Чудовище

«Человек — существо адаптивное и со временем привыкает ко всему». Так гласила прописная истина, известная Леви с детства. Однако же, к такому, как он — к порожденному проклятьем чудовищу, — это правило, по-видимому, не относилось. К присутствию в замке Эрвина Леви так до сих пор и не привык. Он то и дело просыпался среди ночи, охваченный страхом, что знакомство с Эрвином ему привиделось, и успокаивался лишь после того, как заглядывал в его спальню и убеждался, что тот спит безмятежным сном. Он чувствовал себя странно, пряча тело под красивой одеждой и спускаясь в натопленную столовую, где для них двоих уже был сервирован стол. Держа в звериных лапах серебряные нож и вилку, поддерживая начатый Эрвином разговор, ощущая на языке вкус человеческой пищи, а не пойманной в подлеске дичи, Леви постоянно ловил себя на мысли, что видит удивительный сон, и до смерти боялся пробуждения. Особенно страшно ему становилось тогда, когда ощущение счастья казалось практически осязаемым: в те минуты, когда он тихо лежал на груди Эрвина и прислушивался к новому для себя звуку — биению чужого сердца. Оно стучало гулко, ровно и медленно, и каждый удар отзывался в солнечном сплетении Леви вспышкой шаровой молнии, что наэлектризовывала всё его тело. И сам не замечая, как засыпал, облокотившись на Эрвина, Леви всякий раз просыпался на его груди и еще долго лежал без движения, силясь убедить себя в реальности происходящего. Набирался смелости и тихонько поворачивал голову, чтобы в свете догорающих свечей увидеть его прекрасное лицо. Увидеть сомкнутые веки и подрагивающие светлые ресницы, горбинку на носу и блеклый след веснушек на переносице, розовеющие щеки… и приоткрытые влажные губы. При взгляде на них Леви невольно вздрагивал и замирал, чувствуя, как в уродливом зверином теле пробуждается глубокое, неизбывное желание, присущее исключительно человеку — желание накрыть эти губы своими, запечатлев на них трепетный поцелуй. Самый робкий, осторожный и ласковый, самый первый в жизни юного Леви и сделавшийся его несбыточной мечтой — с длинной мордой и пастью чудовища поцелуи были физически невозможны. И пусть долгие годы Леви считал это логичным и правильным, пусть прежде влечение было чуждо ему как в человеческом, так и в зверином обличьи, пусть сама мысль о возможной близости с Эрвином казалась ему святотатством, Леви отдал бы всё, что имел, лишь бы хоть на миг оказаться в теле обыкновенного юноши и украсть незаслуженный поцелуй. — О чем ты думаешь? — После непродолжительного сна голос Эрвина звучал низко и хрипло, в нем сквозила искренняя теплота. — У тебя такой мечтательный взгляд, и ты выглядишь, не знаю, счастливым? — А может, я и правда сейчас счастлив. — Леви отвернулся, пряча черный нос под лацканом его жилета. — Во всяком случае, мне хорошо. Тебе разве нет? — Мне тоже. — Эрвин улыбнулся и провел обеими ладонями по сложенным крыльям Леви. Похоже, он и правда любил эти крылья — чуть просвечивающие на свету, покрытые множеством шрамов, напоминающие шкуру животного… ненавистные для самого Леви. Отчего-то Эрвин смотрел на них иначе — без естественного отвращения, но с интересом и глубокой нежностью. — Так о чем ты думаешь, поделишься? — О том, как у тебя сердце стучит, — признался Леви, не поднимая смущенного взгляда. — Совсем не так, как моё, моё по-другому ощущается. Я ни разу в жизни не чувствовал чужого сердца, что билось бы так близко. Это… пугает и волнует, и еще что-то… Непонятно говорю, наверно? Ладони Эрвина от кожистых крыльев плавно переместились к плечам, затылку, шее. Прошлись по выступающим позвонкам и поднялись выше, невесомо поглаживая у самых рогов и за ушками. Эта ласка была простой, почти безотчетной, бесхитростной, и почему-то от нее Леви страшно хотелось заплакать. — Я понимаю, — печально отозвался Эрвин. — Это всё от одиночества, Леви. От тоски по умершим и, быть может, от чувства вины. Я и сам не могу уже вспомнить, как ощущались мамины объятия, каково было видеть её улыбку или слышать её сердцебиение. Неудивительно, что и ты это всё забыл. — Не забыл, а не знал, — еле слышно выговорил Леви. Он был юн и неопытен, он полжизни провел взаперти, и оттого совсем не разбирался в людях, но по Эрвину было видно — тот не знал терзающей Леви боли и любовью был наполнен до краев. Той особой, неисчерпаемой любовью, которую дарит своему ребенку мать, когда качает его на руках, убаюкивает, лелеет, ласкает. Когда крепко обнимает и нежно гладит по склоненной голове, когда утирает слезы и шепчет слова утешения. Леви знал — так бывает. Он читал о таком в детских книжках, видел урывками в швейной комнате миссис Кирштайн, то и дело тормошившей скачущего возле нее Жана, слышал от Фарлана и Изабель, что скучали по давно умершей матери. — Я об этом мечтал всё детство. — Откровения слетали с губ Леви одно за другим, и он не знал, как это остановить, да ему и не хотелось останавливаться. — Чтобы мама мне улыбнулась, чтобы обняла