Чудовище

В комнате было темно. Темно до черноты, когда сколько ни вглядывайся — всё равно ничего не увидишь. Вероятно, на дворе была ночь, но время суток уже не имело значения. Времени как такового теперь не ощущалось совсем, его тут будто не существовало, и лишь вой ветра за окном напоминал Эрвину о том, что снаружи всё еще стояла зима. Оконные стекла то и дело вздрагивали и дребезжали — зима нынче выдалась суровой, снаружи мело и вьюжило. Там наверняка было страшно холодно, и — с жестоким упрямством заставлял себя думать Эрвин — оставленные им мертвые дети сейчас промерзали до самых костей. До оголенных, обглоданных падальщиками костей, что вперемешку валялись на пропитанной кровью земле, и понять, кому из убитых принадлежали те или иные останки, как ни старайся, было уже невозможно. Эрвину думалось, что и он тоже должен находиться там, рядом с ними, с его отважными доверчивыми мальчиками, отдавшими свои жизни за его мечту и за теорию его отца. Теория оказалась верна, но тяжесть добытый Эрвином истины была неподъемной, а её цена — несоизмеримо высокой. Снаружи стоял мороз, но в замке Аккерманов было тепло и спокойно. Одушевленная мебель, постоянно снующая по коридорам, то и дело заглядывала к Эрвину, с небывалым радушием интересуясь его самочувствием. И, по правде сказать, он уже не видел в этом ничего необычного — на то, чтобы сопротивляться творящемуся вокруг безумию, у него просто не было сил. Гигантские волки, крылатое чудовище, говорящий сервант с парой летающих белых перчаток в первый день показались ему гротескными галлюцинациями, порожденными его больным воображением. В их реальность Эрвину не верилось совершенно, и он всерьез опасался, что вслед за своим отрядом в зачарованном лесу он также потерял и рассудок. Однако очень скоро ощущение собственной невменяемости бесследно прошло, а его место заняло не то смирение, не то принятие той в высшей степени абсурдной ситуации, в которой его угораздило оказаться. Темная магия, колдовство, проклятия — всё то, о чем твердил его ополоумевший отец, теперь оказалось для Эрвина основой его действительности. Таинственные чары стали той материей, из которой был соткан его новый, полный загадок мир, и центром этого мира был некто по имени Леви. Не «просто Леви», как он скромно представился накануне, но Леви Аккерман — наследник лорда Кенни и хозяин всех захваченных Райссом земель. Не человек и не зверь, и уж точно никакое не чудовище, он волновал и будоражил еще неокрепшее сознание Эрвина, и, чтобы выдержать это испытание, его рассудок будто бы раздвоился, поделив отношение к Леви на чувственное и рациональное. Тот трепет, который Эрвину довелось испытать наедине с Леви в лесу, ласковым котенком пробрался в его сердце и устроился там, свернувшись клубком и мурлыча от удовольствия. Временами он успокаивался и затихал, но стоило Эрвину увидеть Леви, как за ребрами снова ворочалось согревающее пушистое нечто, и его разум охватывал один-единственный импульс — коснуться Леви и поделить на двоих поселившееся в нем тепло. Тот и сам тянулся к нему с такой силой, с какой робкий цветок неизбежно стремится к свету, расправляя лепестки и венчиком поворачиваясь к солнцу. Леви словно боялся обжечься, трогательно вздрагивал и смущался, и сердце Эрвина заходилось от восторга, разделяя эти чувства и охотно отвечая на них. Но холодный рассудок, что всегда брал над ним верх и позволял контролировать даже самые сильные эмоции, отстраненно следил за поведением Леви и делал на его счет исключительно прагматичные выводы. Несмотря на пугающий облик, Леви Аккерман не был монстром — он был лишь наивным, еще совсем неопытным юношей, пусть и порядком одичавшим за целых девять лет одиночества. Чуткий к проявлению внимания, доверчивый и охочий до ласки, он испытывал к Эрвину явную симпатию и был легкой мишенью для манипуляций. Один комплимент, один честный ответ на его вопрос и совсем немного настойчивости, и вот у Эрвина уже было имя Леви, а вместе с ним и неопровержимое доказательство правоты его покойного отца. О том, что отец в самом деле был прав, Эрвин догадывался и раньше и не сказал бы, что это сильно его удивило. Удивительным было другое — то, как легко и даже не вполне осознанно он снова пользовался чужим доверием, хотя так ненавидел себя за предыдущий раз. Пусть Леви и был основным ключом к разгадке всех секретов, что хранил в себе замок, ни обманывать, ни использовать его Эрвину вовсе не хотелось — против этого отчаянно бунтовали последние остатки человечности, что еще таились в глубине его стремительно мертвеющей души. И потому всякий раз, когда Леви приходил его проведать и между ними завязывался разговор, Эрвин пристально следил за своими словами и действиями, чтобы не сыграть на чужих чувствах или не слукавить вновь. Борьба с самим собой безумно раздражала и изматывала, но сдаваться холодному рассудку Эрвин не собирался, поскольку в собственных глазах это сделало бы его истинным чудовищем, не достойным ничего, кроме ненависти и презрения. И если прежде, до того, как Эрвин очутился в старом замке, его это, по большому счету, устраивало, то после близкого знакомства с Леви ему вдруг стало невероятно важно нравиться этому таинственному юноше и оправдывать его особое доверие. Доверие, по мнению Эрвина, незаслуженное, ведь, сколько он ни пытался быть с Леви исключительно искренним, всё, что тот знал об