my sinless hell.

Религиозное рвение всегда найдет поводы для совершения зла.

Но не всегда будет мрак там, где теперь он огустел.

***

      Десять лет назад в одном из Швейцарских городков шел дождь. Ярко-зеленая трава контрастно сочеталась с тусклым, навевающим тоску небом, с которого били струи воды. Противная и зябкая погода. Вода закрадывалась в обувь, с каждым шагом неприятно хлюпая внутри. По телу пробежала тысяча мурашек. Неприлично холодно. По черному зонтику со всей силы били дождевые капли. Еще сильнее этот шум бил по ушам. Маленькую и дрожащую детскую руку грела лишь рука матери, еще хранившая в себе немного тепла. Даже она жалела сейчас, что вышла в это субботнее утро из дома, а не осталась в домашнем тепле. В этом месте была лишь одна церковь, находившаяся за городом. В теплые и ясные дни дорога до нее была поистине красивой и чарующей взор. Узкая тропка, местами выложенная из плитки, проходящая через кроны высоких деревьев, сквозь густую листву которых солнце тайком прокрадывалось, освещая бликами растительность, вела к блестящему черному забору, за которым сначала виднелось большое белое здание, а чуть дальше был виден такой же светлый храм. Весьма удивительно, что в таком небольшом поселении находилась даже христианская школа, в которую приводили своих детей не только местные верующие, но и привозили из соседних городов. В дождливую погоду тучи деревьев не пропускали свет. Сквозь них пробивался лишь сильный поток, разводящий грязь. Шаг — слышен плеск. Мама с сыном уже почти приблизились к величественным ставням и промокли насквозь. Маленький Ремен не верил в Бога. Для него он был своеобразным волшебным героем из сказки, в которого ты перестанешь верить, став чуть старше. Почему люди вообще верят в него? Они хотят цепляться за что-то? Иметь хоть какую-то надежду на возможно несуществующее божество? Каждый раз, приходя сюда, в голову лезли только такие вопросы. Мать принимала позицию ребенка, но все равно звала составить ей компанию по утрам субботы. В принципе, мальчик был не особо против. Сукуна, несмотря на погодные условия, остался на улице. Он присел на ступеньку у входа в церковь и, отодвинув от глаз зонт, всматривался в непроглядное темное, рассыпающееся на прозрачные осколки небо. От холодного кафеля под собой стало еще холоднее. Расходящийся дождевой шум перекрыл истошный крик.

Кажется, он запомнил его навсегда.

Картина была такой четкой, но она резко растворилась в его воспоминаниях. Ремен помнил лишь детский крик, промокшие смуглые волосы, маленькие и нежные, цепляющиеся за женщину руки. Глаза, укрытые слезами и оболочкой пустоты. Испуганных епископов, выбежавших за мальчиком. И фразу, эхом отразившуюся в ушах.

«Ты мне не нужен»

Спустя столько времени эти места ничуть не изменились. Может лишь краска на стенах православных заведений немного постарела. Мама поступившего в университет Ремена погибла, но парень не утратил привычки приходить в субботу к церкви. Он сидел на ступеньках и наблюдал, как верующие приходят на утреннюю молитву. Иногда заходя внутрь, Сукуна бездумно бродил по коридору, всматриваясь в лица сидящих людей. Ему нравилось рассматривать их выражения. Все они казались ему озабоченно обреченными бессмысленной любовью к Всевышнему. С недавних пор в церкви появился новый чтец. Ремен узнавал в нем знакомое детское лицо, то самое, которое он видел в тот далекий дождливый день. Молитвенный голос брюнета необъяснимо успокаивал душу. Летящий ветром нежный тембр расходился по всему помещению, наигрывал на душевных струнах. Нежные руки аккуратно вылезали из-под рукавов церковной рясы. Золотой крест поблескивал на свету, который проходил сквозь витражные окна. В нем было что-то по-настоящему божественно привлекательное. Сукуна останавливался в середине коридора. Пока люди, склонив голову, молились, он стоя всматривался в прозрачные глаза чтеца, глядел и вспоминал крик. Вспоминал его цепкую хватку и невольно содрогался, наблюдая за каждым движением невинного тела парня.

Как звучит его имя?

