А я не знаю отношений, кроме рыночных

***

На дворе конец сентября. В тесной, убогой квартирке, снятой Шуджи на деньги с не совсем легальных подработок, золотит обшарпанные обои уличный фонарь. Из распахнутого настежь окна тянет осенним сквозняком, и от холода этого по оголённым предплечьям бегут приятные мурашки. Струйка сигаретного дыма потихоньку тянется к желтушному потолку, где вонь дешёвого табака мешается с серым токийским смогом. В том же направлении палят, зорко высчитывая неровности и трещинки, два куда более насыщенных по цвету глаза, напоминающие предупредительные сигналы светофора. Ханма расслабленно вытягивает руку с недобитым бычком вверх, рисуя в воздухе одному ему известные узоры. Марево кутает татуировку, щекочет тыльную сторону ладони с красноречивым «Преступление», и Шуджи удовлетворённо ухмыляется, вспоминая последнюю драку, после которой костяшки обрели парочку новых шрамов. Н-да, знатно тогда Мёбиус с Тосвой ёбла друг другу начистили. Парень сползает со спинки дивана на засаленный подлокотник, затягивается в последний раз, наблюдая за тем, как плавно покачивается прозрачная занавеска. Снова строит в воображении причудливые фигуры каких-то вымышленных существ, опираясь на основу в виде кривых теней, скачущих по тюли. Ассоциации, как всегда, до чёртиков шизанутые. Окурок, зажатый между зубами, мерцает на прощание и затухает, сбрасывая тёплый пепел на тонкую домашнюю футболку. Шуджи ощущает резкое потепление в районе груди и лишь обречённо вздыхает, не желая исправлять неприятное недоразумение. Скучно. Пиздец. Как. Скучно. Со слов Кисаки — следующая стычка планируется ещё не скоро. Месяц примерно, точных дат не знает, естественно. Зато на все сто уверен, что всё получится. Осталось, говорит, только последние винтики подкрутить, чтобы механизм сбой не дал. У него там, на самом деле, целая система выстроилась — кого привлечь, каким образом, в какой момент. Ходит, обдумывает, наблюдает, корректирует. Идеалист, одним словом, ну и тугодум немного, потому что тянет и тянет с самым интересным. Вот же чёрт. Важно ему соблюсти всё строго по плану, по пунктикам пройтись с минимальными погрешностями. Забавно получается, конечно. У Кисаки пунктик на идеализме, а у Ханмы — погрешность на Кисаки. Да, он умный парень. Слишком умный, чтобы находиться в низах. Слишком целеустремлённый — планку себе выше Токийской башни поставил, и лезет к ней, по головам скачет, вертится, как белка в колесе. Любой полководец позавидовал бы его стратегиям и упорству. Самолично придумал, несмотря на юный возраст — а Тетта пиздюк тот ещё; как заинтересовать Майки, как влиться в его гоп-команду, как возвыситься в глазах её участников, которые для него — заочно пешки. Забавный. Офигеть, какой же он забавный. Ладно, офигеть Шуджи успел ещё при первой встрече. Расскажи пацанам, как припёрся к нему очкастый ботаник, руки в бока упёр, и начал свои деловые речи задвигать про взаимовыгодное сотрудничество — на смех бы подняли. Итак, источник вселенского зла — метр с кепкой ростом. Хилый совсем, ручонки тоненькие, шея длинная, худая. Того и гляди — ветром сдует. Шуджи и решился приглядеть, куда этот желторотик лезет, чтобы не занесло чёрте куда. По слухам, раньше Тетта даже близко не походил на гопника, но, едва получив согласие на сотрудничество с Мёбиусом, видоизменился, мимикрировал в крутого парня — покрасился, подстригся, ирокез себе забацал и приоделся. В довершение даже ухо проколол. Просто охуеть, реально. Не, серьёзно, он прикольный. Милый, словно взъерошенный котёнок, который шипит и кусается, коготки выпускает, не давая прикоснуться. Породистый, сразу ясно — нос-то как гордо задирает, ежели спросят, кто он такой по жизни. Глянет на всех свысока, несмотря на то, что у него лапки короткие, заулыбается хищно, и как начнёт пищать. Пардон, вещать. Слова слегка перепутал. Чё он там задвигает обычно? «Меня зовут Кисаки Тетта…», да? Тонкие губы растягиваются в воодушевлённой улыбке — Шуджи определённо нравится этот зазнайка. Нравится, жесть как. Изжёванный в приступе задумчивости фильтр несложным движением пальцев отправляется на лоно природы, точнее — в палисадник соседки снизу, и Ханма хихикает, предвкушая скандал, который непременно разразится с утра, когда бабка пойдёт в своей траве копаться. Вот это будет бойня так бойня. Куда всем этим шайкам до пережившей вторую мировую пенсионерки? Ночную тишину разрывает неожиданный стук в дверь.

