говорили о том, что он, скорее всего, не ложился спать этой ночью. Дмитрий не обратил внимание на голос Юсупова или обратил и услышал, но сил реагировать и что-то предпринимать не нашёл. Что-то занимало его куда больше, чем пришедший князь, охватившее разум и заставляющее сидеть, не вставая. Руки его, сжатые в кулаки, с силой держали простынь, так что белели костяшки. Эта картина поразила Феликса, не напугала, но более чем удивила. Впервые он видел в подобном состоянии графа. Мгновение он стоял в дверном проёме, так и смотря на него, после прокашлялся, дабы заявить о своём присутствии, но ничего не менялось в позе Дашкова и в его действиях, вернее в их отсутствии. — Ты должен был поехать к своим, разве нет? — наконец спросил Юсупов, входя в комнату. Быстрым взглядом он окинул простую обстановку внутри, и подойдя к окну, раскрыл шторы вместе со ставнями. Солнечные лучи немного ослепили графа, отчего он зажмурился, всё ещё не произнося ни слова. Феликс прямо стал разглядывать Дмитрия, сидящего и державшего простынь. Кожа лица и рук его не была бледной, напротив абсолютно здоровой, не считая синеватости вокруг глаз, свидетельствовавшей о бессонной ночи. — Перенёс встречу на завтра? — уперев руки в боки, продолжал расспрашивать князь, начиная чуть притопывать ногой, ожидая скорых ответов. Дмитрий устало открыл и снова закрыл глаза, не сводя взгляда с белой простыни. — Это за вчерашнее? Ты решил так поиграть со мной? — рассерженно спросил Феликс, начиная собственную игру «пересмотри меня, если сможешь». Долгую минуту он стоял перед кроватью с рассерженным лицо, не отрываясь от графа, не поднимавшего головы. Вскоре затея наскучила князю, а ответа всё не было. — Действия согласно оговорённому плану уже в процессе выполнения, я не буду созывать всех снова, чтобы всё начать выполнять по новым правилам. Просто прими это! — раздражался всё больше Юсупов, желая хотя бы громким тоном привлечь к себе внимание. Подобное поведение со стороны Дашкова начинало пугать. Удивление медленно сменялось необъяснимой тревогой. Феликс никогда не находился в такой ситуации, особенно с графом, поэтому было совершенно не понятно, как поступать. Ещё немного постояв напротив Дмитрия, князь медленно зашёл сбоку справа, чтобы Дашков лучше видел его, и сел на край. Под тяжестью нового тела простынь натянулась в сторону, из-за чего граф ещё сильнее её сжал в руках. — Что-то произошло? — уже тише произнёс Юсупов, тоже начав разглядывать белую натянутою простынь и иногда кидая изучающие взгляды на Дашкова. В комнату ворвался прохладный утренний ветер, приятно обдувая немного вспотевшее лицо Дмитрия. Зашевелились портьеры. Послышались голоса работников, идущих к поместью. Комнату наконец наполнили звуки. Набрав немного воздуха в лёгкие и выдохнув, после снова вздохнув, Дмитрий зашевелился, выпрямляя спину. — Ещё вчера я отослал письмо Птицам. Уверен, они разберутся с моими рекомендациями. — голос его был низкий, хриплый, пронизанный глубокой усталостью. — Это радует. — коротко кивнул Юсупов, с облегчением про себя выдохнув от того, что услышал его голос, но не понимая, стоит ли спрашивать что-то ещё, ведь главное ему уже сообщили. Хотя на вопрос о том, что же случилось с графом, так и не ответили. Надлежит переспросить или отсутствие ответа уже достаточно и не нужно поднимать эту тему? Феликсу казалось такая заинтересованность будет… Лишней? Если Дашков говорит, двигается, — значит, всё в порядке, и он может идти к себе. Ещё бы чуть-чуть и Юсупов собрался встать с кровати, но тут же передумал. «Именно из-за аналогичных ситуаций, я имею знаний больше о Распутине, чем о том, кто вместе со мной в дружине и живёт под одной крышей» — Так… Что-то случилось? — повторил свой вопрос князь, закидывая ногу на ногу и сцепляя их руками, заодно делая вид, что вопрос его на самом деле волновал не больше