Тиски

— Ну что, Хаши. Доигрался?.. Этот Мадара был надменнее, но что-то неуловимое, прежнее в нём осталось. Его ноготь постукивал по чужой широкой груди, легко содрогая её. Чёрные склеры изучающе впитывали в себя любую неосторожную мимику, голос отдавал сладким железом. — Или, быть может, правильно — довоевался? — он чувствовал себя вальяжно, ощущая растерянность и одновременно беспомощность Сенджу. И неподвижность. — Думал победить меня? А, Хаши? Хокаге ошибся в своих расчётах? — Учиха ухмыльнулся, — Для тебя это непростительно… Непозволительно, Хаши, нельзя так забываться. Не безделушка. Сенджу был рад встречи со старым знакомым. Мадара повёл взглядом на протектор, мысленно сравнивая его с древесной улиткой, а Хашираму — с доверчивым листком. Лёгким листом, что несётся вместе с ветром, не желая или не имея сил, чтобы изменить воздушное течение. Его противоположность. — Ну… может выдернуть? Мне не жалко, — Учиха всмотрелся в его глаза, напрасно выискивая хоть какие-то оттенки эмоций, — Я хочу услышать твой голос. Столько лет… Жёсткий железный прут слегка вышел из руки. Хаширама скривился. — Ну что ты… проглотил язык? Карие глаза посылали спокойные молнии. — Любишь мои слова? — с некоторой паузой произнес Учиха, — Слушаешь? А ты милый, когда не смеёшься… Мадаре вспомнилась цветущая, брошенная им Коноха. Основатель проморгался, отгоняя незваное наваждение, сбивавшее с обычного ритма мыслей. Рядом Хаширама, стоит не обделить его вниманием, так думал он. Сенджу передёрнуло, когда Мадара положил ему руку на сердце. — А так ничего… бьётся… Хокаге попытался отстранить его — Мадара неожиданно воспротивился, ещё улавливая чуткое биение сердца Сенджу. Он не позволит. Первый сказал, пользуясь отставшими приступами: — Ты для чего, Ма… — жуткий кашель потряс его тело. Он задыхался, смотря на Мадару, лихорадочно вбирал маленькие глотки воздуха, что давал ему тот. Мадара не хотел его смерти. По крайней мере, сейчас не хочет. — Мадара Учиха. Помолчи. Ему нужны разговоры, действия, может даже чувства. Ни капли, ничего из этого Хаширама дать не может. А всё потому что подыхает, как помойная крыса. — Тебя спасает только детство, проведённое со мной. Поболтаем о былом, что закончилось… Дети взрослеют, Хаши. — Не… — Ты останешься вечным ребенком. Куклой в моих руках, подвластной Шарингану, — Мадара кивнул на застрявший прут, его лицо изменило выражение, — Заткнись, Хаши! Хаширама больше не рад видеть его. Это не Мадара, а злой, колючий ёж. Он невыносим, и терпения на него хватит только у Сенджу. Ведь так было всегда. — Ты, верно, думаешь, что смерть — избавление, да? Увидишь закрытыми глазами. Учиха отнял руку и встал. В глазах наступила темнота, закружился хоровод мыслей, проведённый убивающей чакрой. Кажется, он закрыл глаза, а Мадара что-то говорил. Мириады иголок вонзились в веки, спрятав свет своим ослепляющим сиянием. Перед зрачками наступила стеклянная пелена, не пропускающая жизнь. Как же скоро стекло растворило в себе обременяющее время. Искры и свет — его ощутимые остатки. Мадара усмехнулся. Усмешка отдавала горечью и малость скорбью. Он действительно не хотел. Прут пах кровью.