Возращение домой

***

      Последующая ночь сопровождалась бесконечным, ни на минуту не останавливающимся скрежетом. Тупые когти продолжали и продолжали стачивать дерево оконной рамы, и звук этот проходился прямо по поверхности мозга, как если бы волк драл именно его, а не дерево. Громкая музыка не спасала, в ней чудились лишние звуки, а скрежет, казалось, становился ещё громче, перебивая басистый вокал певца. Днём время начало течь спокойнее, его верный надзиратель наверняка успел устать. Но после зазвучал вой. Звонкий и усердный, замолкающий только на минуты две и вновь режущий образовавшуюся за это время тишину. Он звучал отдалённо, будто его источник за много километров отсюда, но даже так пытка не прекращалась. Он тенью, отбрасываемой Ди, находился рядом, стерёг, как пастушья собака скот. К вечеру звуки скрежета стали доноситься из парадной двери. Ди это понял, когда неровной поступью проходил мимо коридора. Волк драл когтями входную дверь. Настойчиво, отчаянно, чуть ли зубами не сдирая деревянную поверхностью, с тихим рычанием вырывающимся из волчьей глотки всякий раз. Когда существо сделало ещё более усиленный надкус, а царапанье по звуку напомнило то, как отлетают щепки с бревен на лесопилке, Ди показалось, как дверь под жестким натиском поддаётся и ломается. Нервно сглотнув и сморгнув наваждение, он крепче обхватил кружку с дымящим кофе, и поплёлся к себе. На сообщения Лиф о том, куда он запропастился, Ди не знал, что сказать. Он не мог признаться даже себе, что его уже второй день терроризирует чёртов недо-пёс с бешенством. С разумными глазами и настойчивыми действиями, явно настроенный на цель, усеянную туманом для Ди. Сон приходил урывками. Каждую минуту неведенья и покоя заспанный мозг пытался поймать, как голодный зверь. Самый долгий период сна — час и восемь минут, но пробуждение царапнуло по сердцу острыми, как бритва, когтями. Громкий хлопок, то ли из кошмара, то ли прозвучавший в собственном доме, заставил вынырнуть из тёмной неги. После этого сон не возвращался, позабыв о Ди, оставляя только весточки минутными отключения от мира. Но каждый раз возвращаясь в реальность, где снаружи его сопровождал аккомпанемент из волчьего воя, сознание затуманивалось и путалось ещё сильнее. Но в один момент всё стихло. Дом, будто всё это время окружавшийся скопищем невидимых крыс, не дававших покоя, сейчас погрузился в удивительную тишину. За обратной стороной двери, уже наверняка истерзанной до неузнаваемости, никто больше не предпринимал попыток пробраться внутрь. Чуть ли не надрывной вой, режущий уши несколько часов кряду, — смолк, будто голос животного взял и угас, как задутая свеча. Погода, решившая передохнуть, тоже поутихла, больше не барабанила по окну и не пыталась под своим напором снести все деревья вокруг. Ди впервые смог прислушаться без давящего на горло страха и получить такую нужную тишину. В животе урчало. Каждый шаг проделанный в сторону кухни был пропитан осторожностью. Когда в руках оказалось пару снеков, шуршать пачками по необычному не было боязливо. Случайно произвести шум, привлечь внимание. Это то, чего, как огня, в последние время обходил Ди, а сейчас, постепенно уходящее чувство осторожности ощущалось настоящим глотком свежего воздуха. А ведь логично, думает Ди, держа в руках снеки, этой твари ведь тоже нужно есть. Ничего более, чем банальный отдых от непрекращающегося надзора. Оторвавшись от своей постели, Ди тянется к окну. Погода успокоилась, да, но тихая, будто сонная вьюга тоже могла оплетать просторы улиц в паутине своих ветров с вплетёнными белыми хлопьями. Раскрыв шторы, Ди видит два, как острые стрелы, нацеленные на него зелёные глаза. Волк сидел каменной статуей, приколоченной к заснеженной земле. Его твёрдые лапы, как взросшие из почвы стволы деревьев, держали натиск бьющего хлесткими ударами ветра. Уши колыхались под его напором, но, каждый раз принимая ожесточённый удар, возвращались в прежнее положение, как два спутника, в сторону дома. В зелёных пучинах читалось ни что иное как неутомимость, переполняющая волка. Лишь волчьи глаза, изредка моргающие, и белый пар, выходящий из пасти животного, напоминали, что оно живое. На ощетинившего Ди животное молниеносно дёрнулось всем телом вперёд. Плотно зашторив окно, парень уже не в силах стереть подрагивающими руками испарину со лба.