сегодняшней погоды, и он вовсе не поддался капле страха, когда граф не хотел отвечать ему. — Нет, но, может быть, да. — нерешительно произнёс Дмитрий, только теперь повернув голову в сторону князя. Юсупов усмехнулся, начав нервно дёргать ногой. — Что я слышу, это нотки неуверенности. Чтобы ты в чём-то сомневался — не смеши меня. — усмехнулся Феликс, задорно показывая кончики клыков. — Ночью я не мог заснуть. Это так странно… — начал граф, взглянув на Юсупова, ища в его движениях на лице эмоцию, что могла бы позволить объяснить сказанное. Найдя там заинтересованность, он продолжил, — Меня будто хотели убить. — Кто? — помрачнел Феликс, незаметно для себя став сжимать простынь и сместив ноги. — Прозвучит довольно глупо, — затряс головой Дашков, прогоняя воспоминания о прошедшей ночи, — Даже маловразумительно, но, думаю, это был я. — дав тут же рукой знак Юсупову подождать конец его мыслей, так как князь уже намеревался высказаться по поводу услышанного, Дмитрий закончил, — Будто что-то внутри хотело это сделать, точно оно могло умертвить меня изнутри или моими же руками. Сдвинув брови, Феликс громко втянул воздух. Было бы очень просто указать в качестве причины таких обстоятельств нарушившееся здоровье, но они оба понимали, что подобные аргументы больше подходили для прислуги внизу, нежели для них. Поразмыслив ещё немного и не найдя вразумительных объяснений, Юсупов решил идти от обратного. — Но ведь ты жив? Значит, что-то, что могло тебя убить, ушло. — Да. — закивал граф, соглашаясь с князем, — Но… что, если оно вернётся? Снова придёт? — в поисках ответа Дмитрий смотрел прямо в глаза Юсупову. Феликс видел неподдельный страх в его лице, который до этого момента, казалось, был совсем Дашкову не ведан. Похоже, для графа это была не просто бессонная ночь, за это время он пережил нечто большее, что Юсупов не смог бы понять, даже если бы ему рассказали всё в мельчайших подробностях. Острое волнение он теперь ощущал от Дмитрия, опытного и сильного вампира, скорее всего, впервые просящего помощи у кого-то, хоть и не вслух, и крайне нуждающегося в ней от единственного находящегося рядом, к большому сожалению, также не понимающего, что нужно было делать. Дмитрий искал ответа, аргументированного и успокаивающего. Он в корне не хотел повторения ночного приступа страха. — Если ты справился с ним, и оно ушло, значит, уйдёт и в следующий раз. — протяжно говорил Юсупов, постепенно выстраивая мысль. — Нужно поспать, чтобы набраться сил и всё постепенно забудется! — вывел довольный собой Феликс, полагая, что разрешил проблему графа, ожидая скорой благодарности. Теперь недовольно нахмурился Дашков, возвращаясь к простыне и вздыхая, будто уже знал ответ князя заранее, но всё же надеялся на совсем иной. — Я догадывался, что безразличие к чужим затруднениям сидит глубоко в тебе, но если это так, то для чего было оставаться здесь после моего ответа насчёт птиц? Появилось желание показать, насколько оно явное? — с нескрываемой обидой проговорил граф, даже не взглянув на Феликса. — Что ты сейчас сказал? — повысил голос Юсупов, манерно отстраняясь от него, — Я безразличен к чужим проблемам? Я, который рискуя собственной жизнью, — князь с силой ударил кулаком в грудь, гордо поднимая голову, — На протяжении проклятых нескольких месяцев пытаюсь спасти наш народ от обезумевшего религиозного фанатика, по-твоему, думаю только о себе? — Юсупов махнул рукой в сторону, — Давно бы к чёртовой матери уехал из этой Богом забытой страны, но я же здесь! Ты обязан мне жизнью и говоришь такие вещи. — играя с собственной интонацией Феликс надеялся вызвать непроизвольный смех у графа, особенно на словах о беспокойстве о простом народе. Князь действительно не был известен своей широкой доброй душой, и всё же заявление Дмитрия неприятно кольнуло его. Да, он грешен чуть больше, чем остальные