And Though You Turn From Me

Интегра очнулась от полусна и вздрогнула, обнаружив рядом с собой в своей постели его. Глубокие красные глаза смотрели неотрывно в ответ всего в нескольких дюймах от неё. Разом и непрошено на неё нахлынули все воспоминания о минувшей ночи. И на секунду она подумала, что, наверное, она очень, очень глупая и почему-то никто об этом до сих пор не догадался. — Доброе утро, Интегра. — Доброе. Её вдруг охватил приступ стыдливости от собственной наготы, но она тут же отбросила это чувство. Всё, что можно было увидеть, он уже видел, и трогал, и пробовал. Это было пьянящее и пугающее осознание. Что-то глубинное и инстинктивное в ней никогда не даст ей забыть, что она лежит с хищником и его зубы так близки к её шее. Ещё страннее было думать о его руках на её теле, даже видеть их. Она так давно привыкла к его перчаткам, ко многим слоям одежды. Она знала, что должна отослать его. Что весь смысл задуманного заключается в том, чтобы лучше контролировать его — а не терять контроль самой, не потеряться в этом. Чем бы это ни было. И какая-то очень ранимая и голодная часть неё отчаянно тянулась к тому, как он смотрел на неё прошлой ночью. Как бережен он был с ней, вопреки всему. Она ненавидела это, потому что знала, что тяга эта порождена её молодостью, одиночеством и изоляцией. Но понимание ничуть не меняло того, насколько ужасно хрупкой она чувствовала себя при любом проявлении нежности. Отношения, которые она пыталась построить, в какой-то малой степени утоляли этот голод. Но Алукард — каким бы эгоистичным, обидчивым или жестоким, как она продолжала себе повторять, он ни был — предоставлял преданное и непреклонное влечение, которое немного её пугало. Быть желанной было так заманчиво. Странно, когда у тебя в подвале есть чудовище, которое горит, тоскует и жаждет. И ещё страннее знать, что объектом этой одержимости является она и только она. Интегра отвернулась, собираясь выскользнуть из постели — попросту говоря, сбежать. Но он поцеловал её плечо, и она не смогла подавить дрожь. Ещё не наступило утро. Она забыла задёрнуть шторы, и за окнами открывалось багровеющее небо, пока ночь медленно отступала перед солнцем. Скоро над горизонтом разольются яркие краски зари, и ей придётся вернуться к своим обязанностям, но только не сейчас. — Интегра, — прошептал он ей в кожу. И всё, что она смогла сделать, это не повернуться и не зарыться в его объятия. Откуда в ней столько противоречий? Глупо подпускать искушение к себе так близко, так обнажаться перед ним. Но ей пришлось напомнить себе, что у неё есть стратегия. У неё есть план. Она обуздает его. В этом и смысл. Она сможет сделать это… начиная сразу, как только они выберутся из постели. Алукард рассмеялся. А затем поцеловал обнаженную кожу её шеи, приоткрыв рот, и она почувствовала острое касание зубов. Её сковал инстинктивный прилив страха и отторжения, за которым сразу же последовал разливающийся по телу жар. Должно быть, он это заметил, потому что она кожей ощутила изгиб его улыбки. Рука скользнула вдоль её тела — прикосновение, такое по-новому знакомое. Она закрыла глаза, позволив себе насладиться им. Ладонь проследовала по изгибу её талии, по острому углу бедра. За ночь, проведённую в её постели, его кожа потеплела, и можно было бы почти забыть о том, кем он является. Почти. Но, прижатая к его груди, она с уверенностью могла сказать, что внутри не звучало ровного ритма сердца. Что его грудь не вздымалась и не опускалась. И если он не говорил, если не смеялся и никакой первобытный рефлекс или привычка не заставляли его вбирать воздух, он не дышал. Интегра отодвинулась и, привстав на локтях, наконец повернулась к нему, постаравшись придать лицу невозмутимое выражение. Выглядело бы, наверное, чуть более убедительно, если бы она не стонала от его прикосновений незадолго до этого, но что есть, то есть. Алукард смотрел в ответ, медленно моргая, словно кот. Она прочистила горло, прежде чем заговорить, не доверяя своему голосу. — Нам надо установить базовые правила. Его улыбка была непроницаема. — Я слушаю. — Ни слова об этом. Никто не должен узнать. Никаких шуток, никаких глупых каламбуров или колкостей. Я буду звать тебя, когда понадобишься. Но на этом всё. — Какая скрытность, — усмехнулся он. Она не могла сказать наверняка, искренним ли было это веселье или же служило для того, чтобы скрыть за собой какую-то обиду. Впрочем, неважно. Лучше, наверное, ей не знать. Проще так, чем та сырая прямота, которая предстала ей прошлой ночью, когда он умолял простить его — и всё потому, что он скучает по ней. Слишком легко поверить ему на слово. Слишком заманчиво. — Секретность не обсуждается, — холодно ответила она, стараясь