De libertate.

Я не так далеко

Ты можешь убить меня, не обнимая...

Даже спустя несколько месяцев после выписки о январе вспоминать для Серёжи было трудно, почти невыносимо. В подробности своего «курса реабилитации» он никого не посвящал. Даже Шуру. Мальвина знал только то, что там Серёже выписали какие-то таблетки со сложным названием и что кошмары ему стали сниться куда чаще, а просыпаться из них стало куда сложнее. Серёжа часто говорил во сне, порой кричал, а потом просыпался в холодном поту и срывался с постели, словно у него перед глазами оживали все возможные подкроватные монстры из детских баек. Он стал нервным, раздражительным и молчаливым — не в своей обычной градации, а чересчур. Казалось, будто тот доктор из клиники не приуспокоил его нелады с собой, как должен был, а наоборот — вскрыл все гнойники без анестезии, оставив Серёжу погрязать в своей желчи самого. Ну и таблеточек прописал для виду, которые вообще непонятно как должны были действовать и от чего. Иногда Мальвина ловил себя на мыслях, за которые потом чувствовал себя очень виноватым. Он думал о том, что будь рядом Олег — он бы точно что-то сделал. Хорошее, плохое, абсурдное, неуместное — но предпринял бы, а не сидел, сложа руки, и наблюдал, как его близкий человек на глазах теряет ко всему интерес и закрывается. Но Олега рядом не было. Точнее, технически он всё так же учился с ними в одном классе и жил по соседству на этаже, а ещё они иногда пересекались в курилке. Просто для Серёжи он был как будто за пеленой, далеко, не здесь. И если Олег, кажется, мог похвастаться смирением, то Серёжа откровенно страдал. Поэтому всё, на что был способен Шура — попытаться успокоить диссонанс от того, что вроде Олег и мог бы помочь решить проблему, а по факту этой проблемой и был сам Олег. Самому Серёже казалось, что он сходил с ума. Даже не так — что у него очень медленно ехала крыша. Или ещё вернее — просто местами подтекала, это ощущалось нечасто, только иногда, фоном. Если смотреть в общем — то всё, вроде бы, как обычно, но если всмотреться в детали — то Серёжа как будто ощущал в себе определённые внутренние мутации. Как будто в мозгах что-то двигалось, перестраивалось. Сколько помнил себя Разумовский, он всегда был депрессивным и чертонутым. Всегда не в ладах с собой и с другими, всегда с внутренним конфликтом и богатым внутренним миром. И тем не менее он всегда отдавал себе отчёт в своих действиях и чётко осознавал причинно-следственную связь своего поведения и реакции на него. Жизнь научила его, что какие бы беды с башкой у него там не были, за всю хуйню несёт ответственность он сам. А теперь Серёжа смотрел на себя как будто со стороны. Всё вокруг происходило как будто не с ним. Он, глядя на себя в зеркало, видел кого-то чужого. Раз за разом ловя ощущение дереализации, трогал свои длинные рыжие волосы и думал, почему они какие-то не такие на ощупь, словно он надел парик — похожий, почти идентичный, но другой. Смотрел на свое лицо, касался его и под подушечками пальцев чувствовал тёплый липкий воск, а не кожу. Вглядывался в свои глаза и не мог различить ни их цвет, ни контуры зрачков. Порой ему казалось, что его отражение с ним говорило, говорило не его словами. Мысли, заложенные в монологах Серёжиного отражения, были ему инородными, как импланты, и при этом всё равно прочно оседали в голове, обволакивали мозг вязкой чёрной жижей. Они внушали Серёже одиночество и гордыню, а когда он сопротивлялся — прорастали прямо из кожи наружу, превращались в когтистые лапы и насильно поднимали Серёжин подбородок, заставляя смотреть на всё и всех свысока. Чёрными крыльями они обволакивали его, ограждали от окружающего мира, и тогда Серёже казалось, что он в коконе — не гусеница, нет; скорее, совсем ещё маленький птенец, который вот-вот проклюнется из скарлупы и начнёт отращивать своё собственное