А я не знаю отношений, кроме рыночных

***

Место и время встречи изменить нельзя, несмотря на возможные риски — Кисаки всегда уверен в своих решениях, вне зависимости от того, что происходит в его жизни. А происходит сейчас, мягко говоря, нехорошее. Вокруг чертовски темно — хоть глаз выколи, поэтому по сбитым ступенькам приходится подниматься практически наощупь, опираясь ладонью о колючие лохмотья краски на отсыревших стенах. Сквозь бетон слышатся весёлые голоса, агрессивные вскрики, грохочет музыка из колонок — Ханма собрал действительно самое отбитое хулиганьё. Тетта чувствует себя каким-то недо-шпионом — заходить в здание пришлось через чёрный ход, чтобы не привлекать внимание посторонних. Сравнивать себя с спецагентами из боевиков глупо, слишком по-детски, а наивный ребёнок в голове уже давно умер, если существовал вовсе. Ведь детям несвойственно рассуждать о тех вещах, о которых изо дня в день толковал Тетта сам с собой с того момента, когда понял, к чему ему нужно стремиться. Опираясь на сухие факты — ради осуществления своих планов Кисаки взаправду занимался слежкой долгое время. Преследовал самого главного врага, изучал до тех пор, пока не смог подобраться к его образу жизни поближе и окунуться туда же, куда так мечтал попасть Ханагаки. Делал это Тетта не ради контракта, как бывает в фильмах, отнюдь — ему нужно было зайти в этот поток с другой стороны и разобраться, составить в голове примерную картину того, кому и куда больнее всего бить. На втором лестничном пролёте в нос сквозь стойкую затхлость пробивается знакомая табачная горечь, шлейф от которой ещё долго преследует Кисаки после каждой встречи с Шуджи — тот курит, как не в себя. Здоровье последнего особо не волнует Тетту, если волнует вообще, но самому дышать этой дрянью не хочется. Смирение приходит одновременно с касанием знакомой дверной ручки пальцами — потеснить кислород дымом всё же придётся. К тому же, отсюда удобно наблюдать за последствиями того, что вытворяет Шуджи в его отсутствие — иногда Кисаки думает, что за таким взрослым парнем нужно неустанно присматривать. — Когда твои шалопаи разойдутся уже? — блондин презрительно морщит нос, заходя в комнату под музыкальное сопровождение из скрипа ржавых дверных петель и шума с праздника разгульной жизни этажом ниже, и недовольно смотрит на залипшего в телефоне Ханму. Тот снова курит на старом-престаром диване, будто за последнюю неделю успел врасти в поролон своей пятой точкой. И это раздражает не меньше, чем прежнее навязчивое внимание. — Не мои, а наши, Кисаки, — Шуджи будто чувствует скрытую обиду — сбивает с толку своей чеширской улыбкой, торопливо убирая мобильный, и наконец поднимается с места — Тетта внимательно глядит за каждым движением этой безбашенной шпалы, раздражаясь от самого себя. — Не принижай своего гения, благодаря которому эти парни теперь… — Ханма делает паузу на большую затяжку, намереваясь добить сигарету побыстрее. — …веселятся и кутят в своё удовольствие, — он шумно выпускает дым через ноздри и снова тянет уголки губ вверх, стремительно приближаясь. Кисаки всем телом ощущает, как его сканируют с ног до головы, и хмурится сильнее, чем прежде: — Не я им магнитофон притащил, чтобы они орали эти идиотские песни. — Мне так нравится твоё выражение лица, когда ты злишься, Тетта, — совершенно невпопад отвечает Шуджи, застывая над гостем своей Вальхалловской обители. — Как ты раскусил мой фетиш? — Я просто не могу не злиться на такое, идиот. Они с Ханмой сталкиваются взглядами. Всего на мгновение пересекаются, но внутри что-то по-юношески безрассудно клокочет. Блондин закатывает глаза, цокает языком и тут же отворачивается, изо всех сил противясь трепету где-то под грудной клеткой. Не нравится ему, как подкашиваются ноги под несгибаемым напором двух золотых огоньков, очень не нравится. — Я так понимаю, тебе дым нужен для создания таинственной атмосферы вокруг? — он предпринимает попытку сменить тему, увиливая от шутливых комплиментов, пока пальцы мнут ткань внутри карманов брюк. — Естественно, я же плохой парень, прям как та шпана из девчачьих сериальчиков, — парирует