Тиски

— Какой ты красивый, Хаши. Любо смотреть на тишину. Кровь отошла? Чёрные склеры смотрели на умиротворённый листок, давший жизнь всем, но обделивший себя. Кровь, залившая оболочку до краев, смирела. Учиха кратко щёлкнул зубами, любуясь проделанной работой. Его рука зарылась в каштановые волосы, путая их, как и их обладателя. — Хаширама Сенджу… просыпайся, хоть спящим тебя и видеть приятнее. Слышал? Сенджу. Чёрные локоны ещё одним кольцом окаймили лицо Хокаге. Мягко щекотали кожу и смешивались с кофейной гущей, наполняя её запахом пыли и теплом. Сенджу почувствовал тёплое дыхание на своём лице. Оно перенеслось на губы, накрыв с ног до головы тёплой волной, часто затрепетало, заставив дрожать самого Хашираму, коснулось бледного контура и остановило время. Тёплая волна залила рот, прокатившись коньком по нёбу, поцеловала зубы, свернувшись калачиком, вылизало язык, жгуче обжёгши. Она растянула секунды и обесконечило мгновения. Вперед-назад по нёбу, вызвав искры удовольствия. Мадара не пожалел. Сенджу того стоит. Увидь кто — не поверит. Волосы скрадывали их движения, Хаширама смирно поддался в ожидании близкой кончины. Мадара схватил его за горло, заставив участиться пульс. — Это был поцелуй смерти. — Не… — Молчи, кукла-Хаши. Мадара слегка сжал ладонь, соцерцая картину, пришедшуюся ему по нраву. — Понимаешь? Пока ты мне нравишься, Учихи будут спокойны. Сжатие усилилось, вызвав невиданные и пугающие ощущения. Палец нащупал бьющуюся вену, уже разогревшуюся в нетерпении. Основатель дёрнулся, прикрыв глаза и доверив себя действиям властолюбивого Учихи. Мадара притянул к себе Первого, намеренно срывая тому крышу. Так он его и целовал, как сытый кот, не разжимая ладони. Вторая игриво касалась вздрагивающей спины, без конца крывшейся горячими мурашками от бегавших изящных пальцев. Недалеко покоились орошённые кровью доспехи, будто грозившие им невидимым укором. — Тепло?.. Это месть. Хаширама вздрогнул от чувства чужой вздымающейся груди, что так легко ломала все барьеры, твёрдо отгородившие его самого ото всех. Миг свободы сладок — спасибо, Мадара, желал б он сказать напоследок. Учиха вертел его, будто на крепком поводке, заставляя кружиться вместе с движениями давящих пальцев. Кожа отдавала чужим запахом, чужими прикосновениями и железным голосом. Хаширама любил его слова. — А что насчёт гордости Сенджу? — чистый голос отдавал какой-то особой значимостью, — Где же, куда она пропала, миленький Хаши?.. У тебя её никогда не было, — Мадара лизнул, едва не укусив, его щёку. Идеальный ниндзя тёрся о его язык, не отпуская шершавину. Учиха укусил желанное тело. — Я уничтожу её в зародыше, если вдруг появится. Прими к сведению… Сенджу. Его рука перешла на спину, вжав и почти приказав Хаши пропустить её. Мадара взял в зубы шелковистые волосы, насильно выгибая под собой лёгкое тело. Изящный, как осина, и тонкий, как Сенджу. Учиха желал переломить эту волевую, упорную ветку. Основатель втащил её в неистовавшие объятия, разносившие лишь дикий голод подчинения. И Мадара утолит его, плевать за что. Ему нужно почувствовать себя сильнее существа, ощутить чью-то зависимую душу, зависимую от него, Мадары, так ненормально привязавшего её. Опустевшие зрачки тупо созерцали обезабраженную кожу, как мягким кактусом, дарующую уколы. Полная покорность. В миндалевых каплях не мелькало сопротивление. Оторвавшись от разгоревшегося лица, Мадара