De libertate.

      Те полтора месяца, которые Серёжа провел в клинике то ли на лечении, то ли на реабилитации, для Олега были как в тумане. Сначала он пытался писать ему. Первыми шли огромные текста с извинениями, признаниями, просьбами и ещё чем только можно. Пока пару дней на них висела метка «доставлено», Олег ещё надеялся. Потом, когда у Серёжи, очевидно, появились силы, связь и доступ к интернету и всё его исповедование стало «прочитано», но оставлено без ответа, Олегу показалось, что продолжать надеяться уже бессмысленно.       Потом он просто завалил Серёжу тупыми смс-вкидами. Писал «доброе утро» и «спокойной ночи». Писал что скучает, что ему жаль. Писал, что на улице сегодня холоднее, чем обычно, что он по дороге в школу поскользнулся и упал, что контрольную чуть не провалил и правильно написал задание только по той теме, которую они когда-то с Серёжей разбирали… Он писал по ночам, что не может заснуть, писал по вечерам, что домашки много и сиги кончаются, писал по утрам, дням и…       …и в какой-то момент вдруг понял, что ему не ответят. Что дело не в плохой связи, не в интернете, не в нестаче времени. Что сообщения доходят до адресата. Просто по другую сторону месенджера Серёжа даже не удосуживается пошевелить пальцем, чтоб заблокировать его номер. Что ему всё равно, отслеживает Олег его маркер «в сети» или нет. Что в этот раз извинения не помогут, и без разницы, отправит их Олег в сообщении через телеграм, в именном письме с вензелями по голубиной почте или напишет ёбаную петицию президенту, чтобы Сергей Разумовский изволил аудиенцию. Что это правда… всё. Шансы закончились. Серёжа готов был простить ему многое, и даже предчувствуя этот поступок, готов был его простить, имей Олег мужество сказать правду и уйти вовремя. Но чуда не случилось. Они теперь порознь. Насовсем.       До того, как они впервые увиделись в школе под конец февраля, Олегу пришлось пройти через несколько сложных разговоров. Как-то так получилось, что от этой шутки со спором никому уже было не смешно — разве что Валеру немного забавлял весь идиотизм сложившейся ситуации. Все понимали, что Олег теперь не с ними, а сам по себе, но детдом оставался таковым, со своими правилами и иерархическими устоями — как тюрьма, только незаслуженно и не так явно.       Когда Вадим отказался жить с Олегом в одной комнате, потому что тот теперь, получается, «попущенный», а Олег, в свою очередь, сказал, что съезжать из комнаты не собирается и это исключительно проблемы Вадима, они первый раз серьёзно подрались. Вадик Волкова очень недооценил, почему-то думая, что все их перепалки до этого были если не максимумом Олега, то точно серединой и что у него больше выебонов, чем способности действовать.        У медсестры Вадим сидел с выбитым задним зубом, ушибом рёбер и переломаным носом (когда это обнаружили, то воспитательница вызвала такси и повезла его в больницу, а по дороге Вадик успокаивал её от паники, объясняя, что носы вправляются быстро и что всё хорошо, это их дела мужские такие, а как иначе). Олег получил рассечение брови, верхней губы и выезд Вадима из теперь полноценно его комнаты. Несмотря на полученные травмы, остались довольны все. Кроме Алтана. Потому что съезжал Вадим к нему. И дело было ни разу не в том, что во время поездки в такси до больницы воспитательница допыталась о причине потасовки и сама спросила Вадима, не хочет ли он переселиться к своему другу, с которым они уже много лет так близко общаются.       Второй разговор был после того, как Шура предупредил Олега о скорой Серёжиной выписке. Олег сам пришёл к ребятам и уведомил их о том, что все доёбы к Серому они могут переадресовать в его сторону и что если Олег услышит или узнает хоть об одной мерзкой шутке в бок Серёжи… После этого снова подрались. С инициативы Волкова — в качестве предупреждения, как он сказал. Закончилось всё довольно быстро: на шум сбежались соседи и Шура в их числе.        Когда он за шкирку вытащил Олега из комнаты Дагбаева и они остались вдвоём на лестничном пролёте, случился третий разговор.       — Перестань, — коротко сказал Шура, усаживаясь на ступеньки. Олег даже сначала не понял, о чём он — но рядом послушно сел.       