Шуджи, поудобнее перехватывая сигарету пальцами, и хлопает дверью, с тихой матерщиной проворачивая тугой замок — знает, что здесь не должно быть лишних глаз и ушей. — Проходи, садись, у тебя же там какое-то предложение ко мне, верно? — широкая ладонь обжигает даже сквозь куртку, отчего по телу пробегает мощный электрический заряд. — Весьма резонное и важное, — Кисаки сдержанно выдыхает и дёргает плечом, сбрасывая с себя чужие пальцы и накатившее оцепенение, и чеканит шаг к дивану, вновь ощущая прикосновения пальцев, только уже на талии. Тело в местах соприкосновения горит, алеют щёки против воли — Тетта не хочет гадать, что означают эти ощущения, упрямо отбрасывая их прочь при каждой встрече. Но они, чёрт бы их побрал, снова и снова берут верх. — В общем, тебе нужно разобраться с Кейске Баджи, — с трудом сконцентрировавшись на первопричине встречи, Кисаки плюхается на диван. Голова абсолютно пустая, будто её подушкой только что колотили. Тетта сызнова принимает невозмутимый вид, переключается на нечто нейтральное — брезгливо рассматривает стену напротив, сплошь изрисованную граффити, сосредотачиваясь на мыслях о вони, шуме и беспорядке, а не о руках Ханмы, которые буквально пару мгновений назад незаметно толкали его вперёд. Вперёд к… — …А что с ним не так? — Шуджи гремит пыльным окном, выбрасывая окурок прочь. — Баджи в принципе неплохая боевая единица, да и Казутора мне рассказывал, что тот лица крошит направо и налево. — Нашёл, у кого спрашивать, — фыркает Кисаки, дергаясь от болезненного укола в груди, за которым следует всплеск чего-то сильного, похожего на ненависть или страх — глаза гасит паутинами ярких вспышек, в такт с ними учащается пульс и растворяет всё прочее, кроме мысли о том, что Ханма теперь уделяет время не только их совместному плану. — Не советую с ним связываться, — несмотря на сумбурные чувства, давящие грудь, Тетта внешне по-прежнему спокоен. Он опускает веки и делает глубокий вдох. Зачем Ханме общаться с этим ненормальным? Очевидно же, что дружба с такими сулит только проблемы. Здравомыслие кричит о том, что Казутора Ханемия — тот ещё кадр, и что он, несмотря на количество собранных словесных — и не только — характеристик, таит в себе много чего опасного. Он практически неконтролируемый, хотя и зависит целиком и полностью от окружающих его людей. Одному чёрту известно, куда сработает неуравновешенная психика сломленного подростка, пойди что не так. А рядом со старым другом, прибежавшим к нему из Тосвы… Мощный хлопок справа возвращает блондина в настоящее время — Шуджи возится с форточкой, безуспешно надеясь захлопнуть её. Кисаки тяжело вздыхает, наблюдая за почти комичной картиной. Как объяснить дебилу, что отсыревшее дерево имеет свойство разбухать и не входить в те же пазы, что раньше? Никак, разумеется. — Оставь так, — в доказательство своего недовольства Кисаки дёргает губой и морщит нос. Устремляет взгляд ввысь — под потолком вполне безнаказанно плавает сизая дымка, раздражая обонятельные рецепторы неподготовленного к такой вони человека, и привыкать к аромату этой дряни нет никакого желания. — Здесь у тебя дышать невозможно. — Не простудишься? — хмыкает Шуджи, послушно распахивая форточку пошире. — Хотя ладно, я тебя согрею, ведь я такой большой и тёплый, да, Кисаки? — хитро лепечет он, в два широких шага оказываясь у дивана. — Самолюбие своё поубавил бы, — блондин вполне успешно игнорирует дурацкие выпады и скрещивает руки на груди, продолжая изучать скабрезные надписи на стене. — Так вот, по поводу Баджи… — Ну я правда тёплый, может, потрогаешь разочек? — голос Ханмы уже совсем рядом, над ухом, а дыхание и впрямь горячее — настолько горячее, что заслоняет собой сквозняк с улицы, — с примесью горечи тех сигарет, которые он бесперебойно курит. Тело так странно ноет. И Кисаки впервые понимает, насколько это приятно. До мурашек приятно, когда ему неторопливо выдыхают смолами в шею. Шуджи — извращенец. А ещё безалаберный мудак. Но рядом с ним… Тетта замирает на несколько секунд, вслушиваясь в сопение сбоку — Ханма тоже молчит, и эта давящая на голову тишина заставляет нервничать и отрекаться