по-настоящему. В смысле, не во сне, как обычно… Я часто видел такое во сне. — Эрвин набрал в грудь побольше воздуха, явно собираясь что-то сказать, но Леви опередил его: — Только не жалей меня, ладно? Не надо. Лучше расскажи, о чем в детстве мечтал ты сам. — Да о всякой ерунде, если честно. — Эрвин усмехнулся и потрепал Леви по голове. Тот недовольно поморщился. — Я был очень впечатлительным ребенком, наверное, даже слишком. И еще обожал читать. Читал про моря и океаны, про приключения, путешествия, дальние страны… Мечтал, что буду однажды свободным, как птица, и облечу весь мир, и увижу все его чудеса! Вот только крылья у меня почему-то не выросли. Пропустив мимо ушей не то комплимент, не то весьма ироничную шутку, Леви взмахнул крыльями и плавно поднялся в воздух. — Покажу тебе кое-что, — коротко ответил он, поймав на себе вопросительный взгляд. — Это к слову о путешествиях. Не пугайся — ничего такого. Эрвин выразительно улыбнулся — разумеется, он был не из пугливых, и Леви убедился в этом не раз и не два за время их недолгого знакомства. Смелость Эрвина порой граничила с безумием, отдавала отчаянием, тягой к смерти она горчила на языке, но Леви нравился этот вкус, как нравилось всё, что он чувствовал и видел в Эрвине. И сильнее всего хотел так же нравиться ему, оттого искал любой способ сделать ему приятно. Новые книги (те, что были новыми почти десятилетие назад) всегда хранились внизу — это отпечаталось в памяти Леви тихим хрустом свежеизданных страниц и запахом чернил на бумаге. Ребенком он мог подолгу сидеть прямо на полу, обложившись купленными отцом новинками и разглядывая картинки, интересовавшие его гораздо сильнее текста. В глубине души он всегда надеялся, что встретит в библиотеке папу. «Раз тот заказывает столько красивых книг, значит, должен приходить и читать их, верно?» — думал маленький Леви, одновременно боясь и жаждая встречи. Но лорд Кенни отчего-то не приходил, и для чего ему книги, не знали ни Моблит, ни Ханджи. — Вот она, погляди! — радостно воскликнул Леви после непродолжительных поисков. С одной из нижних полок, находившихся возле самого дивана, он выудил толстый пурпурный томик, увитый золотыми вензелями. — «Новейший атлас географических открытий», — с особой гордостью прочитал он. — Одна из самых последних и самых любимых мною книг. В ней столько иллюстраций и карт! Не сомневаюсь, ты в нее влюбишься… Эрвин? Лицо смотревшего на атлас Эрвина напоминало посмертную маску и было бело, как мел. Его руки тряслись, в остекленевших глазах стояли непролитые слезы. Он был похож на человека, что увидел призрака или встретил ожившего мертвеца, и охвативший его ужас тотчас же передался Леви. Он мигом отбросил ставшую ненавистной книгу, словно ядовитую змею, и кинулся к застывшему без движения Эрвину. Обнял его за плечи, опустился на колени, заглядывая в безжизненное лицо: — Что такое? Что случилось? Эрвин? Тот молчал, взгляд его был прикован к лежащей в отдалении книге. К проклятому атласу, который Леви готов был немедленно сжечь вместе со всей своей библиотекой и замком, лишь бы прогнать с самого прекрасного во вселенной лица выражение невыносимой муки. Будто почувствовав его смятение, Эрвин заговорил: — Ты… на самом деле существуешь, Леви? — Его голос звучал надломлено, будто сорванный в непрозвучавшем крике. — Да. И ты тоже. Всё на самом деле, честное слово. Слышишь? — Да, но будто бы нет. — Эрвин медленно смежил веки и заговорил так, словно разговаривал с самим собой. — Этого не может быть, чтобы снова вернуться в начало. Чтобы снова эта книга, эта чертова проклятая книга, за которую я помог Роду Райссу, за которую научил Имир читать. Из-за которой погиб отец, из-за которой умерла мама, из-за которой ты потерял свою семью и столько страдал… Из-за меня. Сколько боли я причинил тебе, Леви! Леви понятия не имел, о чем говорит Эрвин. Кто такая Имир и при чем тут местный дворянин Райсс, некогда конфликтовавший с покойным лордом Кенни. В эту минуту ему не важна была правда, он не ждал объяснений и не собирался приставать с расспросами. Он только крепко обнял что-то бормотавшего себе под нос Эрвина и решил про себя, что если тот виноват перед ним, то он прощает, за всё прощает. — Это ничего, — успокаивая их обоих, тихо проговорил Леви. — Это ничего — все порой совершают ошибки. В длинном списке того, чего Леви просто не выносил, ошибки занимали почетное первое место. В детстве они были тем единственным, что могло довести всегда спокойного ребенка до слёз, даже если повод был пустяковым, вроде не донесенной до рта ложки каши или чернильной кляксы на воротнике его чистенькой рубашки. А когда доктор Зоэ указала ему на ошибку в очередном бессмысленном письме к матери, Леви и вовсе спрятался от нянек в холодном сыром подвале и провел там всю ночь, наказав себя за безграмотность и заработав воспаление легких. Леви ненавидел ошибки. Они были для него главным свидетельством собственного несовершенства, не будь которого (так