У него к Мальвине было особое отношение. Если раньше он для Олега был просто одним из немногих нераздражающих людей в школе и детском доме, то сейчас, когда Серёжа был вне зоны доступа, всё изменилось. Шура стал единственной связующей ниточкой между ними, и Олег за неё цеплялся, ловил каждое Мальвинино слово, каждое упоминание про Серёжу, каждый тык носом в то, как всё паршиво и что сам Олег в этом виноват. Как будто в Шуре была какая-то Серёжина тень, и что это сам Серёжа посредством своего друга шлёт Олегу невидимые сигналы. А Шура был своеобразным исповедателем, хранившим Волчью тайну раскаяния — как даже самый тяжкий грешник в минуту слабости может найти укрытие в храме, так Олег после всего, что натворил, не переставал приходить к Шуре в надежде через него добыть Серёжино прощение.       Конечно, всё это было не так. Но никто не мог запретить Олегу надеяться. — Перестань, — повторил ещё раз Мальвина, увидев немой вопрос в Олеговых глазах, — лезть в жизнь Серого. Он больше не нуждается в твоей защите. Ты должен это понимать.       — Я никуда не лезу. Он об этом не узнает… если ты не расскажешь. Я же помочь пытаюсь, что плохого-то?       — Фактически ничего. Но, понимаешь ли… Есть такая штука, как гордость и принципы. Он не хочет твоего присутствия в своей жизни — ни прямого, ни косвенного, ни какого-нибудь ещё. И это принципиально. Подумай сам: захочешь ли ты принимать защиту от человека, который тебя унизил? Нет. Потому что это недостойно. Понимаешь, о чём я говорю?       И Олег снова всё понимал, он всё прекрасно понимал и не знал, что ему делать.       Всё чаще на ум ему приходили отцовские слова о том, что инфантилизм когда-нибудь его погубит. Олег долго значения этого выражения не понимал. Он следовал словам матери, которая, наверное, в своё время «Унесённых ветром» перечитала — о том, что всё пройдёт, а если не проходит, то можно подумать об этом завтра.       Но для Олега «завтра» всё никак не наступало. Он жил сплошным сегодня-сегодня-сегодня. Дни превращались в монотонную клейкую массу, питерские снега танули, взаимозаменяемые дождями, а потом пришла влажная весенняя духота, ветровки на плечах и кепки козырьком назад.        Всё старшее поколение детского дома с головой грязло в учебниках и конспектах, пытаясь предугадать сложность будущих ЕГЭ, вступительной кампании университетов и жизни в целом — и Серёжа с Олегом тоже были среди всех, правда, порознь. Олег лишь изредка издалека видел Серёжу, поздно приходящего домой или, напротив, не выходившего из комнаты днями. Иногда, когда они пересекались взглядами, замечал, как глубоко пролегли под Серёжиными глазами тёмно-фиолетовые круги, как побледнели веснушки на сером от недосыпа лице и осунулась осанка, замечал немытые по много дней волосы и нервно бегающие из стороны в сторону зрачки. После больницы они так и не поговорили. Олег сцепил зубы и нашёл в себе мужество отступить. Недалеко, всего лишь на некоторое расстояние, но чтобы иметь возможность наблюдать издалека, присматривать, любоваться… И всё равно было для Олега странно, что если причина уже не в нём, а к учёбе Разумовский всегда относился с энтузиазмом — что тогда с ним творится за угнетающая метаморфоза? Или на него так влияли попытки наперёд освоить вышмат, или старые компьютеры в информатическом классе и правда грозили излучениями, но Серёжа, даже учитывая их с Олегом инцидент, выглядел неважно. А сам Олег даже не мог предложить свою помощь, потому что запрет на приближение пусть и не был заверен между ними юридически, а всё же давил Волкову на совесть.       Через слухи в классе и через учителей, постоянно ставивших Серёжу в пример, Олег знал, что он всё-таки принял решение поступать в МГУ — а для детдомовца с урезаными перспективами это было редкостное и амбициозное решение. С одной стороны, Олега аж распирало от гордости за Разумовского, а с другой — и без того абсурдный и неправдоподобный план «поступить в тот же вуз, что и Серёжа, чтоб выиграть ещё четыре года и доказать ему, что всё рано или поздно можно исправить» безнадёжно проваливался. Олег прекрасно отдавал себе отчёт в том, что самостоятельно, без ничьей помощи, он до МГУ не дотянет. Вряд ли даже ЕГЭ сдаст на приличные цифры, подходящие для чего-то большего, чем ПТУ.       И так, сначала в шутку, в порядке бреда, а потом и почвой для серьёзных размышлений, к Олегу поткрадывалась мысль об армии.       Сначала он этим просто отмахивался, когда в разговорах с одноклассниками речь заходила о будущем — мол, не знаю, в армию наверное — и лучезарный смех для пущей уверенности. Позднее пришлось говорить чуть серьёзней — да не переживайте, Марь-Ванна, сдам я вашу математику, а если нет, то в крайнем случае в армию пойду — и тоже обворожительная улыбка, чтоб классная руководительница и правда не переживала.       