от всего непривычного, что заполняет изнутри, забивает мозги совсем другими мыслями, отличными от главной повестки сегодняшнего дня. — Так что скажешь насчёт моего предложения? — старший первым нарушает взаимную немоту и с тихим смехом тычется носом в макушку. Умеет же всё портить своим существованием, дебил. — …Завались нахер и не перебивай меня, — мгновенно вскидывается Тетта. Пелена из злобы помогает отодвинуться подальше. Кисаки лихорадит, бросает из жара в холод. Из необъяснимого желания побыть так ещё в гнев и панику. Мокрые ладошки упираются в обивку дивана, их мелко потряхивает. Блондин косится на обладателя прокуренного голоса, цепляет взглядом янтарные радужки, которых почти не видно из-за расширенных зрачков. Кисаки барахтается в них и медленно тонет. — Ты меня плохо понял? — спохватившись, более дерзко бросает он, но не разрывает зрительного контакта. — Отодвинься. Слова даются с трудом, потому что даже дышать тяжко. И это жутко бесит. Тетту буквально распирает от переизбытка всего. Процессор перегружен, и лижущий щиколотки сквозняк не остужает его ничуть. — Ладно-ладно, извини, — Шуджи поднимает руки вверх и виновато улыбается. — Рассказывай, что там у тебя, и не переживай, я же просто шучу. Сказал бы сразу, что не нравится. Из лёгких блондина в ответ вырывается неопределенный свист — сигаретное марево будто чувствует то, что творится сейчас на душе и, на пару со своим косвенным источником, на последующем вдохе лезет всё глубже. Оно обволакивает. Оно успокаивает, оказывая мощное сопротивление нервной системе. — …Высока вероятность того, что Баджи что-то заподозрил, — через пару мгновений Кисаки и впрямь начинает чувствовать себя увереннее, потому что взгляд Ханмы потухает, переставая выражать что-либо, становится вполне будничным, словно и не было сейчас ничего такого. Это вроде хорошо, но в то же время плохо — Тетта полный профан в своих желаниях и слабостях, но хватит уже думать. — И тебе, раз уж ты заобщался с Ханемией, нужно этот вопрос урегулировать. Кстати, как ты с ним нашёл общий язык? Понравилось с психами нянчиться? Последний вопрос вырывается сам собой — Кисаки прикусывает щёку, едва не зашипев сквозь зубы. Гадство, какое же гадство. — Оу, так тебе интересно? — весело лыбится Шуджи, резко придвигаясь ближе. Грохот басов, рвущихся через хлипкую дверь, становится сильнее, проникает в нейроны, а Тетту вновь кошмарит неясное ощущение их с Ханмой близости. От неё хочется сбежать, проклиная бесконечные критические ошибки в мыслительных процессах. — Жутко, когда два кретина мутят что-то неопределенное у тебя за спиной, — язвит ему блондин, с подозрением всматриваясь в самодовольную рожу. — И ты начинаешь задумываться, стоит ли доверять тому ублюдку, который сейчас сидит рядом и пялится на тебя, как псина на кусок мяса. Тот самый ублюдок внезапно сгибается пополам и заливается громким смехом. Кисаки было открывает рот, собираясь сказать какую-нибудь колкость по поводу инфантильности старшего, но чужие пальцы смыкаются в замок на талии быстрее, чем он успевает сформулировать фразу. Тянут к себе — Тетта столбенеет, вместо оскорблений бормоча что-то мутное про вызывающую новые вопросы реакцию и явный перебор с тактильностью. Он не понимает, какой бред несёт, пока его сгребают в охапку ладони старшего. Они горячие. Они мягкие. Кисаки наблюдает за тем, как татуированные руки пробираются под его кофту, и злится пуще прежнего, собираясь ударить по ним. Но пальцы не слушаются. Сердце у Тетты колотится, как сумасшедшее, да и он сам в общем и целом сейчас явно не в порядке. Не знает, куда деть себя, куда спрятаться от духоты, охватившей его, лишь мечется в крепких объятиях; — Пусти меня, долбоёб, — пересохшее горло хрипит, а пальцы крепко хватаются за чужие запястья. Какого черта он делает? Кто именно делает? Идиот. Тупой-тупой-тупой идиот. — Неужели ты меня ревнуешь? — выдыхает на ухо Шуджи, не теряя улыбки. Его шёпот непростительно громкий — громче музыки на этаж ниже и пьяных криков оттуда же. Он шумно тянет в себя воздух где-то в районе загривка. Задерживается там чуть дольше положенного, будто решает