***

      Буквы слетали, путались между собой, в никакую не складываясь в слова. Книга в руках скорее как спасательный круг, заставляла держаться на плаву заспанный мозг. Но круг этот дырявый. Ди то и дело замечал острожные тени, украдкой выглядывающие из-под комода. Шорохи и рокот рвали тишину беспощадно, не прекращая. Самое страшное, что осознает Ди, он не может точно утверждать, показались ли ему эти звуки или нет. Когда полумрак стал действовать на нервы, что даже в складках одеяло виделось чье-то присутствие, Ди понимает, надо с этим заканчивать. Встав с кровати, он заученно тихо ступает по своей комнате до самой панели света. Будто, если он издаст лишний звук, та самая молчаливая тень, верная спутница его бессонных ночей, обрастёт шерстью, а во мраке, как два огонька, заблестят зелёные волчьи глаза. Когда он щёлкает по выключателю, на жалкую долю секунды моргает свет, а затем тут же гаснет со звуком лопнувшей лампочки. Комната погружается во тьму, свет от монитора тоже гаснет. Привыкший к полутьме Ди ориентируется хорошо, но перед глазами беспросветная дымка, будь даже свет включён, ничего не заметит. В ушах до сих пор звучит лопнувшая лампочка. В памяти вновь и вновь прокручивается этот звук, и чувство, что вместе с оглушающим звуком прозвучало и разбитое стекло в соседней комнате, не покидает. Словно кто-то в момент переполоха пробрался в дом. Как можно под секундный звук успеть разбить стекло? Этот вопрос мало интересовал Ди, дикая животина умнее и хитрее, в его зелёных глазах плескаются чертоги разума, пока в глазах парня — вселенская усталость. Нервно сглотнув, Ди прислушивается. В ушах отдалённо звучит тихое завывание, сравнимое со свистом. Убрав мешающуюся прядь со вспотевшего лба, Ди находит лежащую у подножья своей кровати биту. Если псина объявится, он не будет долго думать над тем, как поступить. Бита ложится в руки удобно и правильно. Как только Ди вышел, звук завывания, исходящего из глубин охрипшего горла, стал громче. В следующую секунду оно прервалась, чтобы с двойной силой зазвучать. Медленно вымеряя каждый свой шаг, чуть ли не просчитывая, как вообще ступать, Ди останавливается у дверей в спальню родителей. Пальцы ног Ди обдувало морозным холодом, вырывающимся из щели. Открыв дверь, что зычно проскрипела истошным плачем, Ди заходит внутрь. Окно раскрыто нараспашку, но отчаянный и безумный ветер, словно пытаясь его закрыть, шатает дверцу из стороны в сторону. Звук завывания — просто сквозняк. Стекло окна целое, но с льдистым налётом, которое не могло появиться за пару минут. Сама комната была в настоящем хаосе. Как если бы все жители леса собрались в спальне родителей для празднования рождества, беспощадно всё снося. Двуспальная кровать неровно склонена набок, без упора на одну ножку, что отсутствовала, а вместо неё из постели торчал обрубок. Ящики из тумбочек выдернуты, валялись опрокинутыми по всей