Alea iacta est/Вечный город

В это время в сенате происходило то, что часто сами римляне называли недостойное зрелище. Некоторые сенаторы, напуганные восставшими легионами, собравшиеся во дворце императора, полагали, что нужно пойти на уступки, другие были уверены, что подобный шаг, на который решился Красс — повлечет за собой последствия куда серьезней. Император же молча внимал, глядя на собравшихся, понимая, что идея Катона и тот способ, который тот выбрал, чтобы наказать взбунтовавшегося любимца, был слишком опасен. Гражданская война — эта фраза почти слетала с уст немногочисленных сенаторов, которые все же поддерживали решение Красса, но не опасались так открыто выступать против воли императора. Обстановка накалялась с каждой минутой, а единого решения так и не было представлено. Сулла и Катон были тут же и участвовали в диспуте, который разразился довольно скоро не смотря на присутствие императора. — Что же вы ожидаете от того, кто не пожалел собственного брата? Ведь Красс подверг децимации не только простых воинов — среди них был его брат! Родной брат! — воскликнул кто-то из сенаторов. — Этого требовал случай и его положение командующего. — возразил кто-то из собравшихся. — Красс выполнял свой долг. Он воин прежде всего, он возглавляет армию Рима, а не собрание жирных идиотов, набивших себе карманы за счет поставок продовольствия и амуниции! Это был Публий, который до этого сидел тихо и просто наблюдал за разыгравшимся представлением. Но сам он уважал Красса за его заслуги перед империей и любил его как человека чести, слова и дела. — И это известно не только мне, мой император, но и тем, кто когда-то сражался бок о бок с Крассом. — добавил Публий, глядя в сторону Луция. — Я предлагаю признать Августа Красса бунтовщиком. — спокойно ответил Катон. — Лишить его наград и почестей, лаврового венка и отправить в изгнание, а его имущества и земли изъять. Иначе, мы не можем гарантировать Риму и империи спокойной жизни. — Признать Красса бунтовщиком — означает начать гражданскую войну, Катон! — рявкнул император, которому надоел глупый бездейственный спор. Он с силой ударил рукой по стоящему рядом с его местом столу. Да так сильно, что стоящие кубки и чаши зазвенели. — За Крассом — армия! За Крассом опыт, даже в отдаленных провинциях империи его почитают и готовы идти за ним в бой, хоть сейчас! За Красса поднялись даже рабы и гладиаторы из его лудусов! А что предлагает сенат? Или вы сами готовы идти против моего лучшего военачальника с оружием в руках? Не припомню, Катон, тебя с мечом или копьем. — Воевать не мое дело, мой император. — сдержанно ответил Катон, слегка склонив голову. — Вы же сами дали мне разрешение, чтобы покарать Красса. — Нет, чтобы он остепенился, но вы и пальцем не должны были его трогать! — император был в бешенстве и понимал, что подобные поспешные и не слишком разумные действия не только не напугали Красса, а наоборот — только разозлили его. Покой Рима и всей империи висел на волосе. Не хватало еще бунта в армии, тогда — это можно было расценивать как прямое свержение власти, а этого ни один правитель допустить не мог. А еще Красс был одним из самых богатых людей Рима, владел огромным количеством земель и домов. Он вполне мог соперничать с самим императором, как и претендовать на власть. И император никогда не забывал об этом. — Что ты можешь предложить, Септий? — обратился он к другому сенатору. — Переговоры, мой император. И только переговоры. Мы не можем допустить гражданской войны, тем более тогда, когда большинство армии на стороне Августа Красса. — ответил сенатор Септий. — Но посланника стоит выбирать особенно тщательно. Красс славен не только своим военным искусством и доблестью, но и своим блестящим талантом стратега. В чем другом, но в уме ему не откажешь. Полагаю, что эту обязанность сможет выполнить самый близкий к Крассу человек. — И кто же это, по-твоему? — осведомился император, словно не понимая о ком идет речь. — Всем известно, что Луций Корнелий Сулла, близкий друг и соратник нашего взбунтовавшегося военачальника. — уверенно ответил Септий. — А ты, Сулла, кого бы призвал на место военачальника и вручил бы ему всю римскую армию? — поинтересовался император, поглядывая на новоиспеченного сенатора, который стоял рядом с Катоном и все это время не проронил ни единого слова. — Если бы я был императором… Я бы немедленно призвал Красса, ибо я более никого не вижу во главе нашего доблестного славного воинства. Рим и его граждане, как и вся империя, находились бы под его защитой. Впрочем, они находятся и сейчас… Сам я, еще совсем недавно, тоже был воином, но в военном искусстве не преуспел так, как это сделал мой друг. Я бы доверил защиту Рима и всей империи только Августу Крассу. — ответил Луций, хоть и не очень уверенно. — Что ж, действительно, так будет лучше, если Сулла сам проведет переговоры с Крассом. Если сможешь его уговорить отвести войска и прийти ко мне на поклон — место сенатора останется за тобой пожизненно. — улыбнулся император. Луций поклонился и тут же поспешил исполнить эту просьбу-приказание. Теперь только от него самого зависела его судьба, впрочем, как и судьба вечного города — Рима.

