Из чего сделаны наши мальчишки?

      Вкус у еды был крайне отвратительный. Или таковой её делала атмосфера в гостиной?       Дашков равнодушно смотрел на графиню, сидевшую с ним за одним столом напротив. В тёмных оттенках платье, менее туго затянутый корсет с причёской на греческий манер, но без ярких украшений. Сидела она ровно и едва двигалась во время принятия пищи, поднося приборы ко рту так аккуратно, что на столе у её блюда не было ни единого пятна или крошки. Всё говорило в её образе и манерах о том, что с малых лет она воспитывалась у самых благочестивых и образованных гувернанток и часто бывала на званых вечерах. Если и существовала голубая кровь, то графиня была наполнена ею с полна.       Но порой богатого внешнего вида и манер бывает недостаточно, чтобы не иметь финансовых неурядиц. После подписания документов о принятии наследства вместе со всеми долгами покойного графа у двух оставшихся членов семьи Дашковых было одно поместье и средних размеров счёт, который мог позволить себе каждый государственный служащий среднего звена, но никак не наследник в прошлом известного состоятельного дома. Умер Дашков-старший, как стало известно позже, из-за потасовки в баре, будучи в нетрезвом виде, он не смог защититься в полную силу и был застрелен. Случай, по просьбе графини, не стали оглашать. Репутация семьи была и так не блестящей, новость о смертельной попойке её бы не подправила.       — Мне показалось, или вы хотели со мной о чём-то поговорить? — прервал Дмитрий так глубоко любимую Надеждой Павловной тишину, сейчас же засомневавшись в необходимости своего вопроса, именно сейчас, когда на лице женщины стала появляться расслабленная улыбка. Возможность закончить ужин в тишине, в которой он и начался, была непростительно упущена.       Лицо графини на секунду резко исказилось, практически мимолётно, будто мираж в странном оскале, но тут же вернулось к привычному надменному и холодному. Дашкову почудилось, словно и она в глубине души желала закончить трапезу в тишине, так и не начав разговор.       Вздохнув и посмотрев на Дмитрия, а после на его тарелку, Надежда Павловна отложила приборы.       — Мой единственный сын умер во время теракта. Ему тогда недавно исполнилось пять. — графиня провела рукой по скатерти, разглаживая собравшуюся складку, — Он был похож на ангела, решившего спуститься с небес, несмотря на все грехи мои и моего мужа, в нашу колыбель.       Дашков прекратил жевать, теперь смотря и слушая её. Начало такого разговора он ни при каких обстоятельствах не ожидал. Слишком натянутая и местами непонятная связь между ними была, чтобы откровенничать друг с другом.       — Вопрос о наследниках задолго до тебя стоял в семье, другие дома также не лишены его. Женщины слышат советы о том, как понести в первую брачную ночь намного чаще, чем о том, как не навредить себе. Так было и у меня. — графиня смотрела куда-то сквозь стол, вспоминая молодость и замужество. — После года «тишины» по совету родственниц мне пришлось приводить в дом знахарей и старух с отвратительным запахом из рта, обещавших мне скорого младенца, шепча на ухо странные, исковерканные и, скорее всего, придуманные ими же фразы. Знал бы ты, сколько мерзких смесей и вещей приходилось мне помещать в своё молодое и ещё здоровое тело по их велению. Сколько непристойностей полагалось делать на ложе с супругом.       