он, будучи ребенком, считал), родители бы точно его любили. И потому ошибок в отношениях с Эрвином Леви всячески старался избегать, но всё же совершал их снова и снова. Поначалу Леви был с ним чересчур резок и груб, после, напротив — слишком ласков и откровенен. Он быстро пристрастился к его объятиям и прикосновениям, он поделился с ним своей тайной и своей болью, он клещами вытащил ответные признания, когда, пусть и без дурного умысла, показал бедному Эрвину тот самый злополучный атлас. И каково же было удивление Леви, когда результатом совершаемых им ошибок, бесконечных, непростительных ошибок, стало доверие, появившееся между ними, и настоящая, искренняя близость. Когда зловещая родительская комната перестала манить его своей отвратительной грязью, когда нужда в повторении наказания уже не ощущалась так явно и так остро, когда между появлением свежих ран и заживлением сердца в объятиях Эрвина Леви начал уверенно выбирать второе. И больше всего на свете ему хотелось (помимо снятия проклятия, конечно) лишь одного — принести такое же успокоение Эрвину. Только об этом одном Леви думал тем вечером в библиотеке, когда, немного придя в себя, Эрвин рассказал ему о подлости Рода Райсса, глупости его любовницы Имир и наивности учительского сына, ставшего невольным помощником в осуществлении плана Райсса. Леви молча слушал его, такого потерянного, измученного и разбитого, и перед его внутренним взором вставала опустевшая деревенская церковь, одинокая свеча, освещавшая тело покойника, и дрожащий от испуга мальчик, что пробирается к открытому гробу и кладет в него сверкающий вензелями атлас. «Помогло?» — было единственным, что осмелился спросить Леви. Эрвин кивнул, пряча голову на его груди: «Помогло».

***

Таким пронзительно-голубым, удивительно чистым и ясным раскинувшееся над ними небо не было еще никогда. Леви прожил в этом месте достаточно, чтобы знать наверняка — таким оно было впервые. Оно было — сама весна, наступившая внезапно и стремительно, захватившая в сладостный плен истощенный зимою лес, тихий сад и весь замок незадачливого лорда Леви. Этой буйной весной в одно мгновение пропиталось всё, начиная ароматным медовым воздухом и заканчивая душами тех, кто был заперт в заколдованном замке. В коридорах и залах зазвучали робкие разговоры, суть которых была — отчаянная надежда, зазвенел тут и там еще тихий, неуверенный смех, захлопали отворенными ставнями сверкающие на солнце окна. Замок ожил и наполнился светом, однако в полную силу пробудившая его весна разошлась снаружи, за его пределами. Когда, крепко держа Эрвина за руку, Леви вышел за калитку, увитую зацветающим плющом, на них обоих обрушился всей своей радостью зеленеющий весенний лес. Свежим воздухом наполнил их легкие, птичьим гомоном заглушил негромкие голоса, сладким трепетом наполнил душу и сердце. На минуту-другую Леви даже забыл, куда только что шел, куда вел покорно следовавшего за ним Эрвина — так легко, беззаботно и хорошо было просто стоять на опушке, слушать пение птиц и невольно щуриться, подставляясь лучам ласкового солнца. — Этой ночью тут было совсем иначе, — задумчиво протянул он, не вполне осознавая, что произносит вслух то, что следовало бы оставить в мыслях. — Ты был здесь ночью? — сразу же переспросил Эрвин. Вероятно, он уже полностью пришёл в себя или же не был настолько ошеломлен, чтобы не услышать необдуманных слов, сорвавшихся с языка Леви. — Да. Да, был. — Леви кивнул, не желая вдаваться в подробности, и быстрее зашагал вперед. — Сейчас сам всё увидишь. Тут близко. Еще несколько напряженных минут они пробирались сквозь заросли орешника, пока не вышли на солнечную поляну, лишь слегка затененную кронами высоких сосен. Под одной из них отчетливо выделялся прямоугольник свежевскопанной земли, поверх которого лежал массивный широкий камень. При виде него Эрвин прерывисто вздохнул и до боли сжал в своей руке мохнатую лапу Леви. — Это…? — Да. — Леви видел по обескровленному лицу, что озвучить свой вопрос Эрвин попросту был не в состоянии. — Я подумал, они заслуживают покой. «Ты заслуживаешь», — мысленно поправил он себя. — Здесь… они все? — Эрвин медленно разжал кулак и направился к могильному камню. — Да, извини. Мне хотелось… я пытался похоронить их отдельно, но не смог разобрать… извини. Они все здесь, я посчитал. Их девять. Эрвин ничего не сказал. Через пару мгновений он наконец дошел до братской могилы своих учеников и упал на колени, закрыв лицо дрожащими ладонями. Леви тихо всхлипнул и отвернулся. — Леви. Леви! — Голос Эрвина прозвучал едва слышно, однако Леви тут же откликнулся на его зов и моментально оказался рядом. — Чем-то помочь? — Если тебе не сложно. — Эрвин поднял на него глаза, на удивление сухие. В отличие от Леви, он, видимо, хорошо владел своими эмоциями. — Я хотел бы одолжить у тебя кинжал или кортик — написать на памятнике их имена. Леви грустно улыбнулся и выпустил острые когти: — Хочешь, я напишу? Разумеется, под твою диктовку. Не