оперение. Времени разбираться, чем были вызваны в сознании Серёжи такие метаморфозы, у самого Серёжи не было. В реальном, приземленном мире, где нужно было выживать своим умом и вертеться в разные стороны ради призрачной возможности подняться из низов русской народной пищевой цепи хоть на пару сантиметров, на горизонте у Разумовского путеводной звездой маячила эмблема Московского государственного. Следовал он за ней уже даже не потому, что мечта или амбиция. Скорее интуитивно по инерции подчиняясь настройкам на определённый жизненный путь. Даже не был уверен, что получится, но на новый план не было ни времени, ни сил. Было воспоминание — как они с Олегом сидели в компьютерном классе после уроков и шутки ради меняли заставки рабочих столов с базовых виндоусных пейзажей на какую-то пропагандистскую символику с лозунгами. Тогда Серёжа рассказал Олегу о планах на своё будущее. Про МГУ, про то что вышмат надо самостоятельно будет начать учить ещё до поступления, про стипендию, на которую он точно выйдет, если постарается… Олег смеялся, йорничал, но всё равно восхищался своим Серым, а главное — как бы ненароком вписывал себя в его планы. Говорил, мол, да, МГУ это круто, сложно конечно поступить, но вдруг там какой-то спортивный факультет есть, или на крайний случай Олег даже был готов в философию удариться, не без Серёжиной помощи, конечно, но… Но не случилось. Не срослось. От Волче — по-дурному амбициозного и самоуверенного — тоже мало что осталось. Серёжа за ним пытался не наблюдать, но неизменно выпытывал у Шуры, что да как. Шура злился, пытался читать нотации, вспоминал долгий месяц ненадежной терапии, но потом всё равно рассказывал. Так по кругу и жили — доживали последний год в детском доме «Радуга». ЕГЭ Серёжа, конечно, сдал. На наивысшие баллы. Отсидел положенные часы в душных, забитых солнцем кабинетах, и чернилами по двухсторнним листикам прописал себе билет в будущее, которое было предопределено и для реализации которого Разумовскому не хватало разве что удачи. Но над удачей взяла верх холодная рассчетливость выборки балов и рейтингов поступления. В отличии от всех остальных, Серёжу обошёл поступительный мандраж. Его не тревожил выпуск, поступление, новый город и будущий новый коллектив, переезд из детского дома в общежитие или ещё что-нибудь. Его до последнего тревожил Олег, хоть и самому себе в этом Серёже признаться было трудно. Парень привык к кошмарам — к одному единственному кошмару, который из ночи в ночь приходил к Разумовскому с его собственным лицом, телом и голосом — и вроде бы по всем канонам к этому должно добавиться и лицо во всём виноватого Олега, вот только этого не происходило. Серёжа предан был и не собирался давать слабину. У него в груди же дыра, а значит — пусто. Ирония заключалась в том, что будучи преданым Олегом, он всё равно оставался Олегу предан. Он думал, что надо бы поговорить. Хотя бы на прощание, хотя бы немного, хотя бы посмотреть им друг на друга нужно. Олег же… уезжает. Скоро, наверное. Но тот, второй Серёжа, который был Серёжиным отражением, тянул из зеркала свои когтистые оперённые чёрные руки и шипел, что нельзя быть слабым, что нельзя прощать обиды обидчикам. И тогда первый, настоящий Серёжа Разумовский подчинялся. День выпускного настал быстро, но не был долгожданным. Всюду по коридору маячили распахнутые двери, бегающие старшаки с сумками, вещами и кофрами с подержанными костюмами и платьями из комиссионки внутри — всё вокруг говорило о том, что верхний этаж скоро опустеет. И никто за его старыми жильцами не соскучится. Вручение аттестатов у класса, в котором ребята учились, было назначено на шесть. Потом немного официальной части и дальше по традиции — кафе, пьянки-гулянки, закаты и рассветы. Мальвина к половине пятого, собранный и причесанный, с зализанными назад голубыми кудрявыми волосами, был абсолютно готов