Дмитрий вовсе прекратил понимать, как стоит ему реагировать в ответ на столь откровенные истории. С другой стороны, у него и не было сейчас сил на проявление хоть каких-то эмоции после недели, что он провёл в собственном кабинете, смотря лишь на деревянный медальон, с разорванной верёвкой от воспитательного дома. Что-то, что кричало, болело и терзало внутри раньше, ныне огрубело. Перестало кровоточить, образуя кору, защищая рану от того, что могло принести боль, но в то же время и от того, что могло ей помочь. Расскажи о таких подробностях графиня неделями раньше, он, может быть, и смог бы посочувствовать, но не сейчас. Голос сожаления об участи этой женщины доносился до него, словно через толстые бетонные стены и мало чем менял состояние человека, сидящего одиноко в комнате, с медальоном в руке. В подвал души были согнаны все чувства, то ли от страха за их безопасность, то ли из-за страха их проявлений. Внутри было тихо, холодно.        — Ему эта гонка за младенцем наскучила быстро так же, как и я. — продолжала свой рассказ графиня, — Этим некого удивлять. Мужчины непостоянны и редко преданы, даже охотничьи псы превосходят их в семейных связях. Они готовы рвать глотки у соперников, защищая семью, граф же рвал бельё на городских проститутках.       Дмитрий наконец отпил вина, уже не смотря на Надежду Павловну. Ему казалось, что стоит дождаться конца этой истории, и они оба удалятся в свои комнаты.       — Но я не отчаивалась. Продолжала ждать, прощать. — женщина горько засмеялась, — Дурочкой была, что уж там скрывать. Боялась каждый раз приезда родственников по его и по моей ветке. Они чуть ли не с порога ждали ответа на вопрос «когда уже?».       — При всём моём уважении к вам, — почтительно прервал её Дашков, — Мне действительно жаль, что вы прошли через…       — Тебе не жаль. — чуть повысив голос, перебила его Надежда Павловна, — Я знаю твоё нынешнее состояние, оно знакомо мне. Ни с чем не спутаешь эту пустоту в глазах, что заполонила всего тебя изнутри. — графиня оценивающе окинула Дмитрия взглядом, — Что-то произошло, мне плевать что. Ты не пожелал поделиться этим, решил держать в себе. Держи. — Надежда Павловна уверено вскинула голову, — Я не стану, ведь по опыту знаю, к чему это может привести. К чему это уже привело…       Графиня изящно встала из-за стола, поправляя подол и направляясь к Дашкову, взяв с широкого стеклянного блюда яркое красное яблоко.       — Новость о том, что я ношу ребёнка под сердцем, была лучшей, что я когда-либо слышала за всю мою жизнь. — по пути взяв блюдо с ломтём сыра вместе с ножом, она села рядом с Дмитрием, — Я рассказывала об этом всем и каждому, кого видела. Я мать! Я смогла! — пыталась изобразить ликующий голос графиня, получалось больше насмешливо, чем весело. Руки её начали подрагивать, когда стала она вытирать о салфетку яблоко, воспоминания её поглощали всё больше.       — Я долго прижимала сына к себе, кричащего и плачущего, не давая врачу его обмыть. Так не хотела, чтобы моё тепло разделялось с его тельцем. Его ладошка была такой крохотной, по сравнению с моей рукой. Пальчики любили трогать ленты на платьях, глазки не отрывались от переливающихся серёжек на мне. Он реагировал на любой шум и шорох, так внимательно, так усердно пытаясь понять своей маленькой головкой, кто производит эти звуки и почему. Что за существо сидит на ветке, у окна в спальню, и открывая подобие рта, издаёт такой тонкий и мелодичный звук? Почему эта металлическая палка, которую засовывают в рот люди, громко звенит, прикасаясь к другим предметам на столе? Что шуршит внутри подола у мамы? Там ещё несколько слоёв платьев?       Мы часто сидели в саду и разглядывали кустарники и их листья, траву с блестящими каплями росы на ней, ярких жуков. Всё привлекало его внимание. Вечерами я лежала с ним на кровати, читая вслух романы то на русском, то на французском языках. Моя гувернантка в детстве проделывала со мной то же самое, дабы я быстрее научилась на них говорить, потому решила опробовать этот метод. Мой мальчик хорошо говорил хоть и редко, но это не мешало нам понимать друг друга.       