вставая с колен, Эрвин согласно качнул головой и назвал Леви первое имя: — Армин Арлерт. В освещенный утренним солнцем замок Леви возвращался в одиночестве. После того, как он выгравировал на камне все девять названных Эрвином имен, он почувствовал себя лишним на своеобразном прощании учителя с учениками. И пойти домой (хотя родной замок никогда не был для него истинным домом) показалось единственно верным решением. Он предупредил Эрвина, что будет ждать его скорого возвращения, и побрел обратно по давно заросшей лесной тропе. Леви не боялся, что тот сбежит, теперь, когда путь к деревне был свободен от преград. Они оба знали, что Эрвин давно уже не пленник. Проходя мимо кустов орешника, Леви услышал сбоку торопливый шорох и заметил среди ветвей едва уловимое движение. С ощущением легкого дежавю он подошел ближе к ореховому кусту и попытался заглянуть вглубь молодой листвы, что скрывала от него источник шума. В ту же минуту на него уставилась пара маленьких черных глаз, и их обладательница, крохотная яркая птичка, сердито засвистела, возмущенная бессовестным вторжением. По её оранжевой грудке Леви тотчас же узнал малиновку и увидел под её бурыми крыльями маленькое круглое гнездо с лежащими в нем голубоватыми яйцами. Птичка продолжала отчаянно ругаться, а Леви сиял ярче начищенного пятака, вспоминая приметы, в которые верил в детстве. «Повстречался с малиновкой весной — загадывай заветное желание, — про себя приговаривал Леви, направляясь к незапертой калитке, — услышал её пение в лесу — знай, что рядом — твоя истинная судьба». Одна примета была счастливее другой, и Леви смаковал их всю дорогу до замка, пока не поднялся по высоким ступеням и в пустынном холле не наткнулся на обеспокоенного Фарлана. — Доктор Зоэ просила вас зайти к ней для разговора, милорд, — тут же выпалил тот, добавляя таинственным, страшным шепотом: — Для очень важного разговора, милорд. Доктор так и велела вам передать. Мне показалось, она была не на шутку рассержена! Леви укоризненно покачал головой, сам не зная, от чего раздражается больше — от паникерства ли Фарлана, бесцеремонности доктора Зоэ или от вмешательства реальности в его мечты. Он недовольно шикнул на перепуганного Фарлана, по-прежнему не находившего себе места от волнения, и с неохотой зашагал по направлению к башне, занятой кабинетом, архивом и лабораторией доктора. Он шел нарочито медленно, будто пытаясь оттянуть неизбежное, и бездумно вслушивался в тишину, которая по мере его приближения к кабинету наполнялась довольно интересными звуками: мерным постукиванием и щелчками, тихим скрипом и неразборчивым бормотанием. — Дадададада, — уже совершенно отчетливо услышал он, подходя к приоткрытой двери, за которой, судя по голосу, сейчас находилась Ханджи. — Дадададада, — речитативом повторила она. — Нет! Нет же, Моби, не там! — Ханджи с Моблитом явно что-то искали. — Ну почти же… давай! Да, вот так… да-да-да… Да. Да! Заинтригованный тем, что же, черт возьми, у них там происходит, Леви постучал в дверь, пытаясь соблюсти приличия, и ненароком распахнул ее настежь, заставая сцену крайне странную и непонятную. Перед заваленным записями столом стояла доктор Зоэ, будто увлеченная чтением какой-то книги, но стекла её дверок запотели, как окна в натопленной комнате, и увидеть хоть что-либо через них было решительно невозможно. Её верхние ящички неконтролируемо, судорожно выдвигались, в то время как в нижних… В нижних хозяйничали белые перчатки Моблита. Они то пропадали полностью в таинственной глубине, то вновь оказывались снаружи, перепачканные в масле и, кажется, насквозь промокшие. Голос Ханджи во время его уверенных движений становился высоким, словно звон изысканного хрусталя, и в конце концов перешел в одну пронзительную ноту, отчего её дверцы распахнулись, и она увидела стоявшего на пороге Леви. — Господи боже, что вы тут забыли, милорд? — громко взвизгнула она и разразилась истерическим хохотом. Леви подождал, пока она успокоится, и растерянно произнес: — Ты сама мне сказала прийти! Уж не для того ли, чтобы я посмотрел… посмотрел на творящееся здесь безобразие? — Вопреки ожиданиям Леви, его упрек вызвал у Ханджи лишь еще один приступ хохота. — Можно и так сказать, — невозмутимо парировала она, насмеявшись вдоволь и захлопнув наконец все дверцы и ящички. Леви отметил, что у Моблита хватило совести притаиться на одной из её многочисленных полочек. — Я хотела поговорить с вами, милорд. Очень серьезно поговорить! — После того, что вы с Моблитом здесь устроили, я не испугаюсь твоего строгого тона, Ханджи. — Леви устало улыбнулся и опустился на одну из стоявших посреди комнаты табуреток. — Что тебе нужно? — Ничего сверхъестественного, лорд Леви. — Это обращение она использовала только тогда, когда разговор действительно был серьезным. — Нужно лишь напомнить вам о самой сути, если желаете — о природе ваших отношений с нашим дорогим гостем, мистером Смитом. С Эрвином. — И какова же эта