сел рядом, размеренно поглаживая под чёрной тканью. Рука исчезла со спины. — Хочу услышать не мой голос. Бывает, надоедает жить привычным, не думаешь? Точно нотки лимона. Знаешь… у тебя кислый язык, Хаширама… Окисли его ещё больше — мне мало. Мадара набросился на миротворца, заставив Сенджу издать неопределённый звук. Лёг и разорвал походное платье, обдав грудь жадным взглядом. Хаши бездумно подался навстречу. Зацепил сосок — Сенджу растаял. Ладони Учихи целовали истосковавшуюся кожу, как Мадара, уже облизавший в чувственное лицо обладателя. Он резко вычерчивал ногтем, царапая, бурлящую кровью кожу, что ходила ходуном под болезными ласками, едва задевал слипшиеся волоски и чётко раскатывал тлевшие бугры мышц, заставляя куклу вертеться на своих шарнирах. Не удержавшись, полизал соблазнительно блестевший сосок, застывший под языком. Хаширама завертелся у одной точки, маня и эгоистично выпрашивая продолжение. Мадара мучительно медленно обхватывал налившуюся плоть, даруя смачный фейерверк всех рецепторов и вмиг убирая руку после череды жалких выстанываний. Лицо Сенджу снова напрягалось, резко возвращаясь к бесконечно горячей реальности и незабвенно радуя этим самого Учиху. Мадара довольно ощерился, горя снаружи, как от собственного Катона. Пытатель вжал Сенджу в землю, оттягивая удовольствие и терпеливо разглядывая раскрасневшийся член, до пика раззодоренный сильными спазмами. Хаширама размытым взглядом задел дрогнувшую гримасу и, не в силах мучаться, скользнул по ткани, и вниз, глубоко простонав в разгорячённый рот, принимавший звуки не хуже жаркого языка. Мадара обвил его язык, сразу поникший в обжигавшем рту, и едва не прокусил, стихийно оставив кровные борозды. Ему нужно что-то, чтоб связать по рукам внутреннего демона. Лицо Сенджу, сжигаемое страстной спичкой, отражало сладчайшие конвульсии, добавившиеся с Учихой. Глаза страдальца закатились. Он, истекая везде потом и увещеваниями, прошептал медовое имя, смазав особенно скользящие следы. Это стало последней каплей, раздробившей чашку терпения Учихи. Но оборвали выдержку лёгкие скулы, трясшиеся в предоргазменном припадке. Их очертания смешивала тёмная шевелюра, слетевшая на плечи при французском поцелуе. — Хаши, — Мадара облизнулся так, как приятно было ему. Ладонь полностью скрыла тёплую ямку. Лоснящиеся камни разорвал глубокий стон. Сенджу с хлюпаньем толкнулся в ладонь, глядя, как на безумного, на Мадару, наглаживающего его мокрую промежность. А тот ломался выжидающей улыбкой. Хаши бесстыдно пробовал все бороздки Учихи, наблюдавшего за его агонией, прося ещё и ещё в жаркий кулак. Его накрывало бешеными волнами, руки отказывались слушаться, мелькая перед взглядом, как на райской карусели, язык заплетался в трубку, производя новые шум и трепет, гонявшие беспокойную тишину ущелья. Сам пыхавший Мадара остановился с сжатым кулаком. Ему хотелось услышать мольбы Сенджу. — Кукла, тепло, где я трогаю? Хаширама с трудом переводил дыхание, плача отдельными словами, как мантрой, без конца стекавшей с бушующих инстинктов. — Хаши, а ты мягкий, — сказал Учиха и поднял ладонь, лакомо скользнув вниз; ему нравилось ударяться о возбуждённую кожу. Хаширама вскрикнул, оборвавшись тёплым жестом. Он не помнил, как двигался в ритм с хохочущим Мадарой, бесконечно теча сквозь пальцы смазкой, проходившей прямо в кожу. Метался, как под пистолетом, дрожа с ног до головы, и просил не