В город его я возить не хотела, слишком шумно, грязно, опасно. Оставаться в загородном поместье мне хотелось куда больше, чем показывать, словно мягкую игрушку, членам семьи своего сына. Но в тот раз нужно было ехать, чтобы решить уже тогда назревшие финансовые проблемы графа.       Не имею ни малейшего представления, в каком заведении он тогда приходил в себя и что с ним было. Требовалось поезжать к знакомым, приближённым к императорской семье, мне самой. Малыша впервые решила взять с собой.       Была зима. От Москвы до Петербурга мы с сыном ехали вместе с няней. Заваленные снегом, пустые, бескрайние поля. В детстве ездила с родителями по Европе, но даже там не видела подобных мест, где ближайшие несколько вёрст ни души, ни деревца. Белое поле соприкасается с небом, и нет никого, кроме тебя. В Зимнем должна была нас встретить моя тётка по линии матери, занимающая место в близком круге Марии Александровны. В тот же день происходила важная встреча в императорской семье; приезжал брат императрицы с сыном. По всюду разносили блюда, готовили комнаты для гостей, проверяли готовность прислуги к обслуживанию на кухне, в гостиной, во дворе.        Я растерялась, сразу увидев столько людей, проносившихся мимо меня, так много голосов, звуков. Нахождение с ребёнком в поместье на протяжении пяти лет разучило меня понимать, как поступать в такие моменты. К счастью, рядом была няня, с которой мы и нашли тётушку в этом длинном лабиринте коридоров. Расположились в её апартаментах, разговорились, принесли чай. Малышу понравились просторные и светлые комнаты дворца. Его серые глазки разглядывали каждую расписную ножку и подлокотник у стула. Сиденья были обшиты шёлком изображая птиц, он водил пальцами по их контурам, будто сам рисуя картину, пока мы обсуждали домашние дела. Последнее, что я помню, это то, как я положила ему в ладошку очищенный ломтик яблока. Тогда уже все зубы у него прорезались. Чистые, беленькие они едва виднелись за толстыми губами, когда он улыбался. Яблоко было большое, явно из личных садов императрицы сочное, спелое и красное. Такого же цвета была кровь на голове моего сына, когда его нашли под завалами, вместе с основной частью служащих по близости. Он не был таким, как мы с графом, не выжил.       — Ни один ребёнок не выжил бы. — тяжело произнёс Дашков, сжимая салфетку в кулаке, но не из-за того, что его трогала история смерти сына Надежды Павловны, а потому что неожиданно нестерпимо стала болеть голова, будто изнутри её рубили топором, — Больше десятка членов лейб-гвардии погибших и с полсотни раненных. Вашей вины здесь нет…       — Ох, нет, выжил бы, если бы не порченая кровь графа, которую он сам и загрязнял своими прогулками по столичным баням и барам. Возможно, я ошибаюсь, и дело было в моей крови. — не соглашалась с Дмитрием графиня, уже давно наблюдавшая за его взглядом и дыханием, — Похороны прошли быстро, я совсем их не помню, сидела только в своей спальне, никого не хотела видеть, чувствовать тоже желания не было. — Надежда Павловна заинтересовано, почти сочувственно разглядывала покрасневшее лицо Дашкова, — К жизни меня смогло вернуть только имя того, кто устроил этот взрыв — Халтурин. Сколько было шума в газетах, все так упорно разыскивали его, позже не найдя, но дабы успокоить людей, сказали, что он был задержан и повешен. Не известно: жив он или нет до сих пор, но клянусь, отдала бы многое за то, чтобы посмотреть в его глаза. — женщина вздохнула, облокотившись на спинку стула, впервые не сидя ровно, словно вся энергия на маску этикета и приличия подошла к концу, — Потом появился ты. Мать твою я не знала и не видела никогда, но кровь её была сильная, это можно наблюдать и сейчас. Съесть столько яда и сидеть передо мной, пытаясь подержать беседу — явное тому доказательство.       — Что вы говорите? — Дашков отшатнулся от неё, смотря теперь на свою тарелку, всё ещё надеясь, что ему послышалось. Профиль женщины стал чуть дрожать в его глазах вместе с комнатой.       — В тот день, в Зимнем дворце погибло одиннадцать военнослужащих вместе с прислугой и больше пятидесяти были тяжело ранены. Пол под ногами поднялся вверх, а где-то обрушился вниз. Стекло проходило сквозь тело вместе с щепками от стен, словно только что наточенные лезвия. Ты действительно думаешь, что императорскую семью и меня спас Господь, но остальных решил забрать к себе? Даже мне бы это показалось странным, видно птица ты ещё не опытная. — Графиня, широко раскрыв рот, громко и с хрустом откусила большую часть яблока, обрызгав соком Дашкова.       Дмитрию показалось, что во рту у неё образовались длинные острые зубы, которых раньше там не было. Он с большим трудом встал из-за стола, потому в глазах ненадолго потемнело от резкого движения. Дрожащая рука потянулась к вшитому в одежду, незаметному карману, где должен был лежать складной нож.       — Что вы сделали? — угрожающе прорычал на неё Дмитрий, пытаясь поймать взгляд на графине и удержать равновесие. Он не слышал собственного дыхания, в голове лишь крутились страшные картины разваленных комнат Зимнего дворца и кричащей матери, ищущей ребёнка и пробирающейся сквозь пыль и обломки. Гулкий хлопок, будто он сам был там, или что-то разрывалось внутри него?       — Бродячий мальчишка стал занимать место моего малыша, в котором текла древняя кровь моего рода. Ты бы знал сколько ночей я проклинала твоё имя, пока ждала приезда из Хабаровска. — сухо произнесла Надежда Павловна, качая головой, — Вам в воспитательном доме рассказывали байки про злых упырей? Они спят в могилах днём, а ночью питаются кровью скота. Если улыбнётся удача, то проникают в дом под видом человека и сосут кровь у спящих хозяев до крика третьих петухов, — это не совсем верно, но отличия ты будешь в состоянии увидеть сам.       Дашков вовремя выхватил нож, когда княгиня резко подошла к нему, и направил прямо к её тонкой шее, касаясь остриём.        — Ещё один шаг и… — стал угрожать он её.       Одним движением до этого хрупкая на вид женщина выхватила нож из его рук, со всей силы отбрасывая в сторону.       — Я вижу эти испуганные глаза второй раз за год. — только теперь по-настоящему смогла улыбнуться Надежда Павловна искренне и нежно, словно её рассмешила необычайно хорошая шутка, — Муж меня так же предупреждал перед смертью. По правде говоря, он хотел сделать это сам, но с него было достаточно смертей собственных детей. — в глазах графини, несмотря на улыбку, стояла боль. Все эти годы она жила с мыслями о том, что было бы, если бы она не стала решать финансовые неурядицы мужа и осталась с сыном в поместье. Сейчас он был бы ровесником Дмитрия, высоким, с бледной кожей, как у матери, аккуратно расстилающим салфетку на коленях, как и она за столом. Её единственное счастье могло бы говорить и дышать, расти и мужать, восхищать и любить. Короткие и нежные пальчики стали бы длинными и тонкими, как у матери, серые глаза завораживали бы собой, меняя оттенок при свете дня. Лицо его стало бы больше и приобрело бы чувственное, тонкое выражение. Но он уже не вырастет, не сможет сказать ничего княгине и стать мужчиной. Она долгие годы продолжала жить в браке с тем, по чьей вине уже никогда не выйдет гулять в сад. Будет сидеть в комнате у шкафа и перебирать книги, страницы которых касались детские ладошки.       «Вот для чего была та плаксивая сцена в гнезде» — пронеслось в голове у Дмитрия, прежде чем он сел на пол, теряясь в пространстве, — «Отказ освещать дело и искать виновных был по этой же причине» — стал он с ужасом догадываться, закинув голову назад и закрыв глаза. Каждый вздох давался с великим трудом, а кислород, проникая внутрь, лишь усиливал острую боль в груди. Последнее, что он отчётливо почувствовал рядом с собой, — был запах яблок.