***

Ремен бездельно прогуливался по городу в свой выходной и по совершенной случайности встретил его. Это казалось невероятным совпадением, невообразимым подарком судьбы. Он еще не видел молодого чтеца в повседневной одежде. На нем черная толстовка и темно коричневые брюки. Классическая и непримечательная одежда. В слегка подрагивающей руке объемный пакет с фруктами, а лицо томное. Брюнет легко выдыхает и, на секунду останавливаясь, продолжает совсем медленно шагать в сторону церкви.Сукуна подбегает и подхватывает пакет, ощущая резкую тяжесть. Парень удивленно оборачивается и узнает знакомое ему лицо. — Вам же тяжело. Я помогу донести, — уверенно диктует Ремен, впервые смотря на него с такого расстояния. — Все в порядке, — расплывчато отвечает он. — Я вполне могу справиться сам. Можно, пожалуйста, я заберу пакет обратно? — Нет, — он в ответ машет указательным пальцем. — Даже мне с трудностью дается держать его, а с вашим телосложением… Почему вас отправили за этим? Читать молитвы вам подходит намного больше. — Я заметил, что, по всей видимости, вас это весьма привлекает, — слегка улыбается парень. — Меня просто попросили помочь, а я не имею права отказывать, да и самому не хочется уходить от возможности спокойно прогуляться по городу, — брюнет глубоко вздыхает. — Если вы настаиваете на помощи, то я признателен, спасибо. — И вы не скажете мне, чтобы меня хранил Бог? — Не скажу, — его голос словно убаюкивающий. Расслабленный и нежный, как лепестки цветов. В повседневности, на фоне уличного шума, он завораживает еще сильнее, чем в церкви. Сукуна на секунду теряется, а после, усмехнувшись, предлагает пройти вперед. Они беззвучно идут вдоль обочины небольшой дороги, по которой изредка проезжают машины, прерывая умиротворение. — Вы в православной школе учитесь, получается, да? — Да. — И куда вы потом? Примкнете к церкви, останетесь служить? — Отправят в монастырь, — вздыхает чтец. — В моем положении больше некуда идти. — Почему же? — Сукуна глядит на опечаленное лицо брюнета. — Давайте не сейчас, — отвечает он, слегка кашлянув. — Будет по-вашему, — улыбается в ответ Ремен. — Было бы славно, будь возможность прогуливаться так с вами чаще. Можете сказать, как вас зовут? Молодой чтец озадаченно вглядывается, пронзает задумчивым взором своего собеседника, наконец, отвечая: — Мегуми Фушигуро. Вы можете заглядывать сюда после полудня, если так желаете, — он опускает голову и перехватывает пакет в свою руку. — Иногда мне действительно не хватает кого-то. Спасибо за помощь, — Фушигуро развернулся и стремительно начал шагать по тропинке, скрываясь в тенях деревьев. Он не обернулся ни разу. Сукуна стоял молча несколько минут, слушая, как шуршит листва, укладывая в голове его голос и все продолжая смотреть на уходящую, словно в глубь, дорогу.

***

Сукуна пришел к церкви на следующий день. Из дверей школы выходили ученики в одинаковой форме. Он искал взглядом его лицо, волосы, но среди потока подростков брюнета не было видно. Мегуми подошел чуть позже, на нем, в отличие от других, была ряса. Наблюдать на нем такую одежду весьма привычнее. — Вы все-таки пришли, — Фушигуро смотрел точно в глаза и его нечитаемый взгляд был попросту неподвластен. — Мы можем прогуляться вокруг территории. В такое время нельзя далеко уходить. — Я не мог не прийти, — Ремен образно подмигивает и задом начинает шагать вдоль забора, кивая головой, подзывая чтеца идти за ним. — Как вас зовут? — Ремен Сукуна, — он протягивает руку вперед. Мегуми неловко протягивает свою тонкую ладонь. — Мне очень приятно. Слушай, могу ли я обращаться к тебе на «ты»? Или это будет являться страшнейшим грехом? — Называйте меня, как хотите, — Фушигуро пожимает плечами, легко приподняв уголки губ. Их фразы раздувал ветер. Комфорт не прерывало редкое молчание, когда диалог по случайности сбивался. Ремен довольно много говорил и рассказывал совершенно различных историй, Мегуми кивал в ответ. Он точно был сосредоточен на каждой фразе собеседника и вслушивался в его слова. Ему это очень даже нравилось. Сам он говорил что-то изредка. Это были какие-то мимолетные воспоминания из церковной школы или подчеркнутые факты. Возможно, ему казалось, что такие рассказы не будут особо интересны, либо Фушигуро любил больше слушать. Сукуна же ловил каждую его мимолетную фразу.

Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам…

— Ты читаешь что-то? Может у тебя есть любимый автор? — спрашивает Ремен, когда они начинают уже четвертый круг. — Библия? — риторически отвечает Мегуми. — Серьезно? Вы больше ничего не читаете? — Еще школьные учебники, — вздыхает Фушигуро. — Все, кроме них, что не связано с Богом, считается неподобающими произведениями, — от него исходит едва слышимая усмешка. — Тебе принести книги? Моя мама хоть и верила в Бога, но читать очень любила. От нее мне перепало много, на любой вкус, только попроси. — Я не смогу пронести, — мнется Мегуми. — Заметят и заберут. — А мы пронесем тайком, — Сукуна жестикулирует и образно ставит указательный палец у губ. — Могу перелезть через забор и закинуть их в твое окно ночью. Звучит неплохо, согласись? Фушигуро молчит, но глаза блестят. Он молча кивает в ответ и останавливается, показывая, где находится его комната. Первый этаж. Очень даже повезло. Договорившись, чтец говорит, что ему пора и, улыбаясь на прощанье, медленно удаляется. Ночью дул ветер. Он завывал и разносил по улицам пыль. Небо чистое. Улицы освещал белый свет луны и звезд. Колокол на церкви пошатывался, разнося едва слышный звон. Ремен шел по той же тропе, вслушиваясь в звуки ночи. Шумели неспящие насекомые, перелетали с ветки на ветку птицы. Потоки воздуха заставляли шуршать траву, а каждый его шаг отражался эхом в этой небольшой чаще. Около зданий было еще темнее, чем в лесу. Металлическое постукивание в кромешной темноте даже пугало. Он с легким скрипом приоткрыл черную калитку и вошел на территорию. Ступал совершенно беззвучно, настолько тихо, что, казалось, Ремен слился с ночью и улица вновь опустела. Подойдя к окну, тихонько постучал, прежде посмотрев по сторонам. Мегуми почти сразу открыл его. — Тут две, тебе хватит пока что? — Спасибо, — совершенным шепотом ответил брюнет, подтягиваясь за книгами. — Придешь через два дня? Я верну тебе. Лучше не оставлять их надолго. Лунный свет попадал точно в глаза. Маленький круг отражался на фоне зрачков и точно был похож на маленькую и далекую вселенную. Сукуна начал отдаляться. Фушигуро смотрел ему вслед, ветер колыхал его волосы, а руки крепко вжимались в пару книг.

Бог всё видит. «Ибо очи Господа обозревают всю землю, чтобы поддерживать тех, чьё сердце вполне предано Ему».

Строки из книг стали жаждой и глаза не смыкались по ночам, а ранним утром под ними красовались фиолетовые круги. Мегуми устало зевал на утренних молитвах, с необъяснимой радостью вспоминая, с каким интересом он читал предложение за предложением под свечами. Ремен вернулся через несколько дней, так же постучав в окно. В этот раз ему было морально труднее идти сюда. Словно за ним смотрели из-за угла, но, оборачиваясь, он никого не замечал. Так же легонько постучав в окно, Сукуна услышал шаги и увидел чтеца. Брюнет аккуратно наклонился, пытаясь подать книги, но когда почти отдал, забрал их обратно, опустив взгляд. — Можете остаться? — Тут? Серьезно? — предложение с одной стороны звучало действительно заманчиво. — Ты не боишься, что это может понести плохие последствия? — Но я хочу, чтобы вы зашли, — уверенно проговорил он. — Разве вы не хотите со мной поговорить? Ремен не сомневался в принятом решении. Мегуми протянул ему руку. Он обхватил ее, а другой подтягивался за выступ у окна. Спустя несколько минут Сукуна оказался на подоконнике. Неудачно слезая, он случайно налетел на голый торс непоколебимого брюнета, выражение лица которого от такого столкновение не поменялось ни на секунду. Он молча провел руками по его запястьям и отодвинулся чуть назад. На Фушигуро лишь ночные брюки, и Ремен не может не обращать внимания на его тело. — Ты знаешь, что нарушаешь очень много ваших библейских правил? — усмехается он, вновь оглядев парня. Мегуми безразлично жмет плечами в ответ и зажигает свечу. Его комната… выглядела необычно, скорее непривычно. Старая и деревянная мебель, иконы, расставленные по полкам и повешенные на стены. Небольшая кровать скрипучая и твердая. Сукуна недовольно морщится, садясь туда, с жалостью смотрит на Фушигуро, а тот в шутку отвечает: — Ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворный, вечный, — он пытается образно жестикулировать и посмеивается в процессе. — Бред, — шепча, добавляет Мегуми, присаживаясь рядом. — Вы читали эти книги? Я могу поделиться своими впечатлениями с вами. Ремен кивнул и чтец начал монотонно и непрерывно рассказывать. Он откинул голову назад и то смотрел в потолок, то на собеседника. Говорил, не умолкая. Толковал о своих эмоциях и о том, как он относится к поступкам героев. В какой-то момент брюнет начал говорить размеренно и тихо, а после совсем смолк. Его голова упала Сукуне на плечо, и сознание томно дремало на теплом компаньоне.