***

— Ну надо же, какие люди! — притворно удивляется парень, когда к нему вваливается гость, на весь коридор разящий дешёвой спиртягой и херовыми сигаретами. — Мне нельзя дома в таком виде показываться, — немигающие глазища с такими же предупредительно-желтыми радужками смотрят на Шуджи по-нетрезвому тоскливо, виновато. — Можно у тебя посидеть? Казутора сегодня странный — мелированная чёлка чересчур взлохмачена, лицо осунувшееся, и без того огромные склеры какие-то подозрительно здоровенные и красные. Нет, странный он всегда, если не больной, и это Ханма уяснил ещё по характеристикам Тетты, которые маленький гений собирал на всех «шестёрок», но тут что-то совсем не то. Впрочем, кого ебёт чужое горе? Уж точно не Шуджи. — Да сиди, хули мне, — пожимает плечами он, захлопывая за Ханемией дверь. Терпеливо дождавшись, пока тот разуется, приглашает жестом внутрь. — Ты не наблюй мне на пол только, для таких утех у меня туалет есть. — Помню, — почти неслышно произносит Тора, пока ползёт к дивану, не снимая куртки. — Спасибо. Походка у него зашуганная, будто бы и впрямь боится, и видок так себе — белый бомбер с эмблемой Вальхаллы даже в слабом уличном освещении отсвечивает серыми пятнами. По ходу, его обладатель в пыли изрядно повалялся, прежде чем до квартиры Ханмы доковылять. Последний — не сторонник чистоплюйства и частых уборок на своей холостятской территории, но на его спальном месте хаос устраивать не позволит: — Тряпки свои сними, — безразлично кивает он на куртку — это даже скорее для галочки, чтобы никто не наглел. Бардак в доме — его прерогатива, а не чужаков, которых он от силы неделю знает. — А, да, точно, — потерянно соглашается Ханемия и кидает куртку на линолеум. — Знаешь, мне так обидно… У Ханмы аллергия на людей. То есть, он не ненавидит их, нет, но близко подпускать не любит. Смысла не видит. Одно дело — совместные тусовки и пьянки, к этой же категории — драки и стрелки, а вот задушевные разговоры — хуета бесполезная и неинтересная. — …Сука, меня бесит Баджи. Он с Майки тусуется, ещё и какого-то типа притащил челкастого. Такого, белобрысого, с серьгой в ухе. Ты видел? — только его бухой гость так не считает, видимо. — Ага, видел, — несговорчиво бросает Шуджи Казуторе и плюхается на насиженное место, морщась от резкого вскрика сбоку — мелкий пьяница одновременно с ним забрался на диван и неудачно попал спиной на ту торчащую пружину, на которую сам Шуджи напоролся однажды и запомнил на всю жизнь. Шипящий от боли Тора чуть не валится к своему же бомберу — Ханма с долей трагизма в голосе выплёвывает короткое «Долбоёб» и за шкирку затаскивает парнишку обратно, усаживая к себе поближе, чтобы больше эксцессов не происходило. — Так что ты нажрался? — почему-то комичная сцена вызывает лишние вопросы вместо смеха или издёвок. Ему всё равно, но Тетта неоднократно говорил, что этот пацан с татуировкой тигра на шее нихуя не стабильный. С нервами непорядок из-за тюряжки, на это наложились семейные проблемы — Шуджи не вникал, усвоив лишь базовую информацию. Её основная подоплёка крылась в том, что у Ханемии ум за разум зашёл. И если тот взбесится — есть все шансы налететь на аффективное что-то там. Он же человека убил лет в тринадцать, вроде. Или даже раньше. — Мне грустно и обидно, — вопреки наставлениям Кисаки, сейчас он смотрится вполне безобидно, пусть и говорит лихорадочно, нервно, и замолкает так же