и, нервно барабаня пальцами по тумбочке, ждал Серёжу. — Опаздываем. Серёжа уже двадцать минут возился с галстуком. — Извини, я сейчас… Оно всё никак, я виноват что ли? — Помочь? — Да толку, как будто умеешь… В составе костюма Мальвины галстука не наблюдалось. Он тяжело вздохнул и отхлебнул остывшего чая. Это была уже вторая кружка. — Там наши уже вышли почти все, собираются в магаз зайти за алкашкой. — Кто бы сомневался… На вручение уже готовые придут. — Ты бы скорее был готов, Серый… — Ну хочешь — без меня иди. Купи мне тоже чего-нибудь, вина там, просекео и слабоалкоголки. — Тоже мне, барышня бальзаковского возраста… Просекко, — Шура в очередной раз демонстративно вздохнул, — Ладно, пойду. На вручение хоть не опоздай, бедолага. И Серёжа остался в комнате один. Он даже сам себе не мог объяснить, зачем выпровадил Шуру раньше. Почему чуть ли не нарочно тянул время, пытаясь остаться наедине с… кем? Собой? Вещи у него были по всюду разбросаны. Их, если задуматься, было не очень-то и много — всё нажитое имущество ещё не до конца вместилось, но по визуальным ощущениям Серёжиного глазомера должно было влезть в две дорожные сумки и рюкзак. На столе валялись книги, наспех содранные со стен плакаты с ошмётками скотча по краям, старые скетчбуки… Что-то из этого Серёжа непременно выкинет, что-то заберёт, как памятное… Что делать с тем самым пейзажем, который рисовался на зимней Воскресенке на первом их с Олегом не-свидании, Серёжа всё никак не мог решить. Смотреть на разбавленный акварелью скетч было физически больно. Вспомнился их первый настоящий поцелуй. Первые руки сцеплённые в замок, розовый румянец на щеках Олега, едкие подколы друг на дружку, потому что о чувствах парни парням не говорят, и шарф один на двоих. «— Я на первом свидании, вообще, не целуюсь. Не в моих, типа, правилах. — Так у нас и не свидание, Серый. — Тогда будем ходить на не-свидания. Только давай ближе к апрелю, а то, бля, и правда холодно…» Серый. Серый. Серый. До апреля они не дотянули. Серёжа шмыгает носом, трёт влажные глаза. Надо этот рисунок… не выкинуть, нет, духу не хватает. Может, спрятать пока, и тогда завтра он обязательно придумает, что с этой бумажкой делать. Куда-нибудь в кипу других неразобранных бумажек… И тогда Серёжа замечает. Что-то неброкое, чёрно-белое, тонкой невзрачной бумаге, и синяя ручка поверх. Точно не из Серёжиных документов, у него всё важное в отдельной папке, ведь не дай бог приёмная комиссия чего-то не досчитается, и прощай МГУ… Записка. Почерком Олега. Его Олега. От него. У Серёжи затрусились руки, глаза по-новой взмокли и заслезились. Он ещё не рассмотрел, ещё не прочитал ничего, но ему казалось, как-будто бы он уже наперёд знает, что там. Он же не глупый, он всё слышал. Все разговоры об, все перешёптывания за спиной и нотации учителей и воспитателей. Пытался делать вид, что не придает этому значение, да и какое ему уже теперь дело… Но правду осознавать было больно. Дрожащими пальцами он поднял бумажку. Ксерокопию военного билета с запиской поверх него. — Уезжаю послезавтра утром, взял билет на половину пятого. Олег Волков, — прочитал зачем-то вслух безэмоциональным голосом. Замер на несколько секунд, словно бы осознавая услышанное со стороны, ожидая ответа, или отрицания происходящего, или чуда… А потом ноги Серёжу подвели, подкосились от бессилия и он рухнул вниз, больно ударившись коленями об пол и задев носом столешницу. Из носа хлынула кровь, из глаз потекли слёзы, и Серёжа лежал на полу, подтянув под себя ноги и лихорадочно комкая в руках бумажку, заливая её слизистой кровью. Его рот дёргался в беззвучных рыданиях, хотелось кричать, но крик застревал в горле. Хотелось позвать Олега, но Серёжа знал, что он уже не придёт. Записка вчерашняя — сегодня из комнаты никто не выходил — значит, через двенадцать с половиной часов Олег уже будет на пути