And Though You Turn From Me

Алукард не приспосабливался. Он чахнул. Гнил заживо. Он был жалок, несчастен и безнадёжно всё драматизировал. Всё это было ему известно. Хуже всего было то, что Интегра вовсе не игнорировала его. Она не избегала его, и он часто виделся с ней. И продолжал видеть, как мало она хочет иметь с ним общего. Он видел, как она приводит мальчишку, наблюдал, как они флиртуют, как она рассказывает ему о своей работе, о «Хеллсинге». Они ужинали, а затем говорили, говорили и говорили. Лучше бы это был просто секс. Он бы винил во всём человеческую похоть и гормоны. Но они просто продолжали говорить без умолку. Даже когда он пытался не обращать на них внимания, до него всё равно доносился гул их голосов. И смех Интегры, немного усталый, немного натянутый, но всё же искренний. Отступая всё глубже и глубже на нижние уровни, как можно дальше от мира наверху и счастливых людей в нём, он забился в самые недра подвала, в свою давно забытую темницу, отчаянно пытаясь перестать слышать их, видеть. Но тишина и темнота вокруг будто только облегчали его разуму задачу проскальзывать в комнаты и смотреть. Алукард знал, что она под давлением, что работает на износ. И знал, что это его вина. Иногда он задумывался, была ли у неё хоть одна проблема, которая тем или иным образом не восходила бы корнями к нему. Невозможно было не возвращаться мыслями к их поцелую. К тому, как она отстранилась с тем ужасно отрешённым взглядом и что сказала ему. Может, она была права. Она всегда была права. А он всегда был одержим. Он впился ногтями в кожу лица, заставляя себя оторвать взгляд. Чтобы сосредоточиться на этой куда более реальной боли. Он вонзал ногти всё глубже, пока не почувствовал, как они царапнули о зубы. Он знал, что он отвратителен, мерзок. Он должен оставить её в покое. Она заслуживает лучшего. Она заслуживает настолько большего, чем то, как он цепляется за неё, как тянет её на дно. Он должен прекратить. Он твёрдо решил перестать портить ей жизнь. Пока он рядом, она обречена тонуть в неприятностях. Он понимал это. Он просто не способен контролировать себя. И так будет всегда. И со всем этим ничего нельзя было поделать. Он свыкся с собственной никчёмностью, погряз в ней, упивался. Но нет, он должен всё исправить, сохранить хоть что-то. Он вспоминал всё, что она говорила ему, вспомнил ещё более раннее признание, что он причинил ей боль. Снова он подумал о непреодолимой пропасти между ними, которая с годами становилась только шире, и подавил тихий, исполненный жалостью к себе звук в глубине горла. Он должен всё исправить. Он должен как-то всё исправить. Хотя бы ради неё. Ещё какое-то время Алукард мучительно ждал, теряя счёт времени, пока вечер перетекал в ночь, в день и снова в вечер, а он всё ещё не знал, как подступиться. К моменту, когда он наконец решился выйти наружу, в небе висела полная тяжёлая луна. Давно уже миновала полночь, но Интегра ещё не спала, она была на ногах. В доме царила обволакивающая тишина. Ему нигде не удавалось уловить присутствие её любовника. Он нашёл её в спальне. Она смотрела в окно, спокойная и задумчивая. Материализуясь, Алукард хотел дать ей знать о себе, но она не обернулась. Заметила ли она вообще его появление? — Госпожа, — проронил он наконец, поморщившись от звука собственного голоса, прорезавшего тишину. — Что на этот раз? — скрестила она руки на груди, напряжённо выпрямившись. Её волосы казались ещё более нечёсаными с тех пор, как он видел её в последний раз. Только сейчас Алукард заметил на ней тонкий халат, влажный блеск её кожи. Он застал её прямо после ванны. — Отослали его? — только спросил он. — Да. Недавно. — Она не обернулась. Её полное равнодушие разъедало его изнутри. Он впился ногтями в ладони — даже сквозь перчатки они отозвались колкой болью — и постарался придать голосу непринуждённости: — Вы ещё увидитесь? — На следующей неделе. — Не так уж нескоро. Она вздохнула. — Да. — Это всерьёз? — вдруг спросил он. — Что? — Это… интрижка? Или всё серьёзно? — И поскольку ему было больно говорить об этом так трезво, он выдавил ухмылку, которую она не увидела, потому что до сих пор так и не повернулась, чтобы кинуть на него хоть взгляд. — Скоро ли нам ждать звона свадебных колоколов? Интегра пропустила шпильку мимо ушей. — Я не знаю, — пробормотала она задумчиво. — Не были бы мы оба так молоды, он бы был очень удобной перспективой. Ему отчаянно хотелось, чтобы она передумала. Но, конечно же, она этого не