спальне, а вещи, как внутренности тумбочки, были разбросаны по полу. Шторы с глубокими порезами напоминали скорее отдельные лоскуты, нежели целостную ткань. Самое главное, что заметил Ди, уже толстый слой снега, покрывший пол и остальную поверхность. Так засыпать не могло за короткое время, не за те пару минут, как он стал подозревать вторжение. Самое страшное — Ди не может вспомнить момента, когда все могло произойти. Из рта вырвался протяжный вздох. «Это какой-то не прекращающийся кошмар», — текут из его губ надломленные слова, пока пальцы забираются в волосы, больно потянув пряди, чтобы хоть как-то отрезвить. Склонившись к полу, Ди начал уборку. Фотографии опавшими листьями обрамляли комнату в своём хаотичном беспорядке. Поочерёдно их собирая, он разглядывал фотографии, на каждую имелась своя мысль, каким-то образом успокаивавшая буйствующий шторм внутри парня. «Мама такая счастливая здесь. Наверное, для неё это самый лучший день» — свадьба проводилась в начале осени, когда начинались сильные ветра, от чего Виктория придерживала подол белого платья и крепко держалась за предложенный локоть Глэма. Женщина улыбалась сияющей улыбкой, объектив камеры запечатлел её в самом разгаре смеха, а отец, не видя ничего вокруг, влюблённо рассматривал черты её лица. Ещё несколько свадебных фотографий оказались в руке, каждая в разной степени помятости. У подола кровати находился снимок Виктории с её выездки в лес. Её поза сочилась уверенностью, оскал был лисьим, а в руках находилось охотничье ружьё, которым она в тот день подстрелила двух индюшек. В голове щёлкнуло. Прямо сейчас это ружьё находилось в сарае на заднем дворе, вместе со всей остальной опасной аппаратурой. От воодушевлённой идеи пальцы затрясло мелкой рябью, а из глотки вышел вздох, не то облегчённый, не то уставший. Родители вернутся не скоро, до их прибытия ещё неделя, но за этот срок Ди быстрее успеет сойти с ума, чем дождаться их. Встав с колен на подрагивающие ноги, Ди решает осмотреться в последний раз, ведь аккуратная стопочка фотографий уже собрана и положена на край тумбочки. Это не уборка, парень не устранил и малейшей доли от общего беспорядка, но всем остальным Ди планирует заняться потом, пока возникшая идея в голове ещё свежа, а в груди пульсирует пыл. Цепкий взгляд замечает одинокую фотографию у окна. Снимок от общей кучи находился дальше всех. На фотографии был изображён малыш, совсем кроха, наверное, и года нет, с обрамляющими головку рыжим пушком волос и невероятно яркими зелёными глазами, на долю секунды показавшиеся знакомыми. На обратной стороне фотографии находилось короткое слово, сделанное каллиграфическим почерком отца. «Хэви». Ещё какое-то время смерив взглядом чужого ребёнка, Ди кладёт фотографию в общую кучу. Наверное, сын каких-то родительских друзей, решает он, покидая спальню. Сейчас его волнует другое, как пробраться в сарай и забрать ружьё.