***

Ремен начал жертвовать своим сном, ради того, чтобы чаще посещать Фушигуро. Ему нравилось приносить понравившиеся книги, а после слушать отзыв брюнета о них. Нравилось наблюдать за тем, как он мягко и медленно засыпает. Вслушиваться в его краткое посапывание и ощущать невинное дыхание на теле. Он не одобрял постоянное ощущение чужого взгляда.

«В субботу после утреннего чтения я буду свободен».

Суббота. Сукуна витает в нотах мягкого голоса. Растворяется, стоя в коридоре и наблюдая за ним. Изображение само собой замедлялось. Мегуми не казался живым человеком. Чем-то более высоким и прекрасным, чистейшим и нетронутым. Именно тем, чье внимание так хотелось заполучить. Верующие медленно начали расходиться, когда голос чтеца стих. Ремен медленно зашагал вперед, приближаясь к Фушигуро, тот тоже чуть продвинулся. — Прелестно читаешь, — Сукуна чуть улыбнулся, огладил плечо брюнета своей рукой. Они остались одни под куполом церкви. Совсем тихо. Шорохи растворялись в молчании. Мегуми осторожно приподнял свою руку к лицу Ремена. Глаза, глядящие в чужие, светились от попадающих на них солнечных лучей. Фушигуро отстранил ладонь, подтолкнул другого и прошел вперед, мимолетно добавив: — Подождешь у калитки. Я быстро. Они шли не в сторону города. Дальше от церкви, дальше от него. Там — далекие поля, уходящие за горизонт, небольшие озера с прозрачной водой и карьеры с завораживающими видами. Сукуна доставал сигарету, наблюдая за плывущими облаками на берегу. — Хочешь? — он намеком протягивает табачное изделие к Мегуми. Он поворачивается и задумчиво смотрит на тлеющую сигарету. Фушигуро закатывает глаза, но делает тягу с его рук. Слегка покашливает, но забирает ее себе и начинает докуривать сам. Ремен посмеивается, доставая себе новую. — Знаешь, всегда помогает расслабиться и чувствовать себя лучше. — Возможно, — тихо опускает Мегуми. — Меня бросила мать в детстве, выкинула в церковь. Мне всегда говорили о том, что моя жизнь это Божий подарок. Смешно? — он делает последнюю тягу и тушит окурок ногой. — Все повторяют мне, что церковь истинный мой спаситель. Что я должен быть благодарен за спасение и служить Богу до последних своих дней, — Фушигуро падает Сукуне на колени. — Правда табак так сильно бьет по голове? Тело будто потеряло любую способность двигаться. Они думают, что я не имею право жить свободно в таком раскладе. Я и не должен находиться тут сейчас.

Люби душу твою и утешай сердце твое и удаляй от себя печаль, ибо печаль многих убила, а пользы в ней нет.

Дверь православной школы открывается. Епископу, который проживает там, не спится этой темной ночью. Ремен вновь крадется сквозь темноту к церкви. Путь не освещает даже луна. Он, кажется, слышит какие-то шорохи, чуть наклоняется и идет как можно тише. Сукуна приспособился забираться в окно и теперь делает это быстрее обычного. Мегуми машинально закрывает и просит лечь на кровать. Брюнет смотрит в окно и резко отходит. — Там кто-то есть, — немного нервно говорит он и подходит к кровати. Ремен хватает его за руку и Фушигуро валится сверху, удивленно зажимаясь. — Ты сам говоришь, что там кто-то идет. Хочешь, чтобы увидели? Они непристойно близко. За окном ветер и чьи-то шаги. Сукуна тянется к черным волосам, заводит туда свои руки и играет прядями, совсем не изменившимися с тех времен, когда они остались у него в глазах. Он чувствует, как начинает биться его и его сердце. Стоит лишь сократить расстояние. Стоит лишь избавиться от нескольких отдаляющих их друг от друга сантиметров и слиться в поцелуе. Провести языком по чужому небу и слегка прикусить губу. Ремен еще крепче обхватывает волосы, Мегуми вжимается ногтями в его плечи. Неумелый поцелуй перекатывается в жаркий. Тела, лежащие так близко, жаждут прижаться друг к другу еще сильнее. Икона на полке словно пошатывается, как сердце бьется об деревянную стенку.