***

Тем временем Красс отдал последние распоряжения слугам, чтобы оставшихся в живых и раненых отправили в его загородное поместье и выставить двойную охрану, а также выделить дополнительную когорту для охраны. Так было спокойней. Это вилла не была столь шикарна, как его дом в Риме, но здесь действительно царил какой-то покой и тишина, и именно здесь военачальник чувствовал себя куда лучше, чем посреди вечных шумных пиров и многочисленных гостей. Решено — он спрячет Пассию и остальных именно там, под надежной охраной, подальше от глаз Рима, а потом… А потом, Август был готов ко всему, к любому исходу и к любому сражению, только бы добыть головы этих ублюдков и самого главного из них — Кассия. Он еще раз обошел свои покои медленной поступью, обводя взглядом знакомые стены, дорогой триклиний и роскошные предметы, некоторые из которых были разбиты, другие просто валялись, где попало. Римлянин будто прощался с этим ненавистным домом, с этой непомерной роскошью, богатством и изысками, которые не принесли ему счастья. Вся эта суета и бессмыслица… Красс поглядел на яркое солнце, возвещавшее новый день. В последнее время он часто вспоминал походы на Галлию, страшные жестокие сражения, свирепые лица воинов-галлов, то, как они отчаянно и храбро сражались, а еще все тяготы и лишения, которые его людям и ему самому удалось претерпеть. Разве все это было напрасно? Возможно… Все тщета и суета. Но его несметные богатства, которые, как говорили слухи, превосходили состояния сенаторов и самого императора; владения, состоящие из обширных земель, многочисленных домов, лудусов с лучшими гладиаторами, роскошных вилл, простирающихся от самого Рима до испанских земель — разве это не было достойной наградой за его пролитую кровь и раны? Возможно… Но теперь Крассу хотелось иного. Ему хотелось покоя. Того самого, которого жаждет измученная душа и изможденное тело. Покоя и покинуть этот проклятый вечный город! Он ненавидел Рим, но он был всем ему обязан, как был обязан и благодарен своему мечу и воинскому искусству. Глубокие морщины прорезали лоб римлянина, а глаза стали еще задумчивей и суровей, чем раньше. Пассия… Эта мысль также то и дело не выходила у него из головы. Да, он может купить тысячу таких рабынь, куда моложе и краше, которые исполнят любой его каприз, любую прихоть или желание. Но никто еще не тронул струн его души, разума, а не только дал радость для тела. Никто. Кроме нее… Видят боги он не хотел для Пассии такой горькой участи, как не один любящий мужчина на земле… За что боги наказали его? Его — великого воина Рима, военачальника всей империи, его — Августа Красса… А есть ли они эти боги, раз допустили такую чудовищную несправедливость и жестокость? Красс не выдержал и швырнул чащу с недопитым вином в сторону мраморной статуи Марса. Его размышления прервал один их легионеров. — Мой император, к вам приехал сенатор Луций Сулла, он просит впустить его в дом и у него есть важный разговор. Также он желает передать волю сената и Рима. — сказал Северий, привычно стукнув себя в грудь и вытянув руку в знак приветствия своего военачальника. — Приведи его сюда, Северий. — кивнул Красс. — Сейчас начнется торг не хуже, чем на невольничьем базаре… Не пропускать никого в мои покои, кроме сенатора. Легионер вновь вытянул руку в привычном жесте и вышел.