А потом Олег отпросился на неделю со школы, отстоял в очередях центральной поликлиники, прошёл полную медкомиссию. И получил на руки военный билет с печатью и пометкой «годен».       Конечно, он бы себе не простил, если бы даже не попытался. Поэтому экзамены сдавал как мог, правда ночами к ним готовился, прорешивал варианты прошлых лет. И, сидя над учебниками и конспектами, часто представлял, что ему их читает вслух Серёжа, пытался его фразами объяснить себе и заучить формулы по математике, правила по русскому языку…       Но весна прошла быстро, и к концу мая Олег, как бы ни старался, не смог вытянуть свои знания на уровень требований Московского государственного, а в другие ему было незачем.       — Сдал как сдал, — отмахивался Волков, потому что и правда ведь сдал, пусть и на почти что минимальный проходной — а у самого сердце сжималось при виде безрадостного Серёжи с высшими баллами по математике, информатике и физике. Зная, как он хотел и сколько сил приложил для этого, Олег совершенно не мог понять, почему теперь Серёжа… не счастлив? А могут ли вообще быть счастливыми такие люди, как Серёжа?       Как бы там ни было, а Олегу предстояло смириться, что теперь это всё медленно уходит в прошлое. Нужно было готовиться к выпускному и потихоньку собирать вещи для переезда в Москву. И, несмотря на то, что Олег был уверен, что все его сложные разговоры состоялись ещё зимой — тем не менее, прежде, чем уехать из Питера насовсем и начать жизнь с чистого листа, ему предстояло ещё два.       Родители. Какими бы они ни были, иногда — а в последнее время очень часто — у Олега где-то на периферии возникало желание с ними поговорить. Попросить совета у тех, кому было на него не всё равно. И чем больше Олег прислушивался к этому ощущению, тем больше понимал — они не любили друг друга и не знали, как нужно любить его, но всё равно по-своему хотели для него лучшего будущего. Это всё было специфично и неправильно, и, наверное, будь они живы — обязательно наступил бы момент, когда они оказались бы в кабинете семейного психотерапевта (наверняка с инициативы матери). Но так не случилось. Говорить Олегу было не скем.        И всё же он собрал в кулак свое разбитое мужество и поехал через весь город к ним — уедь он насовсем, даже ни разу не побывав на их могилах, Олег бы вряд ли избежал чувства вины и… и нужно было принять во внимание, что за весь этот год у него так и не нашлось места и времени для настоящей, искренней скорби.       Как хороший сын, он приехал к родителям с цветами — помнил, что мама любила большие красные розы, но на них у Олега не нашлось денег. Вместо этого он тайком посрезал тюльпаны и астры в парке по дороге, стянул их в букет обычной канцелярской резинкой, а потом аккуратно положил сверху на надгробие. Папе — хотел съязвить и принести кактус, но в том парке, где он воровал цветы, кактусов не нашлось.        «Жаль, что нигде нет инструкции, как разговаривать с умершими», — подумал Олег, присаживаясь на корточки у самого надгробия. Несмотря на далеко не полюбовную семейную жизнь, у Волковых оно было общим: слева в круглой резной раме висела чёрно-белая мамина фотография, а справа такая же папина. Олег помнил эти фотографии — они были одной целой, сделанной много лет назад, когда мама ещё не была сентиментальной истеричкой, а папа всегда ночевал дома. И тогда он подумал, что раз уж это их последний разговор на много лет вперёд, то говорить надо просто… искренне. Искренне — так, как хотел научить его Серёжа.       — Привет, — Олег издал нервный смешок, подумав, что выглядит сейчас, наверное, как герой русских мелодрам с разбитым сердцем, — Мам, пап… Я за вами скучал.       И внезапно слова закончились, не успев начаться. Олег вдруг подумал, как нелепо приходить на могилы и говорить с умершими, делать вид, что тебя слушают и слышат. Что это всё не имеет никакого смысла, что совет ему никто не даст, в каких бы речевых оборотах он не изгибался. Что его родителей нет, а разговаривать он пришёл с их фотографиями, с их образами, которые он себе придумал. Что, будь они живы — то вряд ли стали бы его слушать.        Олег сам не заметил, как у него на глаза навернулись слёзы. Пару раз моргнул, думая, что они сойдут, но они покатились по щекам, по шее, и в носу начало печь, как будто хотелось чихнуть, а не получается. Он принялся растирать их по всему лицу, словно боясь, что кто-то его заметит и начнёт тыкать пальцем. «Ебучая мелодрама», — подумал он, высмаркиваясь в завалявшуюся в кармане салфетку.        