стремительно, словно дозволения ждёт. Сидит понуро, коленки острые к груди руками жмёт, косится так взволнованно — выпалить намеревается всё, что у него в мыслях кроется. — Отчего? — ради поддержания беседы уточняет Ханма, и тянется к пачке сигарет — предчувствует долгий монолог. Раздаётся механический щелчок — перед лицом парня пускается в пляс язычок пламени, прилипает к сигарете, поджигает табак и исчезает за схлопнувшейся крышкой, а Ханемия, услышав одобрение, начинает свой рассказ. Совершенно неинтересный для размеренно дымящего Шуджи.

***

Время, наверное, уже переваливает за полночь — часть фонарей снаружи потухает. Становится ещё темнее, но лампочку под потолком Ханма зажечь не сможет — перегорела на днях. Он уже забыл, в какой момент Казутора позволил себе сократить расстояние между ними и прижался к его плечу, мелко подрагивая от сквозняка. На улице и впрямь подмораживает, только Шуджи относительно сносно — не зима же, и мурашки всё те же по коже. Приятные. И сбоку тепло от чужого тела. Не так уж дурно на контрасте — Ханма не единожды сидел так с другими людьми. Когда на улице, когда на заброшке, когда по хатам или в обезьяннике под присмотром полиции. Досадно, что сиги кончились, пока Ханемия болтал что-то жалобным голосочком и изредка прерывался на горестные всхлипы — так и не понял, что его никто не слушал. Сейчас Казутора и вовсе замолчал, словно уснул, выплеснув все переживания на другого человека. А курить охота. И пива ещё — от мелкого соблазнительно тянет перегаром. Хреново, что ближайшие магазины все закрыты, а до круглосуточного далеко топать. Ещё и впадлу. Очень впадлу. Да и в местных продают всё, а вот в других документы по-любому спросят. Отстой. Шуджи думает — может, у Казуторы хотя бы курево есть? Он поворачивается к парню лицом и вздрагивает от неожиданности — на него неотрывно глядят два сверкающих кошачьих глаза. Даже не кошачьих, нет. Установка в голове появляется другая, соответствующая имени. — Ханма, — тихонько зовёт Ханемия прежде, чем старший успевает спросить про сигареты. Странно вытягивает шею, будто пытается дотянуться, но сталкивается с непреодолимым препятствием. Он смотрит ещё пару секунд почти завороженно, отшатывается назад, звеня серьгой, приоткрывает рот и суетливо облизывает губы: — У тебя когда-нибудь был секс? — Был, — брови Ханмы недоверчиво подлетают ввысь, требуя объяснений такому вопросу, хотя сам он держится стойко и спокойно, потому что его интимные темы ничуть не смущают. — Это приятно? — всё мнётся Тора, ходит вокруг да около, судорожно жамкая свои штанины — старший отчётливо слышит, как тот напряжённо выдыхает, шелестя тканями. — Оче… Ханемия резко подаётся вперёд, и влажные губы неумело, но напористо врезаются в рот, не дав закончить слово. Старший удивлённо глядит на несуразно зажмурившегося Казутору, который, не встретив никакого сопротивления, резво проталкивается языком глубже. Его тонкие пальцы перескакивают со своих брюк на чужие, давят сильно и неловко, будто Тора думает, что таким методом сможет удержать парня от возможного побега. Или скрыть свой страх за мнимой решимостью. Но руки-то у него трясутся, и губы прихватывает он осторожно, взволнованно, почти не дыша. Шуджи решает немного выждать — пусть делает, что задумал. Смешной такой, боже. И палится очень со своими переживаниями. Так девчонок цеплять не сможет даже, если захочет — разбегутся