сделает. Она же Интегра. С чего ей слушать таких, как он? И между ними воцарилось молчание. Он не в силах был отвести от неё взгляд, от изящных линий её тела, от лёгкого наклона головы, пока она смотрела за окно. Тикали минуты в сумраке комнаты. — Зачем ты здесь? — спросила она с искренним любопытством в голосе. — Предложить перемирие. Хотя, согласись, получается у меня не очень-то хорошо. — Вот как? — Мне не нравится, что происходит между нами. — Как и мне, но твоё поведение… — Было непростительным. Я перестану. Я исправлюсь. — Он подошёл к ней, осторожно взяв её руку. — Давай вернёмся к тому, как всё было прежде. Забудем всё это. Прошу. Она наконец повернулась к нему, и на лице её было написано явное подозрение. — С чего ты вдруг такой примирительный? — Я скучаю по тебе. — Я всегда здесь, — усмехнулась она. Этого мало. Даже сейчас, когда он стоял так близко к ней, держал её руку в своей, она была как никогда далеко. Тот тончайший свет, что пробивался сквозь покровы ночи, отблескивал в её бледных волосах, озаряя лицо серебристым, туманным сиянием. Один только её вид наполнял его перехватывавшим дыхание желанием. Просто быть рядом с ней всегда было уже испытанием. Он так отчаянно хотел коснуться её, умолять её вовлечь его в свои объятия. Но разве не этим он сейчас занимался? Мольбой. — Как и я, — тихо отозвался он, осмеливаясь скользнуть свободной рукой вдоль её плеча. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Я служу тебе безоговорочно, — поспешно заговорил он. — И всегда буду это делать. Мне никогда не следовало совершать ничего, что поставило бы под сомнение мою преданность или предало бы твоё ко мне доверие. — Так это всё-таки не игра, — проговорила она, и на секунду он смешался, пока не вспомнил, что она сказала ему той другой ночью в этой спальне, когда он стоял на коленях у её ног. — Я уже говорил, что нет. — Говорил, — эхом отозвалась она нечитаемым голосом. — Прошу, госпожа, прости меня. Она качнула головой, странно повеселевшая. — Ладно. — Правда? — Он думал, она рассердится. — Да, — улыбнулась она; Алукард не знал, что предполагать. — Ты продолжаешь извиняться, как будто это что-то изменит. Он окончательно растерялся. Интегра вздохнула. — Даже сейчас ты являешься сюда без приглашения посреди ночи только для того, чтобы требовать прощения? — Я не хотел, — беспомощно повторил он. — Да поняла я. Ты это уже говорил. — Так давай забудем всё. Пусть всё будет как раньше. Последовала долгое молчание, пока она всматривалась оценивающе в его лицо. — Между нами всё в точности так, как и было раньше, — сказала она наконец, выскальзывая из его рук. — Ничего не изменилось, теперь я просто лучше тебя понимаю. Он вздрогнул, но ответить ему было нечего. — Могла ли я вообще когда-нибудь тебе доверять? — Интегра, — воззвал он, ощутив укол обиды, — я всецело предан тебе. Ничему и никому другому. — Назови мне хоть раз, когда тебе не нужно было от меня что-то. Будь то кровь, приказы, или внимание. — В изгибе её губ не мелькнуло ни тени веселья. — Разве не этого ты сейчас добиваешься? Моего внимания. Она пересекла комнату до прикроватной тумбочки, где, как он знал, хранила сигары, но остановилась, будто передумав, и, повернувшись к нему, едва не вздрогнула, не ожидав увидеть его так близко. Сам того не подозревая, он следовал за ней почти по пятам. — Мне кажется, ты себя не контролируешь. Или даже не хочешь. Всё, что ты делаешь, — это просто прихоть за прихотью. Ты ненасытен в своей жажде крови, своей ярости, ревности и даже сейчас в своей этой самолюбивой мелочности. Она присела на край кровати всё с той же горькой усмешкой. Наверное, он никогда не видел у неё такого холодного взгляда, как сейчас. Алукард опустился на колени у её ног, жалостно глядя на неё. — Знаешь, я когда-то была в тебя влюблена. Он не смог скрыть своего удивления, на такое не придумать никаких остроумных ответов. Но она их и не ждала. — Я всё гадала, поцелуешь ли ты меня когда-нибудь и как это будет. Моё сердце пропускало удар, когда ты преклонял передо мной колено и так красиво изъяснялся в вечной преданности. Я удивлялась, как благородно это всё звучало из твоих уст — всё эти речи о кровопролитиях и убийствах во имя меня. Я помню, как ты впервые поцеловал мне руку, пусть даже через перчатку, — я не могла думать ни о чём другом весь оставшийся день. — Я готов целовать твои руки столько раз, сколько пожелаешь, здесь и сейчас, и сложить к твоим ногам все самые прекрасные