природа? — невольно скривился Леви, подавляя в себе желание немедленно встать и покинуть помещение. — Предполагается, что она должна быть романтической. — В голосе Ханджи прозвучало нескрываемое раздражение. — В случае, если это ничерта не так… Простите за выражение, милорд. В противном случае происходящее не имеет смысла. Нам всем осталось, по моим подсчетам, не больше месяца. — Твои подсчеты неверны. — Леви внутренне похолодел, опустил голову, неосознанно ощетинился. — С появлением Эрвина время в замке стало идти иначе. Полгода пролетело в один миг, как ты можешь говорить о месяце? — Говорю так, как есть. — Ханджи хлопнула дверцей и продолжила более спокойным тоном: — Время стало ощущаться иначе, но идет оно с той же скоростью, что и прежде. И пусть даже те чары, что научили нас двигаться и говорить, наконец-то пробудились снова, на источник проклятия они повлиять неспособны. Чашка скоро расколется. Если Эрвин вас всё-таки не полюбит. — Я сделал для этого всё. — Но мы по-прежнему… — Да, я знаю. — Леви глубоко вздохнул и виновато потупил взгляд. — Я же говорил тебе, Ханджи — никто не сможет полюбить чудовище. — Он уже полюбил! Просто сам еще не осознает этого. — Ханджи подошла ближе к Леви, ободряюще звеня заляпанными маслом стеклами. — Но вы можете помочь ему осознать. Можете сделать ему приятное. — Я уже делал! Ему нравится проводить время в библиотеке. И я предал земле его учеников… — Не такое приятное, лорд Леви. — Судя по голосу, Ханджи искренне улыбнулась. — Я сейчас покажу вам одну особую книгу… Прочтите ее внимательно и иллюстрации тоже рассмотрите. Она, по большому счету, о том, как следует заниматься любовью. — Это ее вы с Моблитом только что изучали? — Леви с подозрением глянул на лежавшую перед ним книгу. Она оказалась не печатной, а написанной от руки, что немало его смутило. — О, поверьте, мы изучили ее уже давно! Ну а нынче лишь предавались воспоминаниям… — По деревянной полочке серванта предстерегающе забарабанил Моблит. — Ладно, молчу! — Ханджи шумно прищелкнула ящиком, и Леви, прихватив с собой сомнительную книгу, встал с табурета, понимая, что разговор окончен. — Я пойду, — для полной ясности обозначил он. — Хорошо-хорошо, только книгу верните потом! — Ханджи, похоже, уже была занята выяснением отношений с Моблитом: уходя, Леви слышал, как она с возмущением произнесла: — Ну и что, что он всё видел, Моби? Умоляю тебя, не нуди! Кто не рискует, тот не спит с сервантами!

***

— Вам не кажется, что всё это какая-то глупость? — Леви недоверчиво смотрелся в зеркало, ощущая на себе одобрительные взгляды Фарлана и Иззи. — Что-то я совсем себя не узнаю. Он не лукавил, и дело было вовсе не в том, что из отражения на него глядело животное — напротив, в некогда звериных чертах Леви впервые видел нечто человеческое. И хоть покрытая шерстью голова, клыкастая пасть и витые рога по-прежнему были на месте, взгляд серых глаз будто стал глубже, осмысленнее, человечнее. Было ли это результатом трудов цирюльника, что с помощью специального геля уложил длинную шерсть на высоком лбу и макушке Леви, или же причина изменений крылась в чарах, о которых говорила Ханджи, Леви не знал, да и какое это имело значение. Единственным, что его занимало, тревожило и волновало, был сегодняшний вечер, который должен был стать решающим. — Вы выглядите потрясающе, милорд! — с нескрываемым восторгом выпалила Изабель. — Эта прическа вам ужасно идет, а костюм смотрится просто восхитительно! — Это правда, милорд! — поспешил поддержать сестру Фарлан. — Миссис Кирштайн создала настоящий шедевр! У самого короля не бывало костюма лучше! — Ты не видел костюмов короля, подхалим. — Леви коротко ухмыльнулся, продолжая разглядывать собственное отражение. Он не мог не признать, что в новом наряде действительно выглядит замечательно: темно-синий камзол с серебристыми лацканами плотно облегал его корпус и подчеркивал тонкую талию, отороченные серебром манжеты сочетались с безупречно белыми перчатками, а черные панталоны смотрелись сдержанно и элегантно. Особый шарм этому образу предавал шелковый шейный платок и жилет глубокого сливового цвета. И даже черные крылья, видневшиеся у Леви за спиной, не могли испортить производимое этим костюмом впечатление. — Получается, я готов? — Леви сам не знал, к кому обращается с этим смешным вопросом. — Вы готовы, милорд, — подтвердила довольная Иззи, смахнув невидимую пыль с полы его пиджака. — И музыканты, и прислуга, и бальная зала, и сад… Всё готово, можете быть уверены! — А… мистер Смит? — Голос Леви предательски дрогнул. — Мне пойти и проверить, милорд? Вы будете ожидать его в зале? — Получив неуверенный кивок, Фарлан торопливо запрыгал к выходу. Судя по всему, он волновался ничуть не меньше Леви. Последним оплотом благоразумия оставалась лишь полная оптимизма Изабель. Она легко пощекотала перышками скрытую перчаткой холодную лапу Леви. — Всё обязательно будет хорошо, милорд. — В её голосе звучала искренняя убежденность. — Мы