And Though You Turn From Me

Она вернулась на вечеринку, но с трудом могла сосредоточиться на ней. Отвлечённость сквозила в каждом её вежливом жесте, в каждом натянутом разговоре. Она не хотела там находиться. По крайне мере, Алукард предпочитал так думать, таясь в тенях и внимая каждому её движению. Что было у неё на уме, когда она вдруг замолкала надолго и глядела задумчиво? Он наблюдал за ней в поисках ответа, не спуская глаз, пока тянулась ночь, но не смел приближаться. И, честно говоря, не хотел. Он понимал, что ему всё равно придётся увидеться с ней — то был её приказ. Но предстоящую встречу он ждал с ужасом. Будет ли она снова смеяться над ним? Он упивался её смехом и любил её холодность. Но содрогался от одной только мысли. В нём боролись две стороны его естества: одной приносило удовольствие навлекать на себя её гнев, а другая не выносила этого унижения. С величайшим вниманием он следил за каждым её взаимодействием, каждым разговором и собеседником, отчаянно желая узнать, есть ли среди них её человеческий мальчишка. Ему до этого не должно быть никакого дела. Он её слуга. Хвалёный пёс, возомнивший слишком многое. И всё же дело было. Даже если закрыть глаза на гложущую его ревность, он был чуть ли не оскорблен тем, что она обратила взгляд на кого-то другого. Разве не был он превосходным учителем? И он мог научить её куда большему. Она его хозяйка. Ему не пристало сметь даже мыслить такие вещи. Поддаваться подобным прихотям. Он должен быть благодарен ей за то, что она в принципе его терпит. Он впился ногтями в ладони и заставил себя оторвать взгляд. Мучительно медленно текли часы. И он сомневался, что был этому рад. Но наконец один за другим все её гости ушли. Алукард явился к ней, когда поместье отошло ко сну и всё погрузилось в благословенную тишину. Он оттягивал этот момент до последнего, прекрасно сознавая, что должен будет в конце концов встретиться с ней лицом к лицу. Она ждала в своей комнате, сидя в изножье кровати, без очков, и курила. Комнату наполнял приторно-сладкий запах сигарного дыма. Интегра ещё не переоделась, но прическа, в которую она уложила волосы, уже потеряла в своей аккуратности. Лицо её оставалось совершенно непроницаемым. С минуты на минуту его пристальный взгляд будет пойман. Наконец он набрался смелости и предстал перед ней. Её глаза остановились на нём, не выдав ни единой эмоции. — На колени. Он повиновался. Почему-то это оказалось не тем ответом, который она хотела. Её взгляд посуровел. — Я жду объяснений. — Госпожа, я… в общем… Я не… — Значит, объяснений нет. — Нет. — Тогда, позволь, я тебе объясню, — резко проговорила она. — На тебя накатил приступ ревности, ты разозлился и забыл свое место. Он опустил голову. — Да, госпожа. Она выдохнула облако дыма. — Для ясности: я, может, и отнеслась к тебе снисходительно, но у тебя нет никакого права претендовать на моё внимание. — Конечно. — И это не приказ, потому что тебе стоит самому держать это в голове прежде, чем распускать руки при каких бы то ни было обстоятельствах. — Да, госпожа. — По-твоему, ты заслуживаешь наказания? — Да. Она рассмеялась. — Ни с того ни с сего такой послушный. Где же то своеволие? — Я сожалею, госпожа. — Как же иначе, — протянула она. — Пожалуйста. Позволь мне загладить вину. Это не должно было случиться… — он отвел взгляд, — вот так. — Хм, а как же должно было случиться? — Я сожалею, — беспомощно повторил он. Она затушила недокуренную сигару и направилась к нему. Каждый её шаг отдавался внутри него чем-то удивительно похожим на нарастающую тревогу. Запустив руку ему в волосы, она потянула так, что ему пришлось поднять на неё глаза. — Ничего тебе не жаль. Тебе стыдно. Ты сожалеешь, что сейчас должен смотреть мне в глаза и отвечать за свои поступки. От тона её голоса его дыхание участилось. Никогда прежде он не видел ничего великолепнее, чем обращенный на него гнев его хозяйки. Интегра закатила глаза при виде плохо скрываемого восхищения на его лице и, отпустив его, отошла закурить очередную сигару. — Я