смертные, но не полная же он сволочь в конце концов? Его совет выспаться был искренним. Граф сначала не отвечал, снова смотря куда-то сквозь кровать, но потом сухо проговорил: — Мы оба прекрасно знаем, что забота об обычных людях стоит не первая в списке твоих целей, как и не стояла, когда тебя выбирали главой в дружине. Блестящее сыгранное возмущение. Но почему ты решил остаться и потратить время на то, чтобы послушать о том, что происходило со мной ночью и сделать вид, что хочешь помочь? Всё настолько плачевно, что ты решил сказать лично, что мне пора на отдых, но не можешь подобрать слова? Это затягивает и замедляет дело. Лучше прямо. — Господь мне свидетель ты говоришь сущий бред! — взорвался Феликс после речи графа, совсем не понимая половины из сказанного и расстроенный тем, что ему не удалось ни только не помочь, но и вызвать даже крохотный смешок собственным спектаклем. — Что значит сделать вид, что хочу помочь? Что значит тебе пора на отдых? Теперь я ещё больше уверен в том, что тебе необходимо выспаться. — князь быстро встал, направившись к прикроватному столику. Осмотрев пустые бокалы, он недовольно всплеснул руками. — Не мне это говорить, но всякая зависимость отравляет разум. За вчерашний день ты выпил столько, сколько можно было растянуть на целую неделю. Граф повернул голову в сторону пустого винного кувшина. Он действительно перестал замечать за собой тягу к алкоголю в последнее время. Он не пьянил его, но временами мог успокоить, чем Дмитрий и пользовался, но это всё равно в его голове не могло связаться с пережитой ночью. Пока Дашков снова уходил в себя, Юсупов спустился вниз за приборами и теперь стоял с дымящимся подносом у кровати. Так странно было делать что-то подобное для кого-то, кроме себя, проявлять заботу, но Феликса всё ещё щипали внутри слова Дашкова о его безразличии к другим. Ему было наплевать на многих, но не на всех же! Были люди, чья жизнь его волновала не меньше своей. Близкие люди. «Вот к примеру, — задумался Юсупов, осторожно садясь на кровать, держа в руках горячие чашки чая, — Мать давно живёт за границей, и вижусь с ней редко, но хочу чаще. Вот Дашков … — с трудом он пытался закончить мысль. — Брат погиб на дуэли, а отец… — Феликс узнал о рождении у него сына от молодой любовницы, гуляя по Москве и пробуя всевозможные радости, на какие были готовы ночные заведения и рядом с ним находившиеся золотые детки, чьи родители восседали в правительстве. Услышав новость, он замолк на мгновение, но тут же вернулся к развлечениям. Политические игры изрядно утомляли, хотелось почувствовать как можно больше ярких эмоций в периодах между ними. Юсупова-старшего отстранили от дел, в следствии уже преклонного возраста, что было на руку Феликсу, уже готовому принять управление в свои руки, — Допустим, больше никого, но в имении многих родственников и важных людей тоже есть свои минусы. Деление наследства, ответы на просьбы найти хорошее рабочее место сыночкам и богатых мужей дочкам пятиюродного брата свёкра матери. Ко всему прочему, у меня необходимое количество знакомых, дабы я мог жить в любом городе страны и за её границами — этого вполне достаточно для комфортной жизни» Дашков непонимающе смотрел на протягиваемую князем чашку. — Это сон, точнее кошмар? Вы предлагаете мне чай? — Должен же я быть благодарен за твою преданность. Одних денег редко бывает достаточно. — Юсупов виновато крутил в руках чашку, вспоминая слова Дашкова за столом у фрейлины. — Дмитрий, — начал он после недолгой паузы. Не привычно было называть Дашкова по имени. Слово прилипало к нёбу и не хотело выходить. Было что-то в этом личное, что не должно быть доступным другим, наверное, даже самому Феликсу, — Меня не покидает ощущение, что ты желаешь поделиться чем-то ещё. Князь решил поставить точку в возникшем недоразумении между ними. Всё это изрядно затянулось и