***

      Когда Ди подходил к окну в прихожей, ни единого звука, кроме завывания на улице и собственных шагов не нарушало тишину. Волк притих, как хищник в засаде, подумалось парню. За окном кроме едва-едва утихшей метели на снежной глади находился он. Животное неторопливо мерило шаги во дворе неровным овалом. Рыжая мокрая шерсть была сбита колтунами, на лапах остались следы ещё незастывшей крови, а оставленный бордовый след, который сопровождал бродящего волка уходил почему-то дальше в лес. Проследив взглядом за красным шлейфом, Ди выглядывает животину, вероятно, некогда белого кролика, чья шкурка сейчас насквозь пропиталась кровью. Но прервавшийся след имел вдалеке своё продолжение. Такой же неровной цепочкой крови, уходящей дальше в дебри деревьев, за которыми Ди уже не может ничего разглядеть. Ухо животного пару раз дёрнулось, пока морда не повернулась ровно в сторону парня. Теперь Ди видит, что пасть волка тоже вся измазана мертвечиной, а усы не имели своей былой прозрачности, обрызганные красным, сейчас напоминали тонкие веточки. Заметив удивление отразившееся на лице парня, волчья морда исказилась в надломленной зубастой улыбке. Животное кивнуло в сторону леса, не то случайно боднуло воздух, не то на что-то намекая, и вновь ровным зелёным взглядом уставилось на человека. Оно перебралось через забор ловким прыжком, следуя по собственному оставленному следу, не забирая с собой дичи и никак на неё не реагируя. Убежал в лес не оборачиваясь, но так неторопливо, будто ожидал за собой путника. От вида кровавого следа в голове мутило, но в этой ситуации есть один плюс, Ди точно знает, что волк покинул территорию дома, и это осознание почему то сопровождалось головной болью. Парень, как только зашнуровал уличные ботинки и накинул куртку на худощавое тело, сразу выбежал к сараю. Холод на улице колол ноздри, обдувал лицо, заставлял щуриться, но в теле — переполняющее решимостью закончить всё, наконец проснуться от кошмара, поэтому такая мелочь, как холод, совсем не чувствовалась. В сарае пахло пылью, древесиной и порохом. Ружьё, как единственное огнестрельное оружие, гордо и одиноко висело на пустующей стене. Мысленно поблагодарив неясно кого, что он один ребёнок в семье, и каждый из родителей уделял ему уйму свободного времени, Ди замечает, как легко и удобно ружьё ощущается в руках — как учила мама. Найдя патроны в ящике под столом, уже успевшим покрыться небольшим слоем пыли, под которым с трудом было что-то различимо, Ди заряжает ружьё. Пока не снимая его с предохранителя, он направляется из сарая к кровавому следу. Подойдя к зайцу, что сейчас напоминает красное нечто, Ди неясно от чего останавливается. Его обратно тянет путаница из беспокойных мыслей и такая давящая от недосыпа и стресса усталость. В руках ружьё стало казаться непосильной ношей, тянущей к земле, пока ноги предательски задрожали. Он не хочет оказаться этим бездыханным зайцем, истечь кровью и так глупо погибнуть от ран недо-псины с бешенством. Когда зазвучал вой, такой зычный и давящий, на мгновение покинувшая уверенность возвращается с удвоенной силой. «Заебал!» — выкрикивает в мыслях Ди и выходит через ворота в лес, крепко держа оружие у груди. Пробираясь всё дальше, парень чувствует, как всё больше и больше опускается в сыпучие снежные насыпи. Ноги исчезали в белом покрывале чуть ли не до колен, каждый раз заставляя раздражённо шикать. На блестящем снегу, как бельмо на глазу, находилась тонкая нить из красных разбрызганных капель. Вслед за уходящим кровавым следом вела цепочка волчьих следов. Морозный воздух пробирался за ворот куртки, каждый раз заставляя вздрагивать. Капюшон через несколько шагов оказывается на голове, но теперь сердце сжимается сильнее от страха, что враг может поджидать неподалёку, оставаясь незамеченным. Глаза бегали по сугробам, выискивая яркую рыжую шерсть, а пальцы готовились снять ружьё с предохранителя. Зимой нет такой дичи, из которой могло накапать столько крови, думает Ди, идя за следом, и, словно