в… куда? Наверное, Московская военка… А будет на вручении аттестатов? Без аттестата же не уедет… А выпускной, а рассветы встречать, а… а он, Серый? Серёжа бьёт себя ладонями по лицу. Один раз, второй, третий. Размазывает по щекам кровь. — Соберись, тряпка. Ему кажется, что говорит не он, а отражение в зеркале — какое-то странное, чужое и тёмное. Как будто теперь уже точно уществует два настоящих Серёжи: тот, что плачет у зеркала и тот, что в зеркале. Серёжа до Олега и после. Первому ещё жаль, он скучает и мучается, а второй понимает, что нужно учиться не просто отпускать, а стоять за себя, не допукать тех, кто уйдёт. А уйдут — так или иначе — все, по-другому и быть не может, ни на что другое Серёжа и не должен был рассчитывать. — Соберись, соберись, соберись! Кричат много странных чужих Серёж одновременно — по одному на осколок. Кричат вразнобой, сливаются в одно устрашающее рыжее пятно. И тогда настоящий Серёжа пятится — Сначала медленно, как будто боясь, что те другие его словят и затащат к себе, а потом уже быстро, бегом по лестнице в свою комнату. Хватает ножницы, наотмашь срезает половину волос. Запихивает их в мусорку — а их всё рано почему-то видно, они всё равно по всей комнате на полу. Не рыжие — красные, как огонь. Тогда Серёжа и впрямь хватает зажигалку и бросает в мусорку, где самый большой жмут волос. В нос сразу даёт запах паленого пластика и полиэтилена, волосы вспыхивают и гаснут так же быстро. Мусорное ведро продолжает потихоньку плавиться, и чёрный дым от него через несколько секунд заполняет почти всю комнату. У Серёжи приступ паники и кашля, ему хочется позвать Мальвину или Олега, или кого-нибудь… Он находит в своих мыслях небольшой просвет, догадывается залить мусорку чаем Сашкиным. Она шипит, искрится — но потом всё-таки гаснет, и Разумовский облегчённо выдыхает. «Нет, так больше нельзя, мы ж с тобой нормальные, да, Серёж?» — шарится по своим полкам в поисках антидепрессанта, который ему профессор из клиники выписал. Забрасывает в рот сразу несколько таблеток. «Это на всякий случай, чтоб на выпускном никто ничего… всё у нас будет хорошо, Серёж, всё будет…» …На вручение он пришёл с запахом гари на костюме из комиссионки и длинным порезом сзади на шее как раз на уровне среза волос. Перестарался. Чуть весь детдом не поджёг и сонную артерию себе не распилил. Поправив воротник повыше, чтоб раны не было видно, натянуто улыбнулся. Силой заставлял себя в сторону Олега не смотреть. Ничего, скоро это всё закончится. Он не думал о том, что сейчас ему выходить на сцену, жать руку директору, который поцепит ему на шею золотую медаль — как будто бы это не было тем, к чему он стремился все одиннадцать лет учёбы. Свою очередь он не пропустил только благодаря Шуре, ждавшем, когда назовут не только его фамилию, но и Серёжину. За аттестатом Разумовский поднимался, плохо различая перед собой дорогу. Даже споткнулся на ступеньках — а зал отбил это дружным хохотом. Но Серёже до этого не было дела, даже если его запомнят не как талантливого и амбициозного программиста, а как «того рыжего, что на вручении со ступенек чуть не ёбнулся». Дальше у него всё было как в тумане: как они толпой добирались до кафе, где должны были отмечать выпуск, как все вокруг фотографировались, обнимались и целовались, как Мальвина отдал ему бутылку с шампанским, как Серёжа, забрав её, напился в считанные полчаса, и как где-то в промежутке между этим шампанским и следующим вином расслышал язвительный Вадимовский вопрос, адресованый пусть не самому Серёже, но очень сильно его касающийся. Дракон, салютуя наполненным стаканом небольшой компании за столом, спрашивал, где Олег. — Олег не придёт, — сказал тихо Серёжа, но его голос почему-пробился сквозь толпу всеобьемлющего шума, и Вадим тут же обратил на него внимание, — Он уехал. — Куда? — спросил удивлённо. — Не знаю, он не