всем сердцем в вас верим, мы точно знаем — у вас всё получится. Леви тоже отчаянно хотелось верить. В ярко освещенной парадной зале впервые за десятилетие играла живая музыка. Это старый рояль, долгие годы не издававший ни звука, наконец ожил под искусными руками Моблита. В бытность человеком тот нередко уступал нескончаемым просьбам Леви и садился за инструмент, наигрывая незатейливые мелодии. И даже обещал, что когда-нибудь тоже научит его играть, но по понятным причинам этого так и не случилось. Музыка заполняла собой всё пространство величественной залы, отражалась от высокого потолка и сквозь открытые окна долетала до вечернего сада. Леви чувствовал, как она проникает в его сердце, в его разум и душу, вытесняя объявшую его нервозность, утешая и успокаивая. Как и в те времена, когда он был еще совсем ребенком, музыка имела над ним почти безграничную власть, заставляя забыть обо всем. Обо всем и обо всех, кроме Эрвина: стоило тому появиться на пороге комнаты, и даже звуки рояля перестали доноситься до острого слуха Леви — так гулко в его ушах застучало ошалевшее сердце. Эрвин сделал несколько шагов вперед, и огни, освещавшие залу, моментально померкли, как гаснут звезды, когда на небе появляется солнце. Ослепительное, сияющее, золотое, способное отогреть того, кто нуждается в его тепле и свете, и испепелить гордеца, что осмелился подлететь слишком близко. Леви смотрел на него и чувствовал, как в груди поднимается немыслимый жар, но не мог отступить — он готов был гореть так вечно. Он готов был оплавиться поднесенной к пламени свечей, лишь бы только глядеть на стоявшего перед ним Эрвина — на его широкие плечи в богатом золоте праздничного камзола, на вышитый серебром жилет, скрывающий твердые мышцы пресса, на золоченые бриджи, облегающие крепкие бедра. — Милорд Леви. — Эрвин лукаво улыбнулся и отвесил вежливый поклон. Перехваченные серебряной лентой волосы мягким шелком легли на его плечо. — Мистер Смит. — Леви неловко отзеркалил его жест, включаясь в затеянную Эрвином игру. — Примите моё восхищение — вы великолепно выглядите. — О господи, только давай без этого! — Леви ужасно смутился и безотчетно шагнул назад, чуть не опрокинув маленький декоративный столик. На столике жалобно звякнули два наполненных вином бокала, поставленные туда неизвестно кем и когда. Впрочем, именно сейчас они пришлись как нельзя кстати. — Выпьешь со мной? Эрвин растерянно кивнул и принял из лап Леви предложенный им бокал. — За что пьем? — Уголок его очерченных губ соблазнительно дернулся вверх. — За весну? — За весну, — согласился Леви, и их бокалы осторожно столкнулись. «За то, чтоб она не стала последней», — мысленно добавил он, делая глоток вина, что оказалось крепче, чем он рассчитывал. На красивом лице Эрвина отразилось похожее удивление. — Славное вино, — виновато улыбнулся он. — Только жаль, что в винах я абсолютно не разбираюсь — пил только яблочное, домашнее, которое делала мама. — Ребенком я пил разбавленное, — признался Леви, возвращая на столик пустые бокалы. — Ну а после… после не пил совсем. Разговор не клеился, и Леви начинало казаться, что напрасно он пошел на поводу у Изабель, уверявшей его, что подобный вечер — отличная идея. Разве мог он устроить правильный, красивый бал? Разве был он способен на светские беседы, ухаживания, романтику? Разве мог он впечатлить Эрвина этим бессмысленным маскарадом, отцовским вином, собственной компанией? — Милорд Леви, не откажете вашему подданному в танце? — Не дав его беспокойству превратиться в настоящую панику, Эрвин протянул ему затянутую в перчатку руку. — Я давно не практиковался в танцах, мистер Смит… — «Тогда зачем ты устроил бал, идиот?», внутренне прикрикнул на себя Леви. — Но, быть может, что-нибудь простое… какой-нибудь вальс? — Видимо, услышав его вопрос, Моблит начал новую мелодию со знакомым трехтактным размером. — Позвольте вашу руку. — Эрвин взял одну его ладонь в свою, вторую положил себе на грудь (до плеча Леви просто не дотягивался) и, бережно обняв его за талию, начал неторопливое движение. — У меня вообще-то лапа, а не рука, — тихо пробурчал Леви, пытаясь хоть как-то замаскировать смущение. — Я ведь, если ты не заметил, чудовище. — Для меня ты, если ты не заметил, человек. — отыскав нужный темп, Эрвин задвигался быстрее и легче. — Был им с первого дня, с того момента, как решил спасти меня от стаи. Леви не нашелся с ответом. Голову кружило от танца, от летящей музыки, от выпитого впервые вина. От тех особенных слов, что сейчас подарил ему Эрвин. Отчего-то было совестно даже просто поднять глаза и встретиться с его пристальным взглядом. Так что Леви принялся внимательно разглядывать его изысканный сюртук, украшенный серебром жилет и застегнутый ворот рубашки. — Отчего ты не надел галстук-боло? — неожиданно заметил он. — Это украшение было при тебе всегда. Но ты перестал носить его в последнее время. — Он был при мне, потому что был мне дорог. — Голос Эрвина звучал ровно