Alea iacta est/Вечный город

После того последнего разговора с Крассом и бунта римских легионов прошло несколько месяцев. Наступила зима. Луций ехал в своих богатых носилках, которые несли сразу восемь рабов. Он направлялся в Колизей, чтобы посетить очередные игры, которые ознаменовали великие дни празднеств - сатурналии*. Как и многие из сената, Луций был приглашен императором, что означало - явиться без возражений. Сулла ехал туда неохотно, он знал - там, в Колизее, он обязательно встретит Августа. Отчего-то он боялся этой встречи, хотя и сам ранее видел Красса, которой также ехал в сторону Колизея верхом на своем белом скакуне, в окружении своих воинов - преторианцев. Луций отвернулся, когда его носилки проносили мимо. Негоже сенатору знаться с неотесанными мужланами, которые теперь набирались в преторианцы. Это было простой народ - обыкновенные мужчины, чья рука не знала тонких листов пергамента и чьи плечи никогда не были окутаны в белоснежную тогу. Теперь Луций был пожизненным сенатором, как когда-то и его тесть Катон, тело которого месяц назад обнаружили в одном из римских портов, занял почетное место рядом с императором. Но Луций думал не только о своем новом положении. Он думал о Катоне. Странная смерть. Отчего Катон оказался именно там? С кем он встречался или имел какие-либо тайные дела - оставалось неразгаданной тайной. Хотя, как полагал Луций, ответ напрашивался сам собой, но новый сенатор гнал от себя закравшиеся в голову очевидные мысли... Неужели, это Красс... Нет, нет, он бы не опустился до такого, после своей победы над Римом. Сулла вспомнил те недавние события и тот их последний разговор. Он вспомнил и о том, какой ужас охватил Рим, когда те немногие когорты, что были преданы императору, схватились насмерть с теми, кто примкнул к Крассу. В эти дни Рим горевал, наблюдая, как его верные сыновья уничтожают друг друга. Тогда сам император положил конец кровопролитью, понимая, что интриги Катона и его приспешников не приведут ни к чему, кроме гражданской войны. Император тогда проявил мужество, достойное самого Марса. Это он спустился к озверевшим преторианцем Красса и объявил о том, что Рим склонит голову перед своим заступником и защитником, перед тем, кто воевал и проливал кровь ради них всех. На это пошли и некоторые сенаторы, чтобы не допустить худшее. Катону же было приказано удалиться в своё дальнее имение, пока сам император вновь не призовет его к себе. Красс был помилован, и вместо страшного выбора: позорного распятия на кресте, как предполагалось для каждого бунтовщика, либо благородного гладия в сердце - как полагалось для благородного храбреца, вновь получил золотой лавровый венец - венец победителя, который на следующий день въехал в Рим на белоснежной квадриге. Этот триумф был не просто победой Красса, но и всех тех, кого несправедливо забыли и обделили. Это была победа тех, кто был достоин ее и тех, кто верно служил своей стране. Толпа ликовала и в воздухе вновь носилось то самое: "Красс" Красс! Красс-победитель" Живой Марс с нами!". Именно в тот день Луций стоял по правую руку от императора и наблюдал, как Красс остановил квадригу рукой опытного наездника и поднимался по длинной мраморной лестнице, чтобы получить золотой лавровый венок из рук самого императора под гул ликующей толпы, под приветственные крики воинов. Но радости на лице Августа Сулла не увидел. Его бледное лицо, словно высеченное из того самого мрамора, что и лестница, казалось застыло. Глаза выражали удовлетворение, превосходство, ни не покой и радость от свершившейся победы. Что же тяготело доблестного воина? Сулла догадывался, потому что и его самого тяготела таже печаль. Красс приклонил колено перед императором, а тот возложил на голову своего доблестного воина золотой лавровый венок. Он поднял Августа и приказал трубить победный гимн, приветствуя верного стража Рима и победителя врагов империи. Вечером был грандиозный пир, который длился еще три дня, только за все это время Луций так и не увидел на лице Красса ни единой улыбки. Он впервые почти не пил, а его глаза то и дело сменялись каким-то странным выражением, и лишь горькая усмешка, иногда озаряла его лицо. Император приказал одарить доблестного защитника Рима одной из своих красивейших рабынь, привезенной из дальних стран. Красс с благодарностью принял подарок, но никогда не прикасался к этой женщине. - Ничего, он скоро придет в себя, мой доблестный Красс, эта красавица позаботиться о нем и развеет тоску нашего победителя. - говорил император, глядя на задумчивого Августа. Да, такой хитрый ход был тем самым верным и нужным "лекарством", что заменило противоядие. Так было лучше - лучше для всех.