действовало на нервы, сейчас был как нельзя лучше подходящий момент. Чай согревал нутро, вымывая все склизкие и ядовитые мысли изнутри. Это то, чего так не хватало графу ночью вместе с голосами из окна. Дашков смотрел в небо сквозь оконное стекло, вслушиваясь в поток звуков, пришедших под утро. Присутствие Юсупова крайне успокаивало. Дмитрий был уверен, что если бы князь не вошёл в комнату, то он бы просидел здесь весь день, боясь пошевельнуться. — Да, хотел. — согласился Дашков, отпивая из чашки. Юсупов уселся поудобнее в предвкушении раскрытия карт. Внутри он давно уже подготовил неплохие шутки насчёт напускной мужественности графа и лицемерия по этому поводу. Вместе с тем он чувствовал некое опасение перед ответом, больше связанное с прошлым опытом, принёсшим много боли. Феликс осознавал, что, возможно, придётся подвинуть ограду и открыть некоторые двери на свой страх и риск. Рациональная часть уговаривала оставить графа с чашкой чая и идти выполнять свои обязанности, не нарушая старые правила, обеспечивающие безопасность так долго, но вопрос уже был задан и потаённый интерес был сильнее. — Я собираюсь покинуть дружину ещё до окончания плана по устранению Распутина. — спокойно произнёс Дашков, стараясь выговорить каждое слово чётко и с расстановкой, словно говоря это больше не князю, а самому себе, убеждая, что это правильное решение. Юсупов недоумённо усмехнулся, ещё больше приходя к заключению, что графу нужно было отдохнуть и разочаровываясь, что услышал совсем не то, на что надеялся. — Причина будет оглашена? — недовольно спросил Феликс, делая большой глоток. — Мы оба знаем причину, не вижу смысла в её обсуждении. — раздражённо проговорил Дмитрий, не желавший больше продолжать разговор после своего признания. — Может быть, знаешь ты, но мне не известно, почему тебе вдруг стало необходимо уходить из дружины. — Феликс действительно не понимал причины, по которым граф хотел бы отказаться от своего места. За последнее время он не заметил ничего того, что могло бы помешать ему продолжать работать и предвещать желание покинуть их круг. — Раз ты так хочешь, чтобы я сказал это сам. — сухо и негодующе начал граф, — Я утратил былую сноровку, стал непригоден. Стоит поискать более опытного коллегу. — в голосе его звучала обида, но на самого себя. Он был недоволен собой и от того внутри не было ничего кроме ругани и критики по поводу собственных действий. Того же Дашков ожидал от Юсупова, поэтому так был раздражён, тем что князь решил поиграть с ним, хотя никакой игры не было. — Откуда взялись эти новости? Я невнимательно читал утреннюю газету? — озадачено спрашивал Феликс, пытаясь понять почему вдруг графу пришли в голову такие мысли. Дмитрий тяжело вздохнул, теряя последние капли терпения, для него всё было до боли очевидно. — Я первый из наших попал под влияние Распутина, нападение террористов случилось из-за вовремя не установленной должной охраны вокруг поместья. Я не смог предугадать появление ищеек старика на рынке, мне продолжать? — прогромыхал Дашков. В доме тут же затихли слуги, наводящие порядок. Казалось, даже птицы на улице умолкли. — Ты снова повысил на меня голос… — зашипел Юсупов и с силой хлопнул ладонью по груди графа, тем временем обдумывая сказанное. Оказалось, Феликс не придавал такого большого значения всему произошедшему. Ошибки, по его мнению, совершали они оба, или стечение обстоятельств было настолько непредсказуемым и часто не подконтрольным, что их было просто не избежать. Винить же графа во всех смертных грехах он не собирался, тот сам с этим прекрасно справлялся, увеличивая промахи до размеров Зимнего дворца. Для князя было открытием, что Дашков, будучи скупым на эмоции и их проявление, настолько остро чувствовал их проблемы и переживал по поводу них. Честно говоря, даже не ИХ неудачи, а в большей степени ЕГО. Ведь главным