и твердо. — Галстук принадлежал моему отцу, и я бы ни за что с ним не расстался, но… Но я оставил его им. Думаю, так будет правильней. Они оба ненадолго замолчали, сосредоточенно кружа по слишком большой для одной пары зале. А затем Леви прижался к его груди и тихо спросил: — Помогло? — Помогло, — поцеловал его в макушку Эрвин. Продолжать танцевать и дальше отчего-то становилось всё сложнее. Ноги путались и слабели, голова будто отказывалась соображать. В теле крепла мучительная истома, вынуждая Леви жаться к Эрвину всё сильней и дышать чистым запахом его рубашки, его кожи, его тела. В памяти всплывали нарисованные от руки картинки, которые Леви видел в той самой бесстыдной книге, и исполненные томления слова, вызывающие грубое возбуждение. — Остановимся? Я устал, — всё-таки не выдержал он, и Эрвин немедленно прекратил движение. — Ты в порядке? — Он и сам тяжело дышал, а его сердце колотилось так быстро, словно они протанцевали несколько часов без остановки. — Там в углу есть кушетка, присядем? Леви робко выдохнул «да». Опустившись вместе с Эрвином на бархатную кушетку, он усмехнулся: — Убедился, что из меня такой себе танцор? — Ничего подобного! — Рука Эрвина всё еще стискивала его талию. — Ты прекрасно танцуешь. — Он слегка наклонился, касаясь кончиком носа его виска. — Ты прекрасно пахнешь. — Его дыхание обожгло Леви щеку. — Ты прекрасно выглядишь. — Боже, Эрвин! И это говоришь мне ты?! — На удивление громкий, его вопрос эхом отразился от стен опустевшей залы. Только сейчас Леви заметил, что музыка смолкла, а свечи начали гаснуть одна за другой, создавая атмосферу таинственного полумрака. Это открытие почти заставило его протрезветь, но Эрвин провел ладонью по его пояснице, и несдержанные слова прозвучали сами собой, окончательно выдав Леви: — Ты бы видел себя! Ты настолько красив, что мне даже в тебя не верится. Ты — золотая статуя, какие греки ваяли в античности. Я это не придумал — у меня в библиотеке есть книга про Древний мир. Когда мне было восемь или девять, я ее из рук не выпускал, но не потому, что она была интересная. — Леви шумно сглотнул, положив руку на колено Эрвина. — Там были такие изображения… обнаженных греческих юношей, и они… волновали меня. Мне хотелось поцеловать их, Эрвин. — Леви затаил дыхание и застыл, не договорив самого главного: «Мне хочется поцеловать тебя». — Мне хочется поцеловать тебя. Эрвин произнес это до того спокойно и прямо, что Леви принял его слова за галлюцинацию. И, решив, что, верно, сходит с ума, вжался лицом в открытую шею Эрвина. Сделал судорожный вдох и, приоткрыв рот, широко лизнул его кожу, покрывшуюся колючими мурашками. Почувствовал, как внизу живота тягучим жаром разливается желание. Совсем иное, чем то, что вызвала непристойная книга Ханджи, без примеси отвращения и стыда, с которым он глядел на совокупляющихся мужчин и женщин. Словно прикосновение к Эрвину выжигало из памяти разнузданные картинки, очищая огнем саму суть физического влечения. Эрвин приглушенно застонал, запрокинул голову, принимая несмелую ласку, и поспешно стянул с обеих рук перчатки, запуская пальцы в густые волосы на затылке Леви. Действуя почти неосознанно, тот попытался повторить за ним, ненароком задев широкую серебряную ленту и освободив роскошные локоны Эрвина. Зарылся в них обеими ладонями, мягко притягивая Эрвина к себе, продолжая водить языком по его шее, кромке уха, линии челюсти. Все сомнения и тревоги, вопросы о том, что они делают и зачем, покинули сознание Леви, испарились утренней росой под лучами восходящего солнца. Овладевшее им желание затмило разум и само направило податливое тело, отчего всё то, чего Леви хотел и боялся, случилось будто само по себе. Руки принялись шарить по широким плечам Эрвина, пробрались под пиджак, расстегнули вереницу пуговиц, прикоснулись к горячей коже. Эрвин откинулся на кушетку, и Леви, оказавшись на нем, позволил своему языку нырнуть в ямку между ключицами, заскользить по груди, обвести маленькие твердые соски. Эрвин сдавленно вскрикнул и инстинктивно выгнулся навстречу. Зашептал заполошно: «Пожалуйста, Леви, пожалуйста!» Тот содрогнулся всем телом — никогда еще его имя не звучало так сладко. Никогда не обдавало таким жаром, не прошивало судорогой наслаждения. Настойчивый язык опускался всё ниже и ниже, кружил по покрытому светлой порослью животу, пока руки спешно стягивали плотные бриджи. Вслед за ними на лакированный паркет упало и тонкое белье Эрвина. В стиснутом кулаке Леви оказался его влажный от смазки член. Крепко стоящий, восхитительно твердый и горячий, он был таким крупным, что едва помещался в ладони, его хотелось почувствовать всем телом, хотелось попробовать на вкус. И Леви пошел на поводу у желания. Эрвин издал нечленораздельный, умопомрачительный звук. Заметался по кушетке, подбрасывая вверх дрожащие бедра. Леви полностью вобрал его в себя, лаская длинным языком, наслаждаясь терпким, соленым вкусом. Собственный член, все эти годы