Плакал Олег от всего и сразу. От того, что какой бы ужасной ни была его семья — но он хотел, чтобы она была, потому что с живыми можно исправить что угодно, а перед мертвыми можно было только извиняться за то, что не успел, или благодарить их за то, что не пришлось пытаться. От того, что хотел бы, чтобы с ним рядом сейчас здесь стоял Серёжа, держал его за руку, и может быть, объяснял Олегу, что он не один, что нужно находить в себе силы на прощение и смирение, жить дальше — или ещё какую-нибуть банальную мотивирующую хрень в его духе. От того, что каким бы брутальным и сильным Волков ни был в глазах окружающих — а Вадим с друзьями всё равно не прочувствовали на себе ни грамма вины за Серёжину травлю, потому что Олег сделал недостаточно. От того, насколько тяжёлым был этот год в целом.       Когда слезы прошли, и Олегу удалось успокоиться и выдохнуть, он снова перевёл взгляд на фотографии родителей. Разговор нужно было закончить, найти в себе мужество. Пускай односторонний. Зато — искренний.       — Мам, пап, я… любимого человека потерял. По-дурацки так потерял, нелепо. Всё так вышло неправильно — ну, прям как у меня всегда бывает, — Олег быстро вытер последнюю маленькую слезинку в уголке глаза, как будто боясь, что отец и сейчас его за это отчитает, — Неправильно — начиная с того, что этого человека зовут Серёжа, и заканчивая тем, что я его предал. Серёжа — он хороший, он этого не заслуживает. Он ужасный задрот, хочет стать программистом, и рисует чудесно. Он даже меня рисовал, представляете? Пап, — он посмотрел на большой и грозный портрет отца в гранёной круглой раме, — Ты же меня учил, что слабым быть нельзя, что я должен сопротивляться, доказывать… И кому я что доказал, а? Вы вот вдвоём что-то друг другу доказали?       Знаете, чего я очень боюсь? Что я его не отпущу. Я понимаю, что это неправильно, что у меня ещё «всё впереди»… Но я так боюсь, что он правда тот самый, что я больше никого не встречу, ведь так же бывает, да? Ведь бывает — один раз и навсегда, я точно знаю, потому что мне Серый об этом рассказывал, он книжки читает, он умный, да, очень умный… И вдруг я всё это упустил? Просто оно случилось слишком рано, Серёжа успел дорасти, а я нет, и… Что мне потом? Всю жизнь или в гордом одиночестве, или найти кого-то, чтоб как вы с мамой — то есть, абы как, лишь бы с виду «как у людей»? Простите меня, мам, пап. Но… — Олег шмыгнул носом, отводя взгляд от надгробной плиты с чёрно-белыми фотографиями, — я не хочу как вы.       И впервые Олегу показалось, что, говоря всё это, он их прощает. Искренне, от души. Едя домой в душном метро в час пик, он думал, что если ему удалось, то и Серёжа его когда-нибудь простит. Надеялся только, что умирать ему для этого не придётся. Но если нужно — кто знает, при каких обстоятельствах их сведёт судьба в будущем? А в том, что точно, наверняка сведёт, у Олега не было никаких сомнений. Серёжа говорил, что если люди должны быть вместе — они будут. Где бы они ни были и насколько друг от друга далеко.       Самый последний разговор — Олег долгое время был уверен, что уже состоялся. В больнице у двери Серёжиной палаты, со слезами и просьбами уйти и больше не возвращаться. И Олег старался, выполнял эту просьбу как мог, переступая через свои чувства, гордость, упрямство и все остальные «не могу». Но всё-таки он считал, что Серёжа не просто имеет право, а должен знать, куда и когда Олег уезжает. Однако они не разговаривали почти пять месяцев, и при этом Серёжа не выглядел так, словно с тех пор ему стало лучше.       Подумав, что не имеет права нарушать его единственную просьбу, Олег достал одну из ксерокопий своего военного билета — он сделал несколько для подачи документов, и оказалась пара лишних.       Во всем детском доме сейчас был сумасшедший бардак: каждая комната на их этаже была открыта настежь, потому что все собирали вещи, делали уборку и, в целом, готовились к выселению и переезду. Так что войти в Сережину комнату, когда там никого не было, Олегу не составило труда. Он не собирался задерживаться там надолго — только бросил бумажку на стол, и, задумавшись на мгновение, схватил валявшуюся на тумбочке Мальвины ручку и прямо поверх ксерокопии написал:

«Уезжаю послезавтра утром. Взял билет на половину пятого.

Твой Волче

Олег Волков.»

      Завтра выпускной. Захочет — подойдёт. Захочет — приедет проводить. А если нет... Значит, не судьба. Значит, Олег подождёт ещё.