зачинщиком в конфликте с Распутиным был он. Феликс несколько оскорбился, принимая такую заботу, как помощь слабому и ни на что не способному ему, каким он вовсе не являлся. — Хочу заметить, ты также первый, кто отважился лично встретиться со стариком. Насчёт нападения… Похоже, я пропустил момент, когда ты нанялся ко мне в охрану. Я всё ещё в состоянии позаботиться о себе сам, — последнюю фразу Юсупов произнёс, угрожающе улыбаясь, как бы напоминая, что он всё же вампир, обладающий не только внушающим наследством, но и древней родословной, что делало его сильнее многих обращённых при жизни. — Появление на рынке людей Распутина было неожиданностью, — не спорю, но нам ведь удалось уйти от них. — Твой оптимизм обескураживает. — граф дивился такой беспечностью со стороны Юсупова. Князь воспринимал произошедшее так просто, по его мнению, не учитывая всей опасности, что оно несло в себе. — Твой пессимизм удручает. — не сдавался князь, — У пословицы «в чужом глазу соринку видим, а в своём бревно не замечаем» – тоже должна быть грань, иначе мы все застопоримся на недостатках, забывая о собственных достижениях и боясь сказать что-то против поступков других. Скажи ещё, что ты представляешь опасность для меня! — усмехнулся Феликс. Именно это и хотел сказать Дашков, но у него уже не было сил отвечать что-то ещё, Юсупов совсем не понимал его. Поставив на прикроватную тумбочку чашку, граф устало лёг под одеяло, отворачиваясь от князя. За окном был полдень. Небо периодами заполоняли облака, от чего на землю приходила благодатная прохлада, после растворявшаяся в зное, когда вновь проступало солнце. Князь позабыл сколько всего ему полагалось сделать за сегодня. Он знал, что письма сами себя не напишут, и знакомые будут ждать, но оставлять графа в таком состоянии Юсупов не хотел. Опять чувствовалось недоговорённость и натянутость, часто остававшиеся после их разговоров. Выйдя ненадолго из комнаты и что-то обговорив с пожилой горничной, которая, оказалось, работала здесь не впервые, князь вернулся, шумно садясь на кровать. — Почему в доме нет книг, но стоят шкафы для них? — решил прервать молчание Феликс. Гора из одеяла рядом вздохнула, поднявшись и опустившись, словно при землетрясении. — Долгая история. — пробурчало внутри неё, явно не желая продолжать. В ответ Юсупов вальяжно растянулся на спине, убирая руки под голову и закрывая глаза. Запах его духов теперь распространялся по всей кровати. — Нет причин торопиться. Куда было можно я уже опоздал. Секунду помедлив и нехотя выходя из полудрёмы, Дмитрий стал решать с каких слов стоит начать, чтобы ёмко уместить всё важное в нескольких предложениях, что было трудно, так как история с книгами была протяжённостью в десятки лет. — Все книги в доме принадлежали законной жене моего отца. Я сжёг их вместе с другими рукописями после её смерти. — послышалось бормотание под одеялом. Феликс насупился. — Зачем так с добром? Уверен, многие можно было сбыть на аукционах. — Они хранили её воспоминания. — тяжело проговорил Дашков, — Она сама попросила избавиться от них. Через стену раздавалось тиканье часов в соседней комнате. Был слышен голос горничной на улице, отдававшей указания. — Она была близка тебе? Имею в виду… — запнулся Юсупов, — Трудно представить любящих друг друга пасынка и мачеху. Граф перевернулся на спину, смотря в потолок. — Она многому меня научила, хоть и была часто строгой. — воспоминания о Надежде Павловне, несмотря на постоянный холод в их доме, грели сердце. Он помнил то тёплое чувство, когда возвращался в поместье и знал, что зайдёт в не пустой дом. После её самоубийства граф забросил имение, не желая возвращаться к воспоминаниям. Глупо было винить себя в её смерти, но ему казалось, что если бы он не привёл тогда Халтурина к ним в дом, то ничего бы не случилось. Графиня прожила бы ещё пол сотни лет. — Благодаря ей