бы приказала тебе взять серебро в руки, которые прикасались ко мне, но, боюсь, тебе это принесёт слишком много удовольствия. — Она затянулась и выдохнула ещё больше вязкого дыма. На губах застыла кривая усмешка. — А я уже достаточно тебе потворствовала. Его цепкий взгляд впился в неё, когда она повернулась взять свой пистолет — разумеется, серебрёный. — Но и оставить это безнаказанным я тоже не могу. У меня есть для тебя свой урок, вампир. Обернувшись, она увидела его стоящим прямо перед собой. — Я не велела тебе вставать. Медленно, глядя ей в глаза неотрывно, он опустился на колени. Зрачки расширились, стоило ей снова запустить руку в его волосы. На этот раз она потянула до тех пор, пока он не обнажил перед ней горло. Наклонилась к нему, так близко, что её теплое дыхание опалило его лицо, и провела по щеке стволом пистолета, оставляя на коже жгучий след. Он зашипел. Ожог зажил слишком быстро. — Расскажи мне, за что я тебя наказываю. — Она приставила пистолет к его горлу, вызвав у него глухой стон. — За то, что посмел прикоснуться к тебе, моя госпожа. За то, что сосредоточил на тебе свои отвратительные желания. Это осквернение. Её сердце гулко колотилось, и этот стук пьянил его, кружил голову смешением вожделений. Она сильнее вдавила пистолет в его горло, начавшее дымиться и шипеть. — Да? И что это за желания? — О всяком, обо всём. Ужасные фантазии. — Расскажи, — промолвила она чуть слышно, почти шёпотом. — Это исповедь? — Именно так. — Я думал, это только католическое таинство. Ты не можешь отпустить мне мои грехи. — Нет. Но могу наказать тебя за них. Она отняла пистолет. Но прежде, чем он успел почувствовать облегчение или разочарование, снова приставила к его скуле. Он прильнул к обжигающей ласке. — Что у тебя за фантазии? Они обо мне? Он заговорил медленно, с расстановкой, взвешивая каждое слово и в то же время сомневаясь, хочет он раздразнить её или отпугнуть: — Я предаюсь фантазиям о том, как буду трахать тебя, пока ты не заплачешь. Я мечтаю лишить тебя девственности и сделать это больно, чтобы слизать твою кровь. Мечтаю о том, чтобы ты забрала меня в старые лаборатории и вскрыла до самого нутра. Чтобы заковала меня в цепи в моей темнице и трахала, пока я беспомощен. Я мечтаю, чтобы ты вырвала моё сердце и заставила меня съесть его за то, что я посмел даже подумать о тебе. Мечтаю поцеловать тебя. Хочу держать тебя в своих руках. Юная и неопытная, она не знала, что и думать. Он видел это смятение, неожиданную и едва заметную трещину в её ледяной маске. Впрочем, вряд ли вообще существовали такие люди, которые бы знали, как с ним быть. — Впечатляющий список, — сказала она наконец. — Ты извращенец. Ты порочен. — Это даже не половина. — И это была чистая правда. — И что же, мне теперь наказать тебя? — Она слегка прижала край ствола к его губе. — Да, — выдохнул он и провел языком вдоль стенки ствола, пробуя на вкус его металлическую горечь. Она щёлкнула предохранителем, и с губ её едва не сорвался стон. Он приоткрыл рот навстречу дулу, позволяя прижать его к самой глотке, и закрыл глаза, готовый к выстрелу, к внезапной острой боли. А затем она убрала пистолет. — Но, госпожа… — Я не собираюсь вознаграждать тебя за твои досаждения. Он посмотрел на неё в замешательстве. — Тебе ведь только это и надо. Мой гнев? — Да. — Что ж, — она ухмыльнулась, — жаль разочаровывать. Он судорожно втянул воздух. — Скажи честно. — Она разрядила пистолет и отложила в сторону. — Что из всего этого правда, а что игра? — Всё более чем правда, — поспешно выпалил он, схватив подол её платья, пока она не успела отойти. — Я жажду, Госпожа. Я совершил смертный грех, возжелав самое недосягаемое. — Не говори глупостей, — вздохнула она. Он склонил голову к полу. — Позволь мне молить о прощении. И снова он уловил её сомнения. Её раздумья о том, как странна, в самом деле, такая жизнь, когда ты так молода, а перед тобой простирается ниц древнее существо. — И как ты намерен молить? — спросила она дрогнувшим голосом. — Это позволение? Она