держать в памяти, что она до сих пор сердится на него. И насколько удушающим бывает его присутствие, когда он не прохлаждается в её постели с довольным видом. Она напоминала себе о том, что он всегда хочет большего и что эта одержимость сама по себе вовсе не является чем-то желанным. — Как будет угодно моей Госпоже, — сказал он, и слова эти прозвучали вполне невинно — во всяком случае, для него. Но то, как он на неё смотрел, заставило её прикусить губу и отвести взгляд. Алукард потянул её обратно в постель, и, возможно, по глупости, но она позволила ему. Кровать была слишком уютной, его глаза слишком гипнотическими, прикосновения — слишком желанными. А возможно, она просто не была ранней пташкой. — Но скажи, — продолжил он, коснувшись ладонью её щеки и скользнув ею вниз по горлу, к ключице. — Когда в следующий раз ты одаришь меня крупицами своего внимания? Добравшись до её груди, он стал дразнить чувствительную плоть, пощипывая заострившийся сосок. Она сделала неровный вдох — желание расцветало вслед за его прикосновениями. — Если будешь хорошо себя вести? Что ж… когда мне это будет угодно. — Едва ли её попытка сохранить голос твёрдым увенчалась успехом. Она изо всех сил старалась обрести самообладание, но оно стремительно таяло. Вне всякого сомнения, он чувствовал, как учащается её пульс. Как быстро он заставляет её дрожать. — Самонадеянно ли полагать, что угодно тебе это будет часто и с творческим подходом? Его свободная рука скользнула между её бёдер, находя клитор. Она хмыкнула, выгнувшись навстречу нарастающему напряжению. Быстрый, уверенный ритм был сладок и уже почти захлестывал с головой. — Да, думаю, это будет самонадеянно. Он поцеловал её, крепко, царапая губы зубами, и Интегра подняла руку, зарываясь пальцами в его волосы. Она знала, что, если будет слишком потакать ему, он станет только хуже, когда ей захочется дистанции. Если ему вбредёт в голову, что у него есть хоть какие-то рычаги воздействия, в будущем он станет только ещё невыносимее. Но сосредоточиться на этом в данный момент было невозможно. Он ввёл в неё два пальца, и она не стала подавлять стон, почувствовав, как он улыбнулся ей в губы. — Тогда молчу. Подаваясь бёдрами навстречу его толчкам, она уже улавливала грани разрядки. Много времени это не займёт, если он продолжит в том же духе. — Но, ах… это, должно быть, ещё более самонадеянно с моей стороны, — прошептал он между поцелуями. — Прошу прощения, я подожду, пока меня не позовут. — Не вздумай… — Но кровать уже была пуста. Этот ублюдок исчез. Интегра в неверии уставилась в потолок, пока внутри продолжало пульсировать ноющее желание. Она проигнорировала его, стиснув зубы и откинув простыни. Точно так же, как проигнорировала это внезапное, нелепое покалывание в глазах. Пришло время холодного душа. В тот день она с головой зарылась в работу. Избегая принятых решений. И того, что они могут означать. Нет никакой необходимости думать об этом. Как не нужно думать и об этой чёртовой сводящей боли. Но она так отвлекала. Надо было закончить всё самой, но Интегра была тогда слишком рассержена и хотела выбросить все подобные мысли из головы. Её тело, видимо, считало иначе. Раздражение только усугублялось от того, как часто она думала о нём. Очевидно, именно этого он и добивался. В этом и был весь смысл. И немалая доля унижения, учитывая то, как опрометчиво она в тот момент оставила их игры за власть. Вопреки всем опасениям и здравому смыслу, а он просто исчез, потому что последнее слово всегда должно оставаться за ним. Несомненно, он ждал, что она позовёт его этой ночью. И Интегра хотела — как для того, чтобы высказать ему всё, что о нём думает, так и чтобы приказать закончить то, что он чертовски хорошо начал, но её гордость этого не переживёт. Что ещё хуже, она сомневалась, что вообще сможет накричать на него, ни разу не задохнувшись словами. И она ни за что не собиралась давать своему гнусному слуге-вампиру знать, что он успешно ранил её чувства. Сама мысль об этом была уже достаточно нелепой. Так что она отправилась спать сразу с наступлением темноты, прежде чем успела бы почувствовать его пробуждение. И не стала искать встречи с ним ни на следующий вечер, ни после. Пусть знает, что случается, когда пытаешься играть с ней. И, похоже, его гордость тоже была уязвлена, потому что и сам он не пришёл к ней. Конечно, у него не будет выбора, если она потребует его присутствия. Но она уже решила этого не делать. По мере того как тянулись дни, Интегра чувствовала на себе его взгляд. Следующий за ней из теней, сквозь зеркала. Она не обращала на него внимания. Каким-то образом это превратилось в игру в ожидание друг друга. И Интегра не собиралась сдаваться первой.