отчитывался. — А ты что, его не провожал что ли? Оставил своего оффника без прощального поцелуя? — Не будет никакого прощального поцелуя, — последнее слово Серёжа сказал куда-то внутрь горлышка бутылки полусладкого. Какое вообще им всем до Олега дело? Вадиму, Алтану, Валерке… Они не его друзья, Разумовский это наверняка знал. С ними Олегу было плохо. Хорошо было там, на Воскресенке, где он первый раз Серёжу по-настоящему поцеловал, в компьютерном классе на допах, на общих фотках в инстаграме и в комнате Сережиной за домашкой… Вот там было хорошо. Но этого всего больше не было. «Не будет никакого прощального поцелуя» — двояко звучит, особенно после полулитра вина и пары стопок водки. Как будто отдаёт правилом никогда не называть последним что-то, что абстрактно важное, и всегда говорить — «крайний». Как будто означает, что если последнего поцелуя не будет, это означает, что их общих поцелуев будет ещё бесконечное множество. Но Серёжа и эти мысли запил вином. А потом встал и ушёл, никому ничего не сказав и ни с кем не попрощавшись. Если Олег так решил, то он его в этом поддержит. А Олег уже был на вокзале. У него с собой была дорожная сумка и рюкзак, он не брал с собой много вещей, он уже готовился к редкой гражданке, казарме и новой жизни с наименьшем количеством напоминания о старой. Чуть меньше года назад он с этой же сумкой и с этим же рюкзаком приехал в детский дом. Когда с такой регулярностю начинаешь новую жизнь — можно и привыкнуть не привязываться. Олегу тяжело было признаться, но он ждал. Или, быть может, обманывал сам себя в том, что ждал, потому что надежды на прощание и прощение у него не было. Серёжа мог это отрицать сколько ему угодно, но своего Серого Олег знал и понимал. И не было уже никакого Серого. Серёжа далеко. Он не придёт. На вокзал с первыми лучами солнца забредали немногочисленные люди. Рассветало, и вот-вот у платформы должен был появиться старый советский поезд, на котором плацкартным вагоном «Санкт-Петербург — Москва» Олег отбудет в новую жизнь. А, когда он расстелит постель, заварит чай в гранёном стакане с металлическим подстаканником, отодвинет штору и в последний раз взглянёт на очертания утреннего Питера — никто не помашет ему рукой напоследок. Олег в эту историю один пришёл — один из неё и выйдет. Точно не победителем — однако пусть даже ненадолго поиметь то, что предоставила ему судьба… Олегу казалось, что он не имел права считать это проигрышем. А Серёжа пришёл на вокзал просто так. Он шёл до него несколько часов, он дошёл до него пьяный и совершенно пешком, это было вместо рассвета на берегу Невы. Он знал, что тот поезд уже уехал полчаса назад, и нисколько не надеялся, что случилось что-то, какое-то непредвиденное судьбоносное чудо, которое могло бы задержать рейс и оставить Олега здесь, на платформе. Садясь на пустую лавочку перед таблом с временем отправок, Разумовский не был ни расстроен, ни разочарован. Он был пьян, только и всего. Его взгляд лениво скользил по рельсам вдаль, к красному утреннему солнцу. Олег, наверное, тоже сейчас на него смотрит. Так странно и удивительно — как будто два разних мира, разные паралельные вселенные скрепляются воедино одной точкой, координатой пересечения взглядов высоко в небе. Если они — миры — действительно существуют, то — думал Серёжа — как всё-таки нелепо было попасть именно в этот! И он будто бы невзначай поднимает руку вверх и машет ей в сторону солнца. Щурится, глядя на ослепительный диск на горизонте, и представляет, что где-то в душном купе поезда точно мелькает отблеск именно этих красно-оранжевых лучей. А где-то таких солнц много, и миров много, и если их правда бесконечное количество, то где-то там, в одном из них, нет никакой армии, и детского дома «Радуга» тоже нет, нет лекарств в бесцветных банках и выпускных, проведённых в одиночестве. А есть только Олег и есть Серёжа.