не ответила, и он поцеловал подол её платья, а затем и ноги. У неё перехватило дыхание, и он воспринял это как поощрение, чтобы двинуться вверх, к её щиколоткам, к икрам. Приник к её бедру, потершись щекой о мягкий шелк платья. — Моя дорогая госпожа, — промурлыкал он. А когда она не оттолкнула его, его руки скользнули выше, приподнимая юбку и пробираясь под её край. Поглаживая её ноги. — Позволь мне загладить свою вину. Он поднял юбку ещё выше, обнажая пленительно нежную кожу, провел языком по бедрам, всё выше и выше. Она уже тяжело дышала, прикусывая губу при самых мягких вздохах. Он остановился, замерев прямо над её лоном, выжидая, притянет ли она его к себе или оттолкнёт. Но она не сделала ни того, ни другого, даже несмотря на дразнящее её его холодное дыхание. Даже несмотря на то, что он почти что ощущал привкус её нетерпения. Несколько ударов сердца спустя он подался вперед. Скользнул языком по краю, и раскрытыми губами впился в неё поцелуем. — Позволь показать, как я приношу своё покаяние, — выдохнул он ей в кожу. Дрожь пробрала её от голоса, эхом прозвучавшего в её голове. Язык нашел клитор, лаская, посасывая. Его движения были неспешными. Благодарными. Когда её ноги подкосились, он уложил её на пол, заведя её ноги себе за плечи. И она позволила ему. В каком-то смысле в этот раз всё ощущалось насыщеннее, интимнее. То, как они лежали переплетенные на полу, его холодные губы, язык на её разгоряченной плоти. Она извивалась, волосы постепенно выбивались из тщательно уложенной прически. Она застонала, вцепившись наконец в его волосы. Оргазм захлестнул её медленно, и он тянул его так долго, как только мог, до остатка. Было даже жаль, что она так скоро кончила. Ему бы хотелось ещё. Видеть её столь ошеломленной было сладостной пыткой. Её тело ещё дрожало, когда он придвинулся, обвивая её руками, и уткнулся ей в плечо. Она раздумывала, не оттолкнуть ли его. Он чувствовал это. Но в эту минуту она лежала неподвижно. — Госпожа. — И что же мне с тобой делать? — нежность в её голосе удивила его. Он поднял голову, поцеловав её в линию челюсти. — Не говори, что никогда не задумывалась о других аспектах моего подчинения, — его голос прозвучал странно умоляюще даже для его ушей. Она отвернулась, краснея. — Задумывалась. — Не говори глупостей. — Тебе не нужны чужаки, госпожа, — в порыве продолжил он. — Твои желания будут моими желаниями. Я могу быть кем угодно. Делать что угодно. — Это ненормально. Он усмехнулся. — Что именно в наших отношениях ты бы назвала нормальным? Она надолго затихла, уставившись в потолок. — Я служу тебе. Позволь мне служить тебе, — взмолился он между поцелуями, которыми осыпал её шею. Она вдруг напряглась. Возможно, вспомнила, кем был тот, кто целовал её. Возможно, заметила, что от его тела тянет ледяным холодом. Ближе к трупу, чем любое живое существо. Когда она заговорила, в её голосе прозвучала резкость: — Я хорошо усвоила твой урок. Ты указал мне на мою ошибку: я слишком близко подпустила к себе вампира. Больше я её не допущу. — Интегра, прошу… Она взглянула на него с полуулыбкой, как будто это могло смягчить её. — Ты своеволен. За твоё неповиновение я не дам тебе больше полной свободы действий. Он вздохнул и снова уткнулся ей в плечо. — Да, госпожа. По правде говоря, на большее он и не рассчитывал. Не смел. Она позволила себе ещё одно прикосновение, проведя пальцами по его волосам, и они, как живые, потянулись за её касанием. — Почему сейчас? — спросила она так тихо, что он почти подумал, что она говорит сама с собой. — Что? — После стольких лет, почему сейчас? — Ты была права, я приревновал. Она шевельнулась, и он отстранился, позволяя ей сесть. Её наполовину распущенные волосы ниспали на них обоих, когда она повернулась к нему, смерив проницательным взглядом. — Почему тебе потребовалась ревность, чтобы хоть что-то сказать? На это у него не было ответа. — Ну? — Ты не замечала меня, — просто сказал он. Она вздохнула, снова показавшись разочарованной. — Достаточно. Иди. Ничего не было.