В какой момент грехи начали обитать в безгрешном здании?

Фушигуро тянет руки ниже. Опускает к пояснице и, забираясь под свитшот, перебирает пальцами по талии. Сукуна вздрагивает от неожиданных прикосновений. Отстраняясь от губ, он подбирается к шее, на видных местах целует мягко, а ближе к ключицам с жадностью. Оставляет на бледной коже укусы и сиреневые пятна. Мегуми подрагивает, но тянется к ширинке брюк. Кусает губы и расстегивает. Совсем медленно.

Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог: ибо храм Божий свят; и этот храм — вы.

Брюнет не понимает, что именно движет его душой и телом. Почему он так желает прижаться к нему, почувствовать трение между голыми телами. Почему внизу так горячо и он трепещет в ожидании чего-то?

Чего?

Рука забирается внутрь. Ремен довольно облизывает верхнюю губу, приподнимается. Лицо Мегуми оказывается почти у паха, он тянет его за подбородок, вглядываясь в стыдливое выражение лица и оживленные глаза. Стягивает штаны до конца, оставляя на себе лишь боксеры, под которыми бесстыдно обитала нежная рука чтеца. Сукуна с ухмылкой глядит в глаза Фушигуро, подталкивает языком щеку, смотря то ниже, то на его лицо. Брюнет молчит, ухватывается за резинку и опускает нижнее белье. Он наклоняется, приближается к эрекции, проводит языком по мокрой головке и вздрагивает, когда рука Ремена вновь ложится на его волосы и трепетно поглаживает, чуть подталкивая вперед. Ему хочется. Хочется, чтобы его член обхватил рот, читающий в церкви православные молитвы.

Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание — как древо жизни.

Осквернить святое.

Хорошо трахнуть.

Мегуми берет полностью. И очень аккуратно. В каждом его движение неловкая сладость, окутывающая теплом. Он почти не задевает зубами, словно это не первый опыт. Но, наверное, Фушигуро хорошо старается. Сукуна продолжает легонько толкать его голову, ощущая, как член иногда врезается в небо, и каждый раз удовлетворенно выдыхать. Он обескуражен видом того, как Мегуми, отстранившись, пытается отдышаться, пока его мокрые губы блестят, а глаза, в уголках которых вышли едва заметные слезы, прикрыты. Брюнет не собирается останавливаться. Вновь приближаясь к половому органу, он оставляет невесомые прикосновения губ, водит языком, оставляя влажный след на каждом сантиметре. Ремен смотрит. Наблюдает и вот-вот кончит. Но ему хочется большего. И ради этого можно оттянуть момент. Сукуна просит Фушигуро повернуться задом. Брюнет слушается и выгибается, когда с него игриво стягивают одежду. Ремен вжимается в его бедра, оставляя после себя на них красные следы. Он прижимает свой член к голым ягодицам чтеца и дышит в его шею. Он хочет почувствовать, как с каждым его выдохом и движением по нетронутому телу пробегает куча мурашек. Хочет поднимать руку и прикрывать его рот, когда из него вот-вот выльется сладкий стон. Сукуна хочет внимать каждый едва слышный тембр его голоса, но нельзя: — Услышат, — шепчет он на ухо Мегуми, заставляя вновь содрогаться. Ремен водит руками по талии. Ладони Фушигуро ищут и при любой возможности обхватывают случайную часть его тела. Сукуна подбирается к его члену и начинает медленно надрачивать. Рука Мегуми хватает его свободную. Брюнет ногтями вжимается в ладонь и кусает губы, чтобы не всхлипнуть. — Хочешь вставлю? — спокойно спрашивает Ремен, невольно оглядываясь и замечая направленные на них изображения икон. Он поднимает руку и, поворачивая лицо Фушигуро к ним, спрашивает: — Как думаешь, им нравится наблюдать за этим? — Мегуми издает смешок. — Плевать, — уверенно и спокойно нашептывает он, откидывая голову и целуя Сукуну в подбородок. — Делай со мной, что пожелает твоя душа. У Фушигуро что-то сжимается внутри, когда Сукуна, нависнув сверху, начинает разрабатывать задний проход. Брюнет сминает постель под собой, упирается в кровать лбом и, тяжело дыша, мычит в простынь. Ремен смущается и трепещет от непоколебимой покорности, от вида, который открывался перед его глазами. От оголенной, прогнувшейся спины.