все. В уши проникает тихий, гортанный стон, тонкие пальцы хватаются уже за футболку — Торе по ходу до той самой лампочки под потолком, что ему не отвечают. Что там в башке его творится — похрен. Но бля. Он хуёво целуется. Весь рот обслюнявил, мелочь. Надо со знанием дела подходить к таким вопросам, ведь телесная близость — штука прикольная, если всё правильно сделать. И Ханма готов показать, как правильно. Хотя с парнем он сам, если быть честным, впервые целуется, о дальнейшем — речи не было даже. С девчонками как-то привычнее было, проще. Он представлял несколько раз, как бы Кисаки реагировал на его приставания, но в голову лезло лишь дерьмовое «Ты чё, совсем осёл?». А так хоть испробует сам, как оно на деле. Есть ли разница? Прежнее ощущение вселенского уныния снимает как рукой, и Шуджи порывисто отвечает на действия Казуторы, цепко хватаясь за тонкие запястья. Он прижимает Ханемию вплотную, властно покусывая мягкие губы. Слегка улыбается от нежданной мысли — хочется вкусить получше, что за сигареты дымил мелкий. Они определенно горькие, вкупе с дешёвой алкашкой отдают виноградом и спиртом. Достаточно трудно распознать вот так. Ханма вплетает руку в волосы Торы, поглаживает нежно — девчонкам же так нравится. Несильно надавливает на затылок, чтобы для него рот пошире открыли. Влажные причмокивания наполняют комнатушку, и тело Ханемии от этих звуков начинает ещё сильнее потряхивать. Да, малыш, возбуждение — вещица та ещё. Соблазнительная до чёртиков, к ней легко пристраститься, единожды сделав всё красиво. Шуджи ощущает судорожное сопение на щеке, по-юношески несдержанное, горячее. Сентябрьские сквозняки меркнут перед тем, как жарко дышит этот пацан. Сердце колотится в разы быстрее, чем раньше, гонит всю кровь по туловищу вниз. Естественно, у Ханмы легко встаёт член. У него либидо охуенное, а трахаться — полезно для здоровья, если делать это с резинкой. Соль в том, что Ханемия бухой, и его тяга к ласкам может быть основана на детском интересе, вызванном… Долгим одиночеством, к примеру. Он пиздел про это, вроде как. А что прикажете делать с вот этой штукой между ног, когда она внимания просит? Силой брать? Да чёрта с два, Шуджи не конченый. Секс — наслаждение, а не тупо «взять и отыметь». Так неинтересно. Интересно наблюдать за реакцией чужого тела на каждое прикосновение, интересно добиваться громких стонов. Как бы стонал Казутора, если?.. — Ты никогда не целовался? — отстраняется Ханма, почувствовав, что ему пора немного успокоиться. Заглядывает в искрящиеся беспокойством и страстью глаза парня, и тот стыдливо прячет руки за спину — только что лапал через футболку чужое тело, мужское к тому же, а теперь вот это самое тело его расспрашивает. — Не трясись, уже же всё сделали. — Эм… Ну, нет, — осмелев от последних слов, Тора виновато мотает головой, вытирая рот тыльной стороной предплечья. — Понравилось? — ухмыляется Шуджи. — Да, — стыдливо шепчут ему, опуская потяжелевшую голову вниз так, чтобы чёлка всё лицо скрывала. — А ещё хочешь? Ханемия молчит подозрительно долго, думая над ответом, и резко поднимает взгляд на Ханму, проговаривая неспокойное «Хочу». — Конкретнее? Что хочешь? — Всё. Последнее «Всё» звучит так недвусмысленно и уверенно, что Шуджи, пока никто из них обоих не передумал, вовлекает Казутору в следующий поцелуй, и толкает его спиной на диван, подминая под себя. Вокруг всё звенит — серьга