***

Когда Луций вошел в знакомые покои дома своего друга, он впервые испытал странное чувство, ведь раньше римлянин всегда был для Августа дорогим гостем, близким другом, с которым они делили все радости и горести, а теперь? Нет, прочь сомнения, он уже сделал свой выбор. Отныне, их дороги расходятся, а Сулла почти достиг своей цели, стоит ли отступать сейчас? Нет. Он уже так близок к желанному место пожизненного сенатора — это дорогого стоит… А Красс? Август сам выбрал свою судьбу и возможно, будет не раз еще жалеть и проклинать свое опрометчивое решение, когда император отправит его в ссылку или предаст позорной казни. Но, впрочем до казни вряд ли дойдет, военачальник был дорог императору и тот вовсе не хотел терять такого славного героя, отважного воина и талантливого стратега, который мог вести за собой легионы. Нет. Сейчас Сулла должен думать прежде всего о своем новом положении и о том, как его закрепить, уговорив Красса отвести воинов и склониться перед императором. — Август, приветствую тебя и скорблю о твоем горе, меня прислал сенат, чтобы положить конец этому глупому противостоянию. — начал Луций, когда вошел в покои своего друга. — Неужели? Они прислали тебя… Интересно, значит в сенате больше никого не нашлось? — усмехнулся Август, приглашая картинным жестом Луция к столу, на котором валяли разбитый кувшин и какие-то остатки пищи. Кубок Красса валялся на полу, а мраморная статуя Марса теперь была окрашена каплями красного вина, стекавшими куда-то вниз на ее постамент. — Давай-ка обойдемся без лишних манер и долгих речей. — продолжал он. — Что тебе нужно? И что нужно сенату и императору? Говори прямо, здесь, кроме нас, никого нет. — Все боятся, что ты захватишь власть и разразиться война. — ответил Луций, спустя некоторое время. Он все же сомневался, что в покоях больше никого не было. — Сенат выставил свои условия. Переговоры необходимы, прежде всего тебе самому! Разве ты не представляешь, чем все это закончится? Будет гражданская война и тогда… — Война… А они не испугались послать тебя сюда? Быть может я прикажу тебя убить или пытать? Или просто распну тебя, словно раба на кресте? Странные нынче переговорщики — продолжал военачальник, перебивая Луция, словно разговаривая сам с собой. — Они сначала предают и продают своих друзей, а потом пытаются выйти сухими их воды, да еще имеют неслыханную дерзость диктовать свои условия! — Власть всегда ставит условия, Август. И ты сам выставишь подобные, если вступишь в эту борьбу. — ответил Луций. — А убив меня, ты ничего не добьёшься и лишь разозлишь императора еще больше, да и моего будущего зятя Катона. Убить переговорщика — настоящее варварство. Я предлагаю тебе условия… — Можешь не сомневаться, Луций, если бы я хотел власти, я бы взял ее. — возразил Красс, холодно взглянув на друга, который торговался с ним не только за свое место в сенате, но теперь и за свою жизнь. Он медленно поднял валявшийся на полу кубок и наполнил его вином из другого кувшина, который стоял неподалеку. — Но что ты скажешь о моем разорённом доме? Убийстве моих слуг и рабов? — Я могу понять тебя, Август, поверь, виновные будут наказаны за то, что разорили твой дом… — начал Луций. — Да плевать мне… На этот дом и… И все, что в нем есть! — рявкнул Красс. — Но мне не наплевать на людей! И Рим заплатит за это сполна, как заплатит мне за гибель моего сына и за страдания моей любимой женщины — это то, чего я никогда не прощу ни Риму, ни тебе, Луций! Никогда! — Я не знал… Не знал ничего о твоей Пасси. Поверь, она всего лишь невинная жертва… — Луций понимал, что дело зашло слишком далеко и принимало личную окраску, возможно, наёмники Кассия перестарались, зато теперь Красса успокоить будет намного сложней, а может и невозможно. Если бы речь шла о какой-то из рабынь, даже об одной из тех, к кому Август