***

Печаль, тяготевшая Суллу и Красса - была одного свойства. Оба римлянина приобрели многое и даже больше, чем раньше, но и каждый из них потерял нечто для него дорогое. Теперь, когда Луций ехал в Колизей в своих носилках, его мысли вновь вернулись к Аспасии. Уже прошло несколько месяцев, когда его любимая рабыня пропала. Пропала как раз тогда, когда Красс двинул свои войска на Рим. Луций отлично помнил тот проклятый вечер, когда не нашел Аспасии ни в своих покоях, ни в той части дома, где жили рабы, ни в своей библиотеке. Аспасия исчезла, словно и не существовала никогда. Она словно бы растворилась в воздухе. Конечно, на другой день, Луций безотлагательно объявил о возможном похищении и бегстве своей рабыни. Все же, до последнего, он лелеял мысль о том, то Аспасию похитили, сбежать сама она не могла... А быть может, его скорая женитьба подтолкнула рабыню... Нет. Он не раз убеждал ее в том, что дочь Катона лишь ступень к наивысшему положению и пожизненному месту рядом с императором, тогда как место в постели Луция будет принадлежать только ей. Вот только гордая Аспасия не приняла этого, как не приняла бы и того, чтобы ее дитя, которое она носила под сердцем - обрело лишь ошейник раба. И Луций понимал это, как никто другой, ведь его Аспасия, его Эстель, его звезда и его возлюбленная - всегда была свободна - свободна духом, разумом и чувствами. Таким не место среди рабов, им не подходит даже самый дорогой, искусной работы, золотой ошейник рабства, их разум всегда останется на свободе. - Аспасия... Где ты...? Где ты...? - слетело с губ Луция, но римлянин вовремя одернул себя, опасаясь, что кто-нибудь из рабов может его услышать. И он отдал приказ идти быстрей. До Колизея оставалось пройти несколько улиц. Толпа уже собиралась занять свои места, стекаясь большими волнами к тому месту, где вершились судьбы и жизни всех живущих в вечном городе.

***

Печаль, досада и смятение - это было то, что последние месяцы поселилось в душе Красса. Спустя месяц поле восстания и после великой победы, и триумфа, с которым Август вновь вступил в Рим, ему предстояло сделать нелегкий выбор и принять тяжелое решение. Его любимая рабыня, его возлюбленная, его египетская красавица и его единственное желание - теперь превратилась в серую тень. И, как только Пассия пришла в себя после столь ужасающих событий, ее единственным желанием была свобода. Тот короткий разговор Красс вспоминал изо дня в день, изводя себя подобным образом, не щадя своей души и разума. - Я знаю, моя красавица, - говорил Август, измеряя большими шагами свои покои. - Я обещал тебе свободу, и поверь, слово свое я сдержу, но с тех пор прошел всего лишь месяц, ты еще не окрепла... - Мой господин, отпусти меня сейчас, отпусти... Я не в силах оставаться с тобой... Прости меня... Каждая частичка меня самой рвется к тебе, но и каждая часть моего сердца не может выносить больше... - Молчи, молчи... Ни говори ни слова. - Красс порывисто подошел к ней и обнял, прижимая к свой груди. - Я отпущу тебя, отпущу, хоть для меня самого это невыносимо, но и видеть твои страдания я не в силах. Я очень люблю тебя, но не могу дать то, чего ты достойна. Но, прежде, чем ты покинешь мой дом, я должен быть уверен, что ты будешь жить в тепле и достатке... Проклятье, Пассия! Я не твой тюремщик или господин, больше - я... Я люблю тебя! О Марс, покарай меня и тот день, когда я увидал тебя там, на помосте...! Август отошел в сторону и закрыл лицо руками. - Прости меня... Не горюй так сильно обо мне. О жалкой рабыне... Я стану для тебя лишь обузой и немым укором, как и тем страшным напоминанием о разорении твоего дома, о гибели стольких людей и о... - Пассия запнулась и закрыла лицо тонким покрывалом. - Это я должен вымаливать у тебя прощение... Ты должна простить меня, девочка... - прошептал Красс. - А теперь ступай, Вариний поможет тебе собраться с дорогу и довести поклажу до твоего нового дома. Ступай... Пассия в последний раз бросила взгляд на римлянина, чьи плечи теперь сотрясались от беззвучных рыданий. Этих слез не должен был видеть никто, никто живой на земле. Спустя три дня Пассия поселилась в небольшой доме с маленьким садом, который ей подарил Август. Это было то богатство, на которое все же согласилась его бывшая рабыня, а ныне вольноотпущенница, и то самое малое, что мог дать ей Красс. Отныне в его сердце поселилось какое-то странное и гнетущее чувство. Пусть так. Ведь Пассия жива. Она достойна начать новую свободную жизнь - ведь свобода - самое ценное сокровище и самая ценная награда. А что досталось великому воину Рима? Слава и триумф, милость и покровительство императора. Новое роскошное поместье, которое даровала ему империя, взамен разоренного, и которое напоминало ему дворец самого императора. Его верные воины получили свою награду и земельные наделы. Рабы, примкнувшие к нему - свободу. Многие вольноотпущенники так и остались в Риме, и стали его новыми гражданами. На этот раз - кровь была пролита не зря. А еще? А еще ему достался золотой лавровый венок - символ доблести, мужества, победы и высшим знаком воинской славы. Слишком дорогой ценой достался этот лавровый венок. Слишком дорогой. Рим - покорился ему и остался у его ног, но в душе у римлянина не осталось преданности и прежней любви к этому вечному городу.