я пришёл в этот мир уже не человеком. Она была больше, чем просто мачеха. — закончил граф. — Принести «чудо»? С уверенностью могу сказать, оно не помешает в задушевных беседах. — предложил Феликс, желая перевести разговор в более лёгкое русло. — Нет, никогда. — сурово отчеканил граф, не соглашаясь. — Ты ни разу не пробовал, но уверен, что тебе это не нужно? — спросил Юсупов поворачиваясь набок к нему. Из окна послышался топот копыт и скрипение телеги. — Оно лишает рассудка, люди, даже вампиры становятся неуправляемыми. — объяснял Дмитрий, повернув голову к князю и немного сощурив левый глаз. — И что же из этого следует? — Что из этого следует? Ты в серьёз спрашиваешь это? — недоумевал Дашков, для него всё было очевидно. Юсупов продолжал смотреть на графа в ожидании объяснений. — Когда люди теряют власть над собой, они могут нанести кому-то вред, в том числе и себе, прекращая обдумывать свои действия. Это может привести к непоправимым последствиям. — Боишься, что я нанесу вред тебе, если прекращу себя контролировать? — устрашающе прошептал Юсупов прямо на ухо графу, от чего тот от неожиданности отпрянул и наморщил нос, вдыхая запах духов. В комнату Дмитрия редко проникали какие бы то ни было изысканные ароматы. Запах дождя, скошенной травы, сырости зимой и дров снизу — появлялись в доме чаще, чем запах духов. Женщины были редкими гостями в поместье, так как граф предпочитал начинать и заканчивать их отношения в домах, предназначенных для этого. Привилегированным барышням же он казался враждебным и холодным, внушающим опасность, даже положение в обществе мало помогало юным красавицам не бояться подойти к нему, так много зловещих слухов о деятельности Дашкова ходило вокруг. — Возможно, — выдохнул Дмитрий, — Ведь я не смогу понять твои следующие действия. — Ах, вот в чëм дело! — воскликнул князь, кладя голову на руку, — Ты боишься потерять контроль надо мной, ведь тогда ты не сможешь предугадать мои решения. Вздумал приручить меня? — возмущался Феликс явно недовольный своим выводом. С такой стороны Дашков ещё не смотрел на эту проблему. Оказалось, что, защищая князя от необдуманных решений, он пытался контролировать его для личного спокойствия, лишая того собственного права на выбор, даже если и хотел проявить таким образом заботу. Не ему решать, как именно Юсупов мог издеваться над телом, хоть всё же Дмитрию и было неприятно наблюдать за этим. — На самом деле, мне тоже не по душе, когда всё идёт не так, как я хочу. Всё должно быть спланировано, рассчитано и... — стал объяснять Феликс. — Под контролем. — сонно закончил за него граф, — Это успокаивает. Юсупов согласно промычал, наблюдая за медленно закрывающимися глазами графа. Время было обеденное, становилось душно как на улице, так и внутри дома. В такую погоду часто клонит в сон, особенно, после сытного обеда, потому не доносились голоса горничных, отдыхавших на кухне и обмахивающихся платками от жары, у крыльца сидели мужчины, чинившие всё это время беседку в саду, лениво потягивая принесённую воду с молоком. Тишина и невозмутимое спокойствие овладело поместьем. Это был какой-то всепоглощающий, ничем непобедимый сон, истинное подобие смерти. — Очень хорошие духи. — пробормотал уже сквозь дремоту Дмитрий, — Лучше, чем все предыдущие. Необыкновенно было наблюдать за тем, как он засыпал; дыхание становилось глубоким и размеренным, совсем ничего не выражало лицо. Только злосчастный локон прилип ко лбу, который Юсупов, тут же улучив момент, убрал. Давно уже чесались руки это сделать. «… оно могло умертвить меня изнутри или моими же руками» — туманно проносилось в голове князя. «Что это могло быть?» — задавался вопросом Феликс, смотря на длинные тени от ресниц Дашкова, чуть подрагивающих во время дыхания. Вдруг сзади послышался нетерпеливый стук в дверь. Юсупов совсем забыл о сегодняшнем приезде Романова.