эта чёртова с бубенчиком или же стёкла от ветра — похуй. Большие ладони Ханмы ложатся на плотную толстовку, щупают сквозь неё грудь и рёбра. Непривычно гладко всё, непривычно изящно. Нравится. Шуджи целует медленно, меняя темп обоих на нерасторопный, наверняка томительный для Казуторы. И тот охотно подчиняется, подставляется, мягко постанывает в облюбованный за несколько минут рот. Получив первую порцию приятных для слуха звуков, Ханма запускает руки уже под ткань, щекотливо проходится по рёбрам, и тельце под ним мгновенно отзывается, изгибаясь навстречу. Какой же бесстыдный этот ваш Казутора Ханемия. Дайте два, пожалуйста. Пальцы тянут настоебавшую толстовку вверх, губы ненадолго размыкаются: — Приподнимись, Тора, — Ханма задабривает парня только что придуманным ласковым прозвищем. — А дальше? — торопливо бормочет Ханемия, вытягивая руки над головой, и неловко пригибает её. Первый элемент одежды слетает на пол. — Всё, что угодно, — хихикает Шуджи ему в губы. — Тогда потрогаешь меня? — тот стыдливо прикусывает нижнюю и отворачивается — однозначно из порнухи этих словечек набрался или из сериалов. Ханма хрипло смеётся и припадает ртом к тонкой горячей шее, касается татуировки, ощущая, какая та шероховатая, в отличие от участков, не затронутых чернилами. Он чертит языком дорожку ниже, к ключицам, немного прикусывает, оттягивая кожу — Казутора сдерживается и сдавленно пищит, шумно выдыхая через ноздри. Шуджи поднимает вопрошающий взгляд, прежде чем прислониться к затвердевшим от холода соскам. По приоткрытым в немом стоне губам и мутным глазам, опьянённым гораздо сильнее, чем ранее, понимает — там, наверху, не просто хорошо, а охуительно. Он втягивает сладкую, вызванную волнением и возбуждением испарину с груди — от Торы пахнет простецким мылом и лёгким ароматом дешёвого парфюма; обхватывает один бугорок губами, второй катает между пальцами — типа, такой приём всегда работал на прежних его партнёрах. Партнёршах, точнее. Реакция кого-то невинного на прелюдию — всегда пиздато. Ханемия всё же подаёт голос, шипит от удовольствия, цепляется горячими ладошками за футболку, нагло дёргает её: — Сними. — Фу, извраще-е-енец, — одобрительно тянет Ханма, послушно сбрасывая с себя перепачканную в пепле от сигарет тряпку. — Тебе же любопытно, да? — он подмечает, как резко меняется взгляд парня с пристыженного на завороженный. — У тебя монополия на приставания, мелкий. Дерзай. Подушечки пальцев неуверенно касаются груди, спускаются ниже, к прессу, и совершенно неожиданно для Шуджи цепляют пояс домашних брюк: — Это тоже снимай. Неужто у этого вашего Казуторы иногда бывает и такой приказной тон? Грубоватый и хриплый от возбуждения. Даже если он псих с аффе- каким-то расстройством, то это ему идёт. — Кхм, ладно, я перебарщиваю, — заметив неизвестную ему эмоцию на лице замершего над ним старшего, парень прочищает горло и спешно убирает руки. — Бля, ну так-то ничуть, — задумчиво хватается за голову Ханма. — Подумай ещё разок или сделай сам. Вместо холодка на своей коже он чувствует ничуть не безвинное шевеление внизу. Ловко приподняв бёдра, Тора порывисто избавляется от своих штанов — спускает их на ляжки, отправляя следом бельё, и застывает испуганно, прикрывая наверняка краснющую мордашку ладонями: — Ханма, ты же можешь сделать с этим что-нибудь? С чем именно — становится видно мгновенно, стоит лишь опустить глаза ниже