ответ на его мысли, он видит оставленную небрежно тушку лисы. Три дырявых раны красовались на шее, животе и бедре, да оставленные так яростно, что в дыры можно заглянуть. Нить крови на белом покрывале снежного леса продолжила тянуться дальше. Ди подхватил ружьё покрепче и сглотнул. Вся та бурлящая уверенность и решимость, словно от холодной зимы, замёрзла внутри, оставляя парня опустошённым. Но яркое, как то же пылающее солнце, что, пусть и не видно за серыми облаками, но всё такое же жаркое, желание остановить весь этот кошмар тянуло парня дальше. За него делало шаги, за него держало ружьё в дрожащих пальцах. Желание, как явь перед глазами, где эта тварь дохлая лежит так же, как некогда убитая им дичь, одинокая и истекающая кровью в снегу. Спустя пару минут, по какой-то причине растянувшиеся в голове в долгие часы, с бьющим в ушах аккомпанементом стучащего сердца, Ди видит окончание кровавого следа. Закончен на дичи, безмолвно лежащей на земле, как последняя аккордная нота. Она было разодрано так, как если бы человек пытался снять с животного шкурку, но на половине пути остановился. Сглотнув вязкую слюну, Ди воровато оглядывается. Кроме заснеженной местности, голых стволов деревьев и белых полей парень ничего не замечает. Подняв взгляд, он видит серое небо, такое не радостное и унылое, что даже жалкие отголоски яростного настроя сходят на нет, заполняя внутренности непонятной пустотой и бесконечной усталостью. Ноги ныли и тянули вниз. Ветки деревьев по странному были покрыты инеем, тянули тонкие ветви к земле, под своей тяжестью чудом не ломая тонкие прутики. В душе Ди что-то едва не рвётся, само сердце, наверное, под звук тяжёлого дыхания и неторопливых шагов падая вниз. Волк тягуче сладко мерил каждый свой шаг, преисполненный гордостью, что смог чудом выманить мальчишку из укрытия. Умные глаза блестели счастьем, светились, чуть ли не как огни гирлянды. Пасть потянулась в улыбке, такой до жути неестественной для волчьего отродья и такой до боли пугающей. Раскрытая пасть высветила два ряда ровных зубов, с разводами крови у дёсен. Когда из глотки животного стало вырываться нечто на подобии рыка, Ди снял ружьё с предохранителя. Когда он направил дуло на волчью морду, животное непонятливо мотнуло головой. Оно принюхалось, в умных глазах радость превратилась в настороженность. Ди колебался только мгновение, пока волк не сделал яростный рывок в сторону парня, вероятно, изъять пахнущее порохом, ржавеющим металлом и деревом оружие. Но реакция парня была быстрее. Лишь зажмурив глаза перед выстрелом, Ди нажимает на курок. Прозвучал оглушающий выстрел, на мгновение заложивший уши, но прозвучавший пронзительный вой оказывается в разы громче. Пуля вошла прямо в грудь животного, переломав кости и разорвав мышцы, так и не вылетев, вероятно, застряв внутри пульсирующего организма. По обдавшим дрожью лапам стала стекать бордовая кровь. Из стиснутой пасти животного звучал надрывный скулеж. Этот звук был громче стучащего в ушах сердца парня, насквозь пропитан горечью и болью, поражённо осознает Ди. Волк делает неуверенные два шага к парню. Его походка шаткая, как лист на ветру, пару мгновений — и пронзенная пулей туша упадет и испустит дух. Но он идёт дальше. На каждый сбивчивый шаг Ди делает свой собственный назад, отступая, пока затылок не сталкивается с корой дерева. На шестом шагу волк неожиданно падает, растеряв все свои силы в один миг. Животное только и может, что сбивчиво дышать, выпуская клубки пара из пасти. Сзади волка нить из вытекшей крови на земле, а рядом с упавшей грудью собирается лужа, пропитывая снег. Заглянув в глаза существу, Ди столбенеет. В глазах животного застыла горечь. Зелёные пучины сочились печалью, а пасть волчьей морды была сжата будто не из-за боли, а настоящей человеческой досады. Новый надрывный и протяжный вой звучал, как мольба к своей несправедливой судьбе. Собачья смерть под шкурой волка. Сейчас это существо как никогда напоминало того кота, погибшего в пасти зверя. Когтистые