***

      Совсем тихо шелестели деревья от прохладного, вечернего ветра за окном, день был знойный и до невыносимости душный, от того было так комфортно графине сидеть у распахнутых ставней, перебирая книги. Умиротворение, часто приходящее с закатом, словно после долго плавания в лучах солнца днём, растворялось в каждом предмете мебели. Лёгкие занавески, постоянно движущиеся волнами из-за ветра, не столько нарушали этот покой, сколько создавали его. Звуки сверчков не доходили до второго этажа поместья на Лисьем носу, от того было так тихо. Солнце продолжало скрываться за хвойным лесом, бросая его тень на раскинувшееся гречневое поле.       Дотронувшись до нескольких помятых когда-то страниц, женщина заулыбалась. Лицо её обдал ветер, нёсший запах скорого дождя и ещё чего-то. Надежда Павловна привстала с кресла и, укутавшись в домашний халат, выглянула на главную дорогу, которую теперь занимала знакомая повозка.       — Не ждала тебя на этой неделе. Что-то случилось? — начала Надежда Павловна, спускаясь по лестнице. Не дойдя до конца, она резко остановилась, увидев Дмитрия, держащего за верёвки мужчину на коленях с завязанными ртом и руками. Крупное лицо, бородка, тёмные глаза, один из которых открывался чуть меньше, чем второй из-за опухлости. Мужчина попытался что-то промычать, но Дашков тут же дёрнул его голову назад, хватая за волосы.       — Кто это? Зачем ты привёл этого человека? — ошеломлённо спросила графиня, всё ещё продолжая разглядывать связанного.       Дмитрий не отвечая смотрел на неё, крепко держа того за волосы и не давая двинуться с места.       — Я спросила, кто это?! — повторила громче Надежда Павловна, теряясь в догадках и начиная волноваться.       — Вы знаете. — только сурово произнёс он в ответ.       Княгиня ещё несколько мгновений пыталась понять смысл его слов, но после поднялась наверх, дав перед этим знак, чтобы Дашков подождал её. Спустилась она, уже держа в руке дорогой дамский револьвер с позолотой на рукояти. Во взгляде её была холодность и ожесточённость, которых не было ещё несколько минут назад.       Подойдя в плотную к мужчине, она, не страшась опустилась рядом так, что их глаза теперь были на одном уровне. Дашков продолжал молча удерживать того.       — Каково это — ложиться спать, зная, что стал известен только лишь благодаря убийству десятка людей — мне совершенно не интересно. — прозвучал её ледяной голос прямо ему в лицо, — Я засыпала с мыслью о том, что ты жив — это куда интереснее. Каждый раз представлять, как и сколько раз твоё тело будет подвергаться пыткам от моих рук. Думать о том, насколько высокий от боли станет у тебя голос, и как быстро ты охрипнешь…       — Я с удовольствием могу это устроить. — наконец заговорил Дашков сверху.       — Не стоит. — возразила Надежда Павловна, — Не к лицу заниматься в моём возрасте такими вещами. Надо бы избавиться от всех книг завтра в доме, они хранят только мои воспоминания, делиться я не хочу. — уходя в себя, в свои внутренние картины, проговорила она, рассматривая каждую черту мужчины перед собой.       Дмитрий отступил от Халтурина, передавая в руки княгини верёвки, за которые можно было держать того за шею. Желая оставить её наедине со своим заклятым врагом, он направился назад к повозке за лопатой.       — Спасибо. — услышал он, оборачиваясь, — Спасибо. — повторила женщина, смотря на него, всё ещё сидя возле пленника и держа того за верёвки.       Расслышав звук закрывающейся входной двери, она нежно стала гладить волосы связанного, который теперь дрожал, смотря на револьвер в её руке, рядом с собой. Заметив это, Надежда Павловна помахала перед его глазами оружием, ободряюще улыбаясь.       — Не бойся. — успокаивала его женщина. Княгиня нежно обняла трясущегося Халтурина, прижимая свою голову к его и направляя дуло сбоку. — Мы там вместе будем.