гладко выбритого лобка. У Шуджи встаёт два вопроса. Первый — неужто эта мелочь так трепетно относится к своему внешнему виду? А второй безмолвно рвётся сквозь ткань белья и очень болезненно потирается. Сильнее, чем прежде. И вроде в этом нет ничего стрёмного. Ну, для Ханмы по-крайней мере. Нормально же, если у тебя всё в порядке с потенцией. — …Ну, естественно, — он игриво щекочет своим дыханием зацелованные губы Казуторы. — Скажи, с чего начать. И похуй, что под ним лежит пацан. Похуй, что он младше, что он сам начал, что он девственник и даже не целовался по ходу ни разу. Критически поебать. — Я хочу… — нервно мечется Ханемия, поглядывая то на старшего, то на потолок, и выплёвывает быстрое, внезапно наивное: — Поддержки? Вот это нонсенс. Шуджи не нужны серьёзные отношения, он не знает и знать не хочет об ответственности, поэтому его мало что беспокоит сейчас. Хотя факт своей заинтересованности в сексе с парнем признаёт без тени смущения. И единственное, с чем он может помочь — разочек прикольнуться вместе. — В постели — пожалуйста, — ласково скалится Ханма, проводя ладонью по соблазнительно нежной коже от шеи до самого лобка. Он не хочет думать о том, как его манит плавное тело Казуторы, которого он знает от силы неделю. Он не умеет размышлять куда-то в сторону большего, чем плотское желание — с Кисаки всё по аналогии, и тот заводит своей неприступностью. Шуджи непременно получит всё, что хочет. А пока… — Тогда давай переспим, — почти отчаянно просит Тора, обнимая его за плечи. — Хотя бы раз.

***

Самое пугающее для Ханмы в этой ситуации — бешеный кайф, от которого срывает крышу уже тогда, когда он вводит в Ханемию второй палец. Вместо нормальной смазки у Шуджи под рукой оказался лишь какой-то крем на вазелине или что-то около того. Он, конечно, не предназначен для секса, зато не пересыхает так быстро и неебически пошло хлюпает. Шуджи раскрывает невинное тело аккуратно, постепенно продвигается глубже, ведь для него весь процесс от прелюдии и до оргазма подобен уровням на игровых автоматах. Появляется что-то новенькое — нужно обязательно опробовать. Обкатать, пройти разочек, и перейти к следующему, потому что прежнее уже наскучило. Пожалуй, сегодняшняя ночь станет как раз тем этапом, после которого придётся искать что-то прикольнее и изощрённее, нежели прежде. И он даже в курсе, что. Кого, точнее. Ханемия стоит на коленях, упирается предплечьями в мягкий подлокотник, и тихо скулит, всхлипывая от каждого толчка внутри него. Шуджи успокаивающе целует спину — оказывается, соблазнительна не только гладкая кожа на животе и вокруг сосков. — …рошо, — шепчет себе в руку Казутора, не поднимая головы. — Что, прости? — Ханма широко лыбится, добавляя третий палец. Проводит ладонью по внутренней стороне бедра, похотливо сминая безусловно прекрасные ляжки, и снова целует, одновременно надавливая туда, где должна находиться самая чувствительная точка. — Продолжа-а-ай, — произносит гораздо чётче Тора и срывается на долгий стон. Нетипично эротичный для девственника звук прерывается лишь тогда, когда парня пробирает сильнейший трепет — Шуджи чувствует, как вокруг сжимаются шелковистые стенки, обволакивая его фаланги. Ноги Ханемии инстинктивно разъезжаются шире — приходится удерживать одну, иначе соскользнёт с дивана и момент будет испорчен. А Ханме надо красиво, пусть он и грубый гопник, которому на всех похуй. Ну, типа