лапы из последних сил дернулись, словно волк силился встать и убежать. Из леса, от парня, выстрелившего в него, или от гадкой судьбы. Из последних сил новые и новые охрипшие звуки выходили прямо из груди животного, от самого сердца, пока в волчьих глазах застывала влага. — Хр… Д-р… — всё больше и больше надрываясь, теряя последние остатки своего голоса, волк продолжает стараться, через боль стискивая пасть. — Х-хр… Д-д-д-р… Д-Ди… Веки волка стали смыкаться, а движение лап сошло на нет, словно от облегчения, вышедшего из его пасти охрипшим и теряющими силы человеческим голосом. Печальный взгляд продолжал держаться на дрожащем парне, что нервно сжимал в окаменелых пальцах ружьё, которое в итоге падает прямо у морды застывшего волка. От учащённого дыхания грудь вздымалась и опускалось в бешеном ритме, но с утекающей, как кровь из пульсирующего тела, силой, дыхание выравнивалось и замедлялось. Два хриплых вздоха успели вырваться, прежде чем взгляд опечаленных глаз не застыл насовсем. Зелёные пучины продолжали смотреть на парня, но уже куда-то сквозь него, с почти потухшим огоньком, что некогда радостно плескался в яркой радужке. На волчьей морде навсегда отразилась неизмеримая печаль и досада. Когда этот самый живой огонёк погас, а грудь так и не успела сделать последний полноценный вдох, с тела животного стала сползать шерсть. Ди подхватил ружьё, пару раз его едва не выронив. Волчьи конечности болезненно изогнулись, по-человечески выпрямились в суставах, пока животное создание, терроризировавшего Ди, не стало походить на обычного мальчишку. Пальцы человеческого существа, покрытые ссадинами, разорванными мозолями, сейчас отдают синевой с виднеющимися венами по всему предплечью. Так же и ноги, начинающие постепенно окоченевать, пока не станут твёрдыми, как лёд, и цветом соответствующим. По-детски округлое лицо, вздёрнутый по-знакомому нос, рыжие локоны с застывшим снегом и инеем в прядях и некогда умные зелёные глаза — всё, что оставил после себя устрашающий волк. Стараясь отползти от существа как можно дальше, Ди больно ударяется головой об ствол дерева сзади, но будто этой боли мало, его руки пару раз соскальзывают с ледяных осколков под снегом. Ди тянется назад, прочь от убитого человеческого ребёнка, подальше от крови и застывшего в носу смердящего запаха железа и дыма. Но неожиданная боль, которая секунду назад оплетала только руку от прошедшего острия льда, пронзила в одночасье всё тело. Крупные судороги проходились, как бомбардировка, по юноше, каждая клеточка сочилась непрекращающейся болью, а перед глазами вспыхнуло красное полотно, которое окутывало сознание в бардак даже не мыслей, а случайных эмоций. Возникший страх и паника и близко не стояли рядом с тем, что чувствовал до этого Ди. За красным полотном он не замечает, как лицо удлиняется в волчьей морде, но чувствует, что происходит что-то до невозможного неправильного. Из тела неровными клочками вырываются локоны шерсти, а из возникшей зубастой пасти вырывается вой, протяжный и скулящий, после которого не прозвучит ни единого человеческого слова.

***

      Шум бега и глухо бьющее сердце где-то в горле перебивал ветер, что сейчас бьёт по ушам с бешеной силой, заглушая всё вокруг. Перед глазами — едва ли оглядываемая тропинка, лишь смешанные разводы зелени и земли. То, что вело, — ниточка запаха, острая, нужная, почти не уловимая. Чуть ли не запутавшись в лапах и не упав, огибая поваленные брёвна, кучки и неровности, он добирается до высокого ограждения. Совсем щенок, как считают в стае, но с неслыханной прытью и силой в лапах, несвойственной волчатам в его возрасте, Хэви ловким движением в два прыжка оказывается за обратной стороной забора. После приземления тело пробивает нервной дрожью, отчего, пошатываясь, как раненый олень, он, уже поубавив пыл, добирается неровным шагом дальше. Самый пик родного и в тоже время далёкого запаха оказывается перед мордой. На это зрелище Хэви действительно смотрел, смотрел во все глаза, и не разбирал