прекращать это безумие, схватившее его сладким сиропом, подарившее лёгкость и карусельные ощущения, безмятежно держащие его в своих оковах и требующие постоянного подчинения; на его глаза навернулись слёзы, рука продолжала механично метать, не давая никакой пощады. Между раздвинутыми коленями царил хаос и кусок адского удовольствия. Нагибалось под простыми желаниями самообладание, теряя последние реальные краски. Сенджу стало наплевать. Он хотел двигаться, как животное, хотел выговориться, но срывался стонами, чадившими по велению Учихи, трясся в тепле, зудевшем в паху. Победитель доводил бедное тело до дрожи, откровенно любуясь своими достижениями. Его рука торопилась, вводя Сенджу в сумасшествие, и резко замирала, обрушивая наземь плотского ангела. Хаши дышал наслаждением, отдававшимся в паху, видел перед собой красное лицо Мадары, заразившегося им, как тяжело он дышит в навязанный такт, как прячет ожившее лицо в памяти и как волосы падают на грудь, еле лаская её вместе с растирающей пятерней. — Дам кончить, — быстро прохрипел Учиха, лающе подстанывая для Хаши. Вверх-вниз, как на аттракционах. Лицо исказилось до предела, Сенджу судорожно сжался, давая сладкое Мадаре. Ещё — и новая судорога. Учиха ускорился, глядя на обалдевшего Хашираму, чьё лицо горело, как хотел Мадара. Сенджу извивался, пачкая волосы, и согнулся до невозможности. Каждая клеточка его тела горела, огонь захватил разум, уничтожив всё тело, что всё лилось и лилось в ладонь Учихи Мадары, убившего его своим пламенем, и вознесшегося вместе с ним в страстном танце, где улыбаться можно от чужой музыки, обжигающе кричащей и ласкающей уши. Мадара пришел в себя первым. Он посмотрел на Сенджу, оценивая его душевное состояние и посчитав его удовлетворительным, вяло улыбнулся. Потянулся, распрямляя спутанные волосы, вернул прежний вид Хашираме и откашлялся. Подумал было, обнадеживая, провести по сжавшейся ладони, но сдался на полпути. В его глазах сквознуло странное выражение, никак не выразившееся извне. Может, периодически проявлявшееся. Что в сущности смерть Хаширамы? Ещё один возомнивший себя твёрдым камень, рассыплющийся в труху по мановению печатей. Нестойкий, неустойчивый Сенджу. — Теперь прощай… Хаширама… Больше ничего не нужно. Ведь так?.. — Учиха неопределённо качнулся, сидя рядом с Сенджу, блуждавшим взглядом по ущелью. — Или, хм, у тебя, кукла… есть какие-то пожелания? Хочешь, говори. Я подумаю… Первый Хокаге повернулся набок, вновь раздирая горло кровавой хрипотцой. Лучше, считал он, помереть под насмешки, даже несмотря на то, что Мадара нимало не пытался издеваться над ним. Если не брать в расчет «куклу». Ему было стыдно за свою ужасную дряблость. Также, как, оказалось, стыдно за потаённые желания Учихи. — Уйди, — бросил он на ветер. Взгляд рассеянно изучал каменную крошку, по всей видимости предпочитая её мельтешащему сопернику. Хаширама сглотнул, надеясь утопить в слюне неприятный привкус, виной которому стал самолюбивый брюнет. Тело помнило… Позже Мадара добил Сенджу, оболочку, что от него осталась, не сказав ни слова самостоятельно. Слушал и, слушая, верил двум мировым вещам — Глазу Луны и Хашираме… Хаши… Но Хаши… как ни крути, такая покладистая кукла… Мадаре сильно полюбился укрощённый Сенджу. Его он редко когда видел. И не увидит больше никогда. Где-то в груди ненормально завыло. Тоскует оно и ломится на волю, вспоминая прошедшие дни.