эстетичнее так, запоминается лучше, в подробностях. Хотя сейчас он готов ёбнуться головой и резко, грубо войти, вытрахать до потери сознания. Слишком интересно ему узнать, каково это. — Я думаю, пора, тигрёнок, — поддавшись желанию, он резко извлекает пальцы и пристраивается сзади. Трогает округлые ягодицы, сплошь усыпанные мурашками, раздвигает их шире. — Сначала может быть немного больновато. В сером ночном мраке действительно тяжело увидеть что-либо во всех подробностях, и Шуджи вынужден опираться по большей части на тактильные ощущения. Очертания тела видит прекрасно, но немного обидно, что не представляется возможным разглядеть каждый плавный переход, каждую мышцу, те ямочки на пояснице — да, он умудрился их нащупать. Серёжка Казуторы снова звенит — он оборачивается, прося неуверенно войти побыстрее. И это чертовски горячо. Внутри у Шуджи бушует буря, с ней невозможно спорить, её невозможно остановить. Он рывком оголяет свои бёдра и член, хватается за него у основания, надавливает на Ханемию, придерживая за ту же ногу, что намеревается соскользнуть. Ему немного неудобно из-за разницы в росте, приходится подстраиваться и изгибаться, а желание трахнуть всё сильнее отравляет мозг и кидается выбросами гормонов. Самое хуёвое — резинки нет. Ну, презерватива. Кончились не так давно, а из-за беготни с Теттой на перепихон времени не оставалось, вот Ханма и подзабил. Кто ж знал… Хотя, может, оно и к лучшему. Для яркости ощущений иногда стоит обходиться ничем. Даже самые тонкие мешают ощущать всё в полной мере. А внутри у Торы душно и узко, хотя входит Ханма только на головку — совсем слегка проникает, давая привыкнуть, но чувствует уже, насколько это пиздато. Реально, без презерватива круче. И что тут опасаться, если Ханемия вообще до этого ни-ни? Не, с девчонками тоже можно так переспать, например, но тут экзотика. Парень. Опасный, судя по тому, что знает Шуджи. Дикий какой-то, зашуганный, но сильный — по тому, что видел лично. И при этом жалуется на жизнь, выпрашивая любви. Бля, настоящий набор противоречий. Охуенный набор противоречий. Казутора под ним поначалу негромко сопит и шумно, рвано выдыхает сквозь зубы — Ханма слышит даже, как его коготочки впиваются в обивку, пытаясь переключиться на что-то ещё. Больно, наверное, но бля, как тут помочь? Смягчить обстановку помогают, что неудивительно, нежные, утешающие поглаживания по спине, шее, волосам, переминающиеся с медленными, тягуче приятными для самого Шуджи толчками. Снизу буквально таят от прикосновений — Тора тактильный, крайне тактильный. Он реально ластится к рукам и изгибается, словно тигрёнок, и мерещится Ханме, будто тот тихо мурчит. Чёрт, нет, это слишком даже для Шуджи, у которого сексов этих ваших выше крыши было. Приходится ускориться, вогнать до основания мгновенно. Остановиться тупо не получится, извините. Хотя тормозить и не требуется, судя по тем восхитительным звукам, что производят голосовые связки Казуторы. Блять, это невыносимо, нет, правда. То ли в отсутствии защиты дело, то ли в том, что Ханма уже долго ни с кем не трахался, то ли в том, что такое для него жуть как необычно. Он не знает, и рассуждать западло. В руке сам собой возникает мобильный телефон, лежавший доселе в кармане брюк. Не последняя модель, конечно, зато с относительно неплохой камерой. Шуджи в каком-то извращенском порыве — раньше такого не делал, — включает