испытывал большую привязанность — то новый роскошный подарок в виде очередной красотки мог бы исправить положение, но не теперь. Луций сам был свидетелем того, как Красс бросился спасать рабыню на арене, заслоняя ее собой от диких животных — это была не просто бравада или отвага умелого воина, похваляющегося своим искусством владения оружием. Нет. Красс действительно влюбился в эту рабыню с помоста, неожиданно даже для себя самого, но эта влюбленность и страсть переросли в настоящее глубокое чувство. Он любил Пассию и вовсе не собирался расставаться с ней, как и не собирался прощать нанесенную ему страшную обиду. Луций понимал, что теперь ему и Катону придется доказывать, что подобный налет совершили взбунтовавшиеся рабы и гладиаторы — только вот Красс знал истинное положение вещей и прекрасно понимал, кто стоит за столь омерзительным ночным нападением на его дом. Красс больше не верил ни сенату, ни императору, ни своему близкому другу. — Чего ты не знал? — спросил Август, отставляя кубок и так и не притронувшись к вину, внимательно глядя на Луция. — Что на мой дом и на моих людей готовиться нападение? Что эти стервятники дожидались, пока я и моя когорта выступит маршем на сенат и перекроет Аппиеву дорогу, дороги ведущие в порт, а также и то, что армия и ее командиры примут мою сторону? Трусливое решение, принятое Катоном, только подтолкнуло моих верных товарищей и командиров выступить против сената и существующего порядка. — Катон высказывался только о том, чтобы найти для тебя наказание. Наказание твоей дерзости! Найти на тебя управу, уж поверь, может не каждый! — вспылили Луций, выслушав подобный упрек от своего друга. — Воевать с рабынями и детьми — это, по-твоему, способно меня сдержать? Это может быть мне наказанием? О чем ты говоришь, Луций?! Даже будучи в галльском плену, я не слышал большей гнусности, чем сейчас слышу от тебя! — Красс побагровел, но сдержался, убирая руку от рукоятки гладия. — Я пришел сюда не для того, чтобы ссориться или обвинять, а передать волю императора и сената. — ответил Луций, понимая, что от этих переговоров зависит его окончательное будущее положение в сенате. — Император согласился на то, чтобы мы провели переговоры… Неужели ты хочешь еще большей крови? Я, от имени сената… — Вот как? — удивился Красс, деля вид, что слышит об этом впервые. — Сената? Ты? Так вот значит как… Значит ты меня продал за место в сенате… — Я не продавал тебя, Август, о чем ты? — спохватился Сулла. — Ну, да это теперь не важно… — продолжил Красс. — Знай, в любом случае, ты продешевил! Продешевил… А теперь уходи, уходи и передай сенату — ни мои воины, ни примкнувшие к нам рабы, ни военачальники, ни я сам — никто не изменит свою волю, никто не сойдет с выбранного пути — пока Рим не заплатит сполна. Заплатит обещанное солдатам, заплатит ветеранам их землей и наделами, домами и обеспечением! Что касается моего дома… Красс замолчал на какое-то мгновение. — Что касается моего разорённого дома и нанесенной мне обиды — я требую выдать мне преступников, тех, кто организовал нападение — имена тебе известны. — продолжил он, после некоторой паузы. — Если Катона и Кассия выдать мне откажутся, я найду их даже тогда, когда сам Плутон придет за мной. Так и передай. А теперь — убирайся вон, твое место в сенате, а не среди честных достойных воинов. — Мы не договорили. — настаивал Луций, сделав шаг вперед. — Неужели? — Красс удивленно приподнял брови и сверкнул глазами. — Я все сказал и повторять больше у меня желания нет. Либо Рим и сенат примут мои условия и склониться перед моими воинами и теми, кто все эти годы защищал империю и приумножал ее богатства, либо я поставлю Рим на колени! Иди, Северий тебя проведет. Разговаривать больше было не о чем. Теперь лишь только чудо могло помочь избежать нового кровопролития и возможной войны