перед глазами ничерта. Шерстяное полотно развивалось, как поднятый в знак победы или поражения флаг. В знак поражения Хэви, понимает он последними остатками разума, что улетучивались вместе с ветром, так же стремительно и безвозвратно. Шкурка животного была до болезненного знакомой раскраски, светлой, с такими привычными рыжевато-жёлтыми пятнами на лапах и до сих пор сохранившимися остатками родного запаха. Она была без носителя, в который раз прокручивает в голове щенок эту кислую мысль, не в силах поверить в это. Аналогично этой шкуре были развешаны и тканевые скатерти, что так же в податливой манере развивались и пузырились на ветру. Эта волчица заменила ему отнятую когда-то давно мать, стала родной, и пусть их не связывала кровь, Хэви любил её. Но нет, это больше не его мать. Это безвольное создание, как то тряпьё на ветру, без воли и чувств. Хэви смыкает оскалившеюся пасть и закрывает влажные глаза. Опять он кого-то потерял, но сейчас это чувство утраты ощущалось в разы больнее и ярче, чем когда-то. Сквозь стиснутые зубы скользит тонкий, протяжный скулёж, надломленный и безудержный. Эти сволочи позволили своим безмозглым детёнышам наиграться с ней, потом расправились, как будто она не больше тканевой шкуры, что они носят как вторую кожу, думает разгорячённый мозг. Хэви больше не может смотреть на мать, зато её образ отпечатался на обратной стороне век до конца его жизни. Раскрыв глаза, он сразу устремляется обратно к изгороди, но у самого подножья деревянного забора останавливается. Человеческого отпрыска, худшего из подвидов людей, носящих с собой, как свою излюбленную ткань на всё тело, ружьё, смердящее порохом и металлом, нет поблизости. Он мог бы вгрызться уроду в шею, отомстить за мать, единственную волчицу в стае, приютившую, как своего детёныша, чужого щенка в самый разгар кормёжки, совсем кроху Хэви, пропахнувшего людьми насквозь. Но он не может. У него есть другая семья, выглядящая точно так же, как охотник, с лысой кожей и прямоходящим телом. — Ди… — звучит из пасти. Единственное слово, что знал Хэви, приходящееся по ушам блаженной колыбельной. Он не тронет людей, как сильно бы те не испортили ему жизнь, оставившие ему глубокие раны, сейчас спрятанные под кожей, у самого сердца. Когда-нибудь он сможет по запаху найти тех существ, что согревали его в первое время и нашёптывали неясное бормотание, совсем не звучавшее, как волчий вой. Прижмётся своим мягким боком к тому самому Ди, наловит кучу дичи, и тогда семья поймёт, кого лишилась! Когда-нибудь.

***

      Горе Виктории было неутолимо. Она уверенно держалась, но в потухшем взгляде и вздрагивающих время от времени плечах было ясно — она на грани, чтобы начать оплакивать своего второго ребёнка. По беспорядку и расположению вещей Глэм давно составил логическую цепочку произошедших событий, но озвучивать не хочет. Не может. Не сейчас, когда его жене как никогда нужна поддержка и хоть слабый лучик надежды. Его мягкие похлопывания и успокаивающие слова, как горох об стену для Вики, она, не видя мужа, уставилась в одну точку, находясь не на кухне, а где-то далеко от этого места. Глэм и позабыл, как отчаянно она может не замечать его, пока сама находится в раздумьях. Здесь поможет только напиток, да покрепче. Кофе вполне сгодится. Подойдя к газовой плите, Глэм тянется к электрическому чайнику, но рука останавливается, так и не дотянувшись до пластиковой ручки. Мужчина смотрит в окно с любопытным прищуром. Зима, словно в извинениях за бушующую погоду ранее была спокойна как никогда, даже снег успел подтаять, оголяя землю с взросшими весенними побегами. Вдалеке, за забором на самой высокой точке склона виднелся силуэт. Светлая шерсть стёкшим золотом обрамляла волчий образ под лучами вышедшего солнца. Такие же светлые ушки тянулись к небу, как настоящие радары, точно повернутые в сторону дома Глэма. А глаза до боли в сердце знакомого голубого оттенка, сейчас по печальному сощурены. В этой голубой неге навсегда застыла вьюга прошедшей зимы.