видеосъёмку, хоть изображение нечёткое и кривое из-за темноты. Он жалеет о том, что не купил чёртову лампочку, но всё равно снимает — вроде бы, видно их тела. Если всмотреться, то точно видно. Или это воображение всё? Глюки? Блять. Какая разница? Звук-то есть, и Ханма вдалбвливается всё глубже и резче — лишь бы голос этот записать эротичный. Те стоны, что впитывал ртом и барабанными перепонками от других, меркнут перед протяжными «Шуджи-и-и», который переводит в запись микрофон. Ханма чувствует, что кончит скоро, и за это вот действительно стыдновато — всегда держался молодцом, а тут… Ладонь, до этого крепко державшая бедро, тянется к тонкой шее, закрывает место, где находится татуировка. Шуджи в курсе, что помогает закончить акт быстро — резко давит на гортань, перекрывая доступ кислороду в лёгкие. Сейчас он ощущает каждой клеточкой кожи, какой бешеный пульс у Ханемии. Он ощущает себя ненормальным в последние моменты перед оргазмом, потому что заражается от Торы таким ритмом. Тот резко сжимается, заходясь в экстазе одновременно с Шуджи, пульсирует вокруг и громко кашляет, обессиленно падая на подлокотник лицом, чтобы восстановить дыхание. Ханма впервые проводит пальцами по его члену, тактильно ощущая вязкую сперму и охуевает в тысячный раз за ночь. Запись на экране прерывается.

***

Утро застаёт Шуджи врасплох. Бьёт холодным ветерком в лицо, слепит лучами солнца сквозь окно и разноцветные кроны деревьев. Парень шарит рукой рядом с собой и, не обнаружив никого и ничего кроме пледа, подрывается с дивана, чтобы осмотреться. В квартире пусто. Ничего необычного нет, даже положение предметов на столике не изменилось. В нос бьёт запах только своих сигарет, которым насквозь пропитаны пожелтевшие обои. А снизу, кажется, надсадно орёт соседка про свой палисадник и проклинает «того тунеядца с второго этажа». Жалуется подруге, поди, карга старая. Ханме думается, что произошедшее ночью было каким-то странным сном. Миражом от недосыпа или недотраха. Но слишком реальны воспоминания, хоть и сокрыты тьмой ночных улиц и серого токийского смога. Он реально не помнит, что было после секса. Теперь сомневается, был ли тот вовсе, потому что глядит себя сверху вниз — на нём домашняя футболка и брюки, которые, вроде бы, снимал. Рука сама тянется к мобильному, потому что там должно было остаться весьма весомое доказательство. Единственное. Снятый с блокировки экран мерцает одним новым уведомлением с СМС от неизвестного номера — Ханма озадаченно чешет макушку, бегая по содержанию короткой строчки. Дочитав, с трудом сохраняет самообладание, чтобы сотовый в тот же палисадник не выбросить. Или соседке на голову. Стыдно ему. Немного, но стыдно. Пальцы на автомате переключают клавиши, открывают галерею с видеозаписями и нажимают «ввод», чтобы найти самый последний файл. А там те самые стоны. И серые пятна двух тел. Шуджи смотрит зачарованно, не смея оторваться от крохотного дисплея. Динамик включает на полную, слушая звон серёжки, своё имя, крики и частые шлепки кожи о кожу. У него опять томительно тянет под домашними брюками, и Ханма еле сдерживается, когда запись доходит до сдавленных хрипов. Вытягивает вперёд ту руку, что смыкалась на тонкой шее, недоумённо кривится, читая недвусмысленное «Наказание» на тыльной стороне ладони. Мобильник летит на диван, а Шуджи вылетает на улицу за сигаретами, не надевая куртки. Ему очень нужно покурить.