слова, — рассмеялся он жалким, дрожащим смехом. — Нет, — вздохнула она. — Теперь я знаю тебя. Я знаю, что ты просто капризный ребёнок. — Пусть так. Он перехватил её кисть, и Интегра позволила ему поднести её к губам, поцеловать. Он прижал её к щеке; необычайное ощущение соприкосновения кожи с кожей довело его до унизительной грани слёз. Он сделал глубокий ненужный вдох в попытке успокоить себя. А она всё смотрела на него, словно он был уравнением, в котором что-то не сходилось. Один взгляд на неё надломил то малое спокойствие, которого он сумел достичь. — Мой бедный, несчастный вампир, — нежно сказала она и поцеловала его. Алукард остолбенел, не представляя сперва даже, как ответить. Потребовалось несколько мгновений, чтобы инстинкт взял верх. Чтобы вспомнить, каково это — вдыхать в другого человека, прикасаться с нежностью, а не жестокостью. И это захватило его, увлекло за собой в омут. Он потянулся к ней безотчётно, прижал к себе, касаясь сначала робко, затем исступлённо, и почти до синяков, когда она попыталась отстраниться. Её близость обжигала кипятком, хотя едва ли её было достаточно. Интегра приоткрыла губы, тихо ахнув, и этот звук чуть не свёл его с ума. Он повалил её на кровать, думая лишь о том, что ему нужно больше её. Ближе. А затем он вспомнил, ради чего вообще пришёл к ней. И разве не зарёкся он прикасаться к ней буквально только что? А сделал с точностью до наоборот. Единственный раз в жизни он попытался поступить с ней правильно и снова потерпел неудачу, ничтожество как оно есть. Она способна будить в нём лишь изгладывающий голод, который, ему начинало казаться, никогда не будет утолён. Дальше будет только хуже. Алукард тотчас же отшатнулся, уставившись на неё в ужасе всего на секунду, прежде чем рассыпаться в извинениях. Интегра лишь улыбнулась, привстав. Волосы растрепались, халат съехал набок — соскользнул с плеча, обнажив верхнюю часть руки, изгиб шеи, где едва различимо чуть выше ключицы бился пульс. Не предпринимая никаких попыток поправить его, она выглядела в точности как завлекающая любовница, если бы не эти до боли холодные глаза. Он хотел целовать эту пульсирующую жилку, хотел узнать, слаще ли там на вкус её кожа. Хотел вонзить в неё зубы, услышать её крик, пока боль от укуса не притупится удовольствием. На долю секунду он вообразил, как овладевает ею на этой самой кровати, каково это — ввергаться в неё, когда их тела прижаты так тесно, что бешеное биение её сердца становится и его собственным. Интегра что-то говорила ему. Он закрыл глаза, желая отогнать все эти мысли, но едва ли они оставят его в покое. Он жалобно положил голову ей на колени. В ожидании, что она оттолкнёт его, но Интегра только засмеялась и начала гладить его по волосам. Алукард прикусил губу, издав хриплый, сдавленный стон. Он не знал, хочет ли он поглотить её или быть поглощённым ею. Иногда ему казалось, что он просто хочет быть ею, полностью исключить себя из уравнения. — Следуй мудрости своего отца, — сказал он вдруг. — У него были веские причины заточить меня. Избавиться от меня. Я жалок. Отвратителен. Прошу. Сжалься. — Ты опять за своё? Её рука скользнула, обводя черты его лица, и Алукард издал сдавленный звук. Он понятия не имел, в какую игру она играет, но это была такая болезненная мука, и навлёк её на себя всецело он сам. — Открой глаза. Он позволил ей взять его за подбородок и приподнять так, чтобы он не мог не посмотреть на неё. — Прошу, — повторил он. — Чего же? — А большим пальцем поглаживала его скулу, и каждое прикосновение пробирало его новой вспышкой желания. — Отпусти меня, — вырвалось отрывисто. Он не заметил, когда его руки обвились вокруг её ног, но теперь он жался к ней мёртвой хваткой. Какое убожество. Само его существование — убожество. — Ты можешь уйти когда захочешь, я не звала тебя. Руки стиснули её только крепче. Казалось, будто Интегра сдерживает улыбку. Он прижался лицом к её ноге. Это было слишком. Именно об этом он только и мечтал. Он не смог удержать рук, когда они сами собой стали блуждать, совсем чуть-чуть, очерчивая контур её обнаженных ног. Ничего страшного ведь не случится? — Я исправлюсь. Я стану лучше. — Станешь ли? — отозвалась она без тени усмешки в голосе. — Да. — И, себе вопреки, поцеловал её бедро. Интегра едва слышно рассмеялась. — Иди сюда, — кивнула она на постель. Он уставился на неё. — Можешь уйти, а можешь сделать то, что я говорю. Слишком ошеломлённый, чтобы что-то ответить, вместо этого он просто