От растрепанных черных волос.

Сукуна входит аккуратно. В уголках глаз Мегуми выступают слезы. От боли и удовольствия. Внутри горячо и приятно. Сердце бьется сильнее с каждым толчком. Ему почти нечем дышать, но он не хочет, чтобы это заканчивалось. Он желает продолжать, несмотря на всю боль, ощущать его в себе. Приторно. Ремену стоит лишь пальцами коснуться головки мокрого члена, чтобы Фушигуро излился ему в руку и устало вздохнул, чувствуя через несколько секунд появление спермы у себя на ягодицах. Мегуми сопит, лежа у Сукуны на груди. Он совсем легонько покусывает его шею, неощутимо, но так чувственно. Ремен сладостно улыбается. Тихо.

Лишь икона, упавшая с полки, прервала томное умиротворение.

Брак у всех да будет честен и ложе непорочно; блудников же и прелюбодеев судит Бог.

— Бо́же, очи́сти мя гре́шнаго, я́ко николи́же сотвори́х благо́е пред Тобо́ю; но изба́ви мя от лука́ваго, и да бу́дет во мне во́ля Твоя́, да неосужде́нно отве́рзу уста́ моя́ недосто́йная и восхвалю́ и́мя Твое́ свято́е, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь. Субботнее утро. Голос Мегуми уставший и хриплый. Он тихий и не разлетается по церкви, словно стал отречен от этого места. Люди расходятся раньше обычного. Когда здание становится почти пустым, Ремен медленно подходит к Фушигуро и смотрит в его опустевшее лицо. Брюнет наклоняет голову, стараясь не сталкиваться с ним взглядом. Все эти дни, пока они не виделись, он почти не умолкал. С епитимьей к нему должно было прийти нравственное исцеление, но молитвы лишь заставляли увядать душу. Горло болело и было сухим, как и губы от жажды. Сукуна огладил рукой обеспокоенное и отчего-то подрагивающее тело. — Пожалуйста, — шепчет Мегуми и дрожит сильнее, — прошу, не будь здесь сейчас. Двери в церковь открылись. Внутрь вошел епископ и пара священников. Они словно не заметили присутствие постороннего лица и прошли сразу к с внутренним переживанием поднявшему голову Фушигуро. Брюнет шагнул чуть назад, когда к нему приблизился епископ, начиная прожигать пламенным взглядом. — Ты сбился с тропы служения Господу. Ты предатель, достойно не отблагодаривший Бога за помощь тебе. Сам Великий от тебя отвернулся, так понеси же за это кару, — Епископ хватает его за железный крест на шее, сзади подходят священники и вцепляются Мегуми в руки. Брюнет со всей силы сжимает губы и закрывает глаза. Металл разрывает кожу. Фушигуро выпускает крик. Разрывающий и больной, ударивший по сердцу. Все будто замедляется. Крест падает и звонко ударяется о пол. Шаги уходящих служителей церкви бьют по ушным перепонкам. Мегуми падает на колени и держится за пульсирующую от боли шею. Ремен подбегает к нему. Бьется коленями о пол, но прижимает его голову к себе. Целует его смуглые волосы и успокаивающе оглаживает тело. Брюнет дрожит и издает едва слышные всхлипы. Он выпускает слезы из глаз, остающиеся мокрыми пятнами на одежде Сукуны. Его раны ноют от боли, а упавший крест не блестит на солнечном свету.

Он как маленький ребенок с той далекой картины дождливого дня. Так же беспомощно плачет и кричит. Но его глаза сохраняют блеск надежды поверить.

Поверить в со всей силы прижимающего к себе человека, подарившего надежду на свободную жизнь.

Возродившего надежду на любовь.

«…пока не стал в пути я одинок так страшно, Что в ледяном безмолвье я почти пугался. Прижалась вдруг головка к моему плечу — С тех пор она со мной. И верит мне как встарь. Я берегу ее, как на ветру свечу, — И Бог я для нее, и дом, мир и алтарь».

эрих мария ремарк.