подчеркнуто игнорируемый, до боли натягивал ткань промокшего насквозь белья, доставляя мучительное удовольствие. Было запредельно, непередаваемо хорошо, но всё еще хотелось большего. Эрвин глухо замычал и шире раздвинул ноги. Леви выпустил изо рта его член и приник к открытой промежности. «Я хочу тебя. Хочу тебя. Хочу», — колотилось в висках, пока пальцы одной руки разводили круглые ягодицы, а второй — проходились по мокрому члену. Язык невесомо скользнул по краю плотно сжатого входа, и Эрвин жалобно заскулил, обвивая Леви трясущимися ногами. Леви прижался к нему сильней и стал вылизывать его быстрыми, ритмичными движениями. Мышцы ануса приоткрылись, и язык Леви осторожно проник внутрь. Эрвин отчаянно вскрикнул, и на сомкнутую ладонь Леви брызнуло теплое белёсое семя. Леви вжался пахом в мягкий угол перепачканной кушетки и подумал, что, наверное, сейчас умрет: по всему телу побежали колкие невидимые искры, с губ сорвался исполненный блаженства стон, разум заволокло ощущением подлинной эйфории. Когда Леви собрался с силами и сумел распахнуть глаза, он увидел перед собой лежащего на кушетке Эрвина. Полураздетого, расслабленного и спящего, до того беззаботного и счастливого, что в груди разлилось живительное тепло. От радостного предвкушения снова бешено забилось сердце. Леви медленно поднял руку, ожидая увидеть результат произошедшего с ним превращения, и в полумраке залы разглядел черную мохнатую лапу. Сердце на мгновение остановилось и разом ухнуло куда-то вниз. На глаза навернулись слезы. Леви вскочил на ноги и кинулся вон из залы. Он и сам не заметил, как вновь оказался в родительской комнате. На днях он приходил сюда для того, чтобы всё же отмыть пролитую когда-то кровь и привести в порядок пустующее помещение. Теперь же он вновь стоял на коленях перед портретом отца и матери и не сводил глаз с почти полностью расколотой чашки — трещина в ней уже доходила до дна, и это означало, что времени больше не было. — Леви, что за черт?! — В комнату ворвалась дребезжащая стеклами Ханджи. Изабель с Фарланом торопливо семенили за ней. — Что ты здесь делаешь? Почему ты не с ним? — Она была в такой ярости, что перешла на «ты» впервые за всё время, что они были знакомы. — Я с ним был, — безучастно отозвался Леви. — Я не смог. У меня не получилось, Ханджи. — Что значит не смог? — Ханджи подскочила к нему, выронив из ящика несколько пузырьков с лекарствами. Те разбились вдребезги и усеяли весь пол осколками. — Ты не разобрался, что делать? Я же дала тебе ту самую книгу! — Я ее прочитал. Всё, что ты говорила, я сделал. — Что ты сделал? — не отставала она. — У вас всё-таки было соитие? Леви скривился — от вопросов Ханджи становилось безумно гадко. — Доктор Зоэ, прошу вас! — вступился за него Фарлан. — Вам не кажется, что это личное? — Вам не кажется, что мы не сегодня-завтра умрем, если с Леви не снимут проклятие? — Ханджи требовательно топнула ногой. — Что. Ты. Сделал? — Посмотри на тридцать второй странице, Ханджи. Глава пятая, оральные ласки. — То есть, проникновения не было? — Доктор Зоэ, вы не на осмотре у пациента! — Изабель воинственно ощетинила перышки. — Милорду неудобно говорить на такие интимные темы. — Не было. — Леви поднялся с пола, наступая на разбросанные осколки. Боли в раненых лапах оказалось недостаточно, захотелось снова выпустить когти. — Тогда почему вы не там, а здесь? — Ярость Ханджи переходила в растерянность. — Он уснул. Я подумал, что сделал всё. Не думаю, что причина в отсутствии проникновения. «Пусть однажды тебя полюбят», так говорила Имир. Я не смог влюбить в себя Эрвина. — Боже мой, ну и бред! — Ханджи в бешенстве хлопнула дверцами. — Коитус был необходим! Этот процесс называют занятием любовью! Немедленно вернись к нему и заверши начатое! — Ханджи, я… Уже поздно. Леви отрешенно смотрел на застывшего в коридоре Эрвина. Тот прочистил горло и не своим голосом произнес: — Я всё слышал. Если ты собирался спросить об этом. — Я не собирался. — Мистер Смит! — Леви метнул убийственный взгляд на Ханджи. — Тебе было нужно, чтобы я разрушил проклятие. — Эрвин не обратил внимания на отчаянный возглас Ханджи. — Мне было нужно доказать, что отец был прав, и спасти от волков деревню. Извини, что я не помог тебе достичь твоей цели. — Зато ты достиг своей, ведь так? — Леви горько усмехнулся. — Значит, можешь спокойно уйти. — Ты отпускаешь меня, Леви? — А чего ты ожидал? Что я переломаю тебе ноги? Посажу на цепь, заставлю любить меня силой? На лице Эрвина появилось выражение скорби. Всего на мгновение, а затем исчезло без следа, и он ответил с пугающей холодностью: — В таком случае, прощайте, лорд Леви. И спасибо. Спасибо вам за всё. Сквозь высокое окно, запотевшее от судорожного дыхания, Леви смотрел, как Эрвин неторопливо выходит из замка, спускается по ступеням, бредет по вымощенным дорожкам сада, и скрывается в цветущем орешнике. Леви всхлипнул и рухнул на паркет, гадая, услышит ли Эрвин Смит пение обманувшей его малиновки.