растаял со своего места и снова воплотился подле неё. Поправив наконец халат, на этот раз завязав его потуже, она толкнула его на кровать, и он неуклюже повиновался, скованный в своих сомнениях. Он ждал, теряясь перед её манерой. Без всяких дальнейших предисловий она потянулась к его рубашке, словно собираясь расстегнуть её, начать его раздевать. Он вздрогнул. Мысль о её руках на его теле была одновременно опьяняющей и подобна кошмару. — Госпожа, не нужно этого делать. Она остановилась, и их глаза встретились. — Ты хочешь этого? — Не понимаю, чего «этого». Скользнув вниз от его груди, её рука обхватила сквозь ткань его уже выступающее возбуждение, и его бёдра непроизвольно дернулись. Но второй раз такого оправдания у него не будет. В её ответной улыбке читалось смутное веселье. Он ждал, когда она отстранится, пойдёт ещё дальше, отчитает его — хоть что-нибудь. Но она только смотрела. — Так чего ты хочешь? — Вы дразните меня, госпожа? Или это наказание? — Нет, я просто задала вопрос. Она начала поглаживать его. Лёгкое, мимолетное касание. Притупленное слоями одежды между ними. Но ставшее средоточием всех его ощущений, единственным, о чём он мог думать. Алукард впился зубами в губу до крови. — Хочешь, чтобы я остановилась? — Нет, — наконец выдавил он. Интегра ласково улыбнулась. — Тогда тихо. Склонившись, она поцеловала его в шею, и он резко, судорожно вздохнул, подавшись к ней бедрами, отчаянно нуждаясь хоть в каком-то действии. Её сердце бешено колотилось, он чувствовал его стремительный стук. Но, когда она отстранилась, глаза её по-прежнему оставались так пугающе далеки. Об этот взгляд можно было порезаться, и Алукард отчаянно этого желал. Он прикусил разочарованный стон, когда Интегра убрала руку. Она потянула его за воротник рубашки. — Избавься от этого. И мгновение спустя он позволил одежде раствориться. Между ними не осталось теперь ничего, кроме того тонкого лоскута ткани, называвшегося её халатом. Он одновременно хотел разорвать его в клочья и умолять её сохранить эту последнюю преграду. Интегра огладила его плечи, провела руками вниз по ключицам, грудине. Касаясь изучающе, слегка неуверенно. Но вожделение сводило его с ума. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме веса и жара её ладоней, спускавшихся всё ниже и ниже. Когда она впервые скользнула по обнаженной коже его члена, он издал почти звериный рык. Интегра лишь усмехнулась, продолжив мягкие медленные поглаживания. Он ненавидел то, что она прикасается к его холодной, мёртвой плоти. Что оскверняет себя таким образом, но всё равно подавался в её руку. Навстречу лёгким, почти невесомым касаниям. Слишком нежным. Невыносимым. — Прошу, — прохрипел он, уже не в состоянии собрать мысли воедино, чтобы выразить словами то, чего хотел. Она задумчиво склонила голову набок. — Думаю, мы можем прийти к компромиссу. Что думаешь, Алукард? Её движения, сначала болезненно, мучительно томные, ускорились. — Да. — Я буду вознаграждать тебя, если будешь хорошо себя вести. Но я жду, что с этого момента ты будешь меня слушаться. Мне не нужно от тебя больше никаких проблем. Согласен? — Согласен, — выдохнул он. Унизительная пытка, от начала до конца. Всё в этом было унизительно. Но те немногие крупицы гордости, которые у него ещё оставались, были ничем по сравнению с его одержимостью ею. — Хорошо. Он грубо дёрнул её за волосы, притянув к себе ближе, и хотя бы сейчас она его не упрекнула. Другой рукой он вцепился в простыни, с трудом пытаясь оставаться смирным. Алукард не понимал, почему всё это происходит. Но он боялся, что другого такого шанса может ему больше не представиться, и потому снова поцеловал её. Глубже, жгуче, настойчивее. Она приоткрыла губы под напором его языка. Единственным, что слышалось в тишине комнаты, были звуки соприкосновения плоти о плоть, их собственное тяжелое дыхание и едва уловимое покачивание кровати — непристойность, которую не спутать ни с чем. Он застонал ей в губы, по мере того как напряжение нарастало всё сильнее и сильнее, захлестывая с головой, сокрушая, и ему пришлось отвернуть лицо, чтобы не зацепить её губы зубами. Он вскрикнул ей в волосы, крепко прижав её к себе, потому что не знал, что она увидит, если отстранится: слишком давно он в столь полной мере не терял себя в удовольствии, а тело не выходило всецело из-под его власти. Совсем не на это прощение он надеялся. И почему-то ему казалось, что с этой встречей их отношения переломились лишь сильнее.