***

Неделей позже к ней случилось заглянуть сэру Робу Уолшу. Он настаивал, что визит его исключительно светский, но Интегра не была дурой. Хотя она и не отчитывалась ни перед ним — ни перед Круглым столом, если уж на то пошло, — все они держали ответ перед короной. И Интегра знала, когда о ней собирают сведения. С той провальной операции она больше не отправляла Алукарда на задания. Конечно же, они знали. И, конечно же, у них имелись вопросы по поводу того, в каком именно состоянии находится её вампир. К счастью, за время его визита никаких катастроф не случилось. Держался Уолш резко и по-деловому, хотя теплее его манеры и не бывали. С ним это, пожалуй, даже можно было считать проявлением дружелюбия. Хороший знак. Быть может, этот последний промах всё-таки преодолён. И всё же, когда он наконец счёл нужным уйти, она вздохнула с облегчением. Опять же, она не была дурой. И в ближайшем будущем «Хеллсинг» не может позволить себе ни малейшей ошибки. Довольно странно, что он не пожелал увидеть её вампира, даже под предлогом вежливости. Не было бы чем-то очень из ряда вон спросить его или хотя бы спросить о нём. Уолш ни разу даже не упомянул Алукарда. Это тревожило её больше всего. Интегра стояла в своей комнате, наблюдая из окон второго этажа, как машина исчезает из виду. Она не обернулась, когда на плечо ей легла призрачная рука. — Мальчишка предупреждал тебя об этом? — Его здесь не было, не в полной мере. Но слова эти будто прошептали ей на ухо. Её пробрала дрожь. — А почему должен? — Разве он не один из них? Подобные вещи должны быть ему известны. Она пожала плечами. — Он им не надсмотрщик. — Тогда он их марионетка. Интегра фыркнула. Невидимая тяжесть, соскользнув с плеча, стала гладить её по волосам, пропуская их сквозь пальцы, нарочито снисходительно. Они не виделись с того самого утра, конечно, он ёрничает по этому поводу. Вот вам и несамонадеянность. — Помнишь, как в детстве ты спросила меня, кому ты можешь доверять? — промурлыкал он ей на ухо. Она похолодела. — Ты сказал, что никому. — Что ж, я скажу это ещё раз. — Мне больше не нужны твои советы, Алукард. — А мне кажется, нужны. — Рука очертила линию её челюсти, и Интегра почувствовала лёгкое касание пальцев на губах. — Но только когда ты будешь готова их попросить. — И тяжесть его рук исчезла. Она осталась одна — или так, по крайней мере, казалось. Скорее всего, он всё ещё слушал. Она судорожно вздохнула. — Постой. — Да, Госпожа? — У тебя есть реальные основания полагать, что Фред — марионетка? Или это просто разглагольствования? Долгое молчание настораживало уже само по себе. — Только честно, будь добр. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я и себе больше не очень-то доверяю. Но мне не нравится, как он себя ведёт. — И затем он снова оставил её одну. А она не попросила его остаться. Интегра повторяла себе, что это просто усталость и стресс, а не влияние Алукарда. Но в скором времени у неё была намечена встреча с Фредом. Вместо этого она взяла телефон и отменила все их планы.