для себя что-то, и оставляет на коже едва ощутимое прикосновение. Система сбоит нещадно, перебрасывая кровь к лицу — до Кисаки запоздало доходит, что это были губы. Губы Ханмы. Да, это были они. Они… — Я весь только твой, не волнуйся, Тетта. Изо рта сам собой доносится незнакомый звук, когда Ханма целует снова, оттягивая ворот осенней куртки. Руки безвольной плетью повисают вдоль торса, и парень замирает, задыхаясь от нехватки воздуха в схлопнувшихся лёгких. — Так ты всё-таки ревнуешь или нет? — блондин чувствует, как шероховатые губы Шуджи то и дело щекочут ухо, медленно прихватывая края, и не может вымолвить ни слова — ему настолько волнительно, что даже плохо. Все мысли о грандиозном уничтожении Баджи рушатся на глазах — Ханма путает карты своими прикосновениями. Ханма приоткрытым ртом на щеке выбивает из Тетты всё остальное, заполняя тесный мирок этой грязной комнаты собой. Сквозняк из форточки позабыт, шумы за дверями стихают полностью, будто всю планету ставят на беззвучный режим. Кисаки тушуется, бегая взглядом по чужим ладоням, которые то и дело показываются из-под толстовки, и слышит изрядно просевший голос позади: — Тетта, ты меня с ума сводишь. С тобой очень весело, а без тебя — дичь полная, настолько скучная, что я на стенку от тоски лезу. — Ты что за ерунду несёшь? — собственная интонация кажется блондину чересчур сдавленной. Он прочищает горло, в который раз за хватаясь пальцами за чернила под грубой кожей — вяло противится действиям и словам Шуджи: — Убери руки свои, иначе без них останешься. — Ой, как страшно, — с надрывом хохочут сзади и снова прихватывают кожу на шее, на этот раз с языком. — Нравишься ты мне, говорю. Сильные ладони двигаются по торсу выше — кожа следом за ними покрывается мурашками. Жарко. Блять, слишком жарко, особенно внизу. Тетта приоткрывает рот, едва успевая остановить голосовые связки, собравшиеся выдать что-то противоестественное, сумасбродное. — Пусти меня, блять, — вместо этого рычит он, дёргаясь из последних сил. Если Ханма сейчас не разомкнёт своих рук… — Да иди уже, иди, — насмешливо тянет тот, неожиданно отстраняясь, словно умеет ковыряться в чужих головах и делать всё наоборот. — А то мне кажется, что твое маленькое сердечко реально не выдержит. Кретин. Сука. Мудак. Бесит. — Ну, и что на этот раз? — знакомое дыхание внезапно обдаёт Тетту ночными октябрьскими ветрами. — Ты же хотел, чтобы я тебя отпустил? — Хотел, — Кисаки чувствует, как горят уши, и сидит недвижимо на месте. Ему жутко стыдно. — Ну так я тебя больше не держу. — Знаю, — подошвы осенних ботинок сами опускаются на пыльный пол, повинуясь нелепому шестому чувству, которое орёт во всё горло сваливать побыстрее и ничему не поддаваться. — А по поводу Кейске?.. — безразлично бросают ему в спину, прерывая вопрос щелчком зажигалки. Точно, они так толком и не обсудили. — …Тридцать первого числа ты должен сказать Казуторе о том, что Баджи — предатель, — сбивчиво тараторит Тетта, отпирая дурацкий ржавый замок на двери. — Во время драки, понял? — по барабанным перепонкам со скрежетом ударяет эхо клубной музыки. — Эй, — погрубевший из-за сигаретного дыма голос напоследок окликает блондина. — Хорошего вечера тебе, Кисаки. Я всё понял. Завершающее их встречу предложение звучит слишком двояко. Под ложечкой сосёт от этого чересчур осознанного «Я всё понял». Что можно понять, когда Тетта сам не знает толком, как на это реагировать? Как, мать вашу? О чём он вообще? Дрожащие руки на автомате захлопывают за парнем дверь. Кисаки стоит несколько секунд в полной темноте, судорожно обмозговывая случившееся. Может, зря ушёл? Может, не стоило так с плеча рубить? Или же… Ладонь тянется наощупь к дверной ручке, но молниеносно каменеет, когда Тетта слышит знакомый рингтон сквозь трухлявую доску. Оттуда сразу же доносится радостное «Алло?», и музыка с десятками бухих голосов замолкает. Замолкает вообще всё. Пока Кисаки несётся вниз по лестнице, едва не спотыкаясь, он думает о многих вещах. О школе, о родителях, о завтрашнем дне. О поцелуях Ханмы и о его идиотском «Ты мне нравишься». И о том, кто решил позвонить Шуджи после полуночи.