отравляющем его жизнь проклятии, он у него всё-таки выведал. И про неизвестную беременную девушку, что прочла заклинание, которое стоило ей жизни; и про хранившуюся в библиотеке книгу, где Ханджи Зоэ отыскала ровно те же магические слова с описанием производимого ими эффекта; и про бесконечную горечь и боль, в которой долгие годы жили все обитатели замка. Утаил от него Леви лишь то, что случилось с его несчастными родителями, но нетрудно было догадаться, что те погибли, и их внезапная смерть по сей день тяготила его сердце. Эрвин его понимал. Даже больше, чем понимал — чувствовал. И пусть Леви был ни в чем не виноват, а сам Эрвин был запятнан виной за гибель своих родителей, это чувство потери всё равно было чем-то общим. Чем-то, связывающим их двоих, волнующим сердце обещанием скорого утешения. Эрвин думал об этом и едва не кривился от отвращения — было стыдно желать, ожидать и просить утешения, ведь он заслужил всю ту боль, которую теперь испытывал. И в сравнении с тем, что творилось в его душе, боль в обмороженных ступнях казалась незначительной неприятностью. Однако дискомфорт это всё же приносило — доктор Зоэ запрещала Эрвину вставать, и он целыми днями валялся в постели и маялся от безделья. Любопытство, его природная черта, выжигало Эрвина изнутри, требуя как можно скорее обыскать каждый уголок замка и разгадать мириады тайн, манящих сильнее, чем яркие звезды в небе. И, небезосновательно опасаясь сгореть изнутри, Эрвин был готов на всё, лишь бы встать, наконец, на ноги и пуститься в погоню за истиной. Даже на сделку с аптекарским сервантом. — С добрым утром, мистер Смит! — ворвался в его мысли звонкий, полный энтузиазма голос. Вслед за голосом в комнату влетел и его обладатель — постукивающий дверцами сервант. Он имел обыкновение появляться максимально неожиданно, и Эрвин всё никак не мог привыкнуть к этой его особенности. Как, впрочем, и к нему самому. «То есть, к ней», — мысленно исправился Эрвин, до этого не встречавший ни женщин-врачей, ни иных докторов, кроме Йегеров. — С добрым у… — Еще одной привычкой доктора было общение в форме монолога, так что ответить вежливым приветствием Эрвину не удалось ни разу. И сегодняшний день определенно не был исключением. — Как спалось? Что вам снилось? Вы по-прежнему какой-то бледненький! Моби, глянь! — обратилась она к перчаткам, что выверенными движениями поднимали тяжелые гардины и закрепляли их узорными подхватами. — Под глазами синяки, и щечки такие впалые… Что-то на поправку вы не идете, мистер Смит, чем очень меня расстраиваете! — Я бы пошел, да вы запрещаете мне ходить! — чудом вставил свою реплику Эрвин, пока руки Моблита деликатно его осматривали. «Если руки могут осматривать», — усмехнулся он про себя, так и не решив, насколько адекватно могло бы прозвучать «обтрагивали». — Да что вы говорите! — Доктор громко прищелкнула ящиками, будто всплеснула руками. — Можно подумать, я вас цепью приковала к постели, чтоб вы жили у нас, подобно бесправному пленнику! Вы наш гость, мистер Смит, и все мы надеемся, что вы не дадите деру, как только… Одна из перчаток отвлеклась от осмотра Эрвина и, бесшумно подлетев к серванту, строго постучала по дверце указательным пальцем. Доктор фыркнула в ответ и подошла ближе к Эрвину, незамедлительно меняя тему. — Не печальтесь, мистер Смит! — как можно мягче прозвенела она. — Моблит пропальпирует пораженные участки, и, если ваши раны затянулись, в скором времени вы получите абсолютную свободу передвижения. В границах нашего замка, разумеется, — с улыбкой в голосе добавила она, и Эрвин заметил, как чуть дрогнули руки Моблита. — Но перед этим, — доктор Зоэ значительно оживилась, — вы согласитесь на полное обследование и ответите на интересующие меня вопросы! — Хоро… — Что ж! — Доктор вновь не дала Эрвину слова. Впрочем, факт его полнейшего согласия ни у кого уже не вызывал сомнений. Это раньше он упорно молчал и не давал произвести сомнительные замеры, а теперь и снующий по его телу наперсток, что щекотал ребра тонкой сантиметровой ленточкой, и бестактные вопросы доктора стали казаться ерундой в сравнении с нескончаемым заточением. — Мистер Смит, назовите вашу дату рождения. Начав с довольно безобидных вещей, доктор быстро перешла к до крайности интимным подробностям вроде наличия утренней эрекции и количества половых партнеров. И хоть Моблит с наперстком (что, по-видимому, был ребенком, хотя нельзя было сказать наверняка) предусмотрительно удалились, Эрвин всё равно краснел до кончиков ушей, рассказывая об отсутствии каких-либо проблем и о единственной девушке, с которой был в отношениях. К его удивлению, воспоминания о том романе оказались скомканными и размытыми, словно всё происходило не год, а целое столетие назад, и не с ним самим, а с чужими людьми, совершенно ему незнакомыми. Словно это не он замечал на себе ласковый взгляд, когда вместе с матерью приходил на воскресную службу. Словно не его руки́ касалась тонкая девичья ручка, пока священник читал свою проповедь, заглушенную шуршанием юбки. Словно не в его ладонь была вложена записка с одним только местом и временем, и не он, выслушав признание в любви, ответил поцелуем, рожденным не сердечной страстью, но растерянностью. Словно не их стонами полнилась ночь, не их тела сливались воедино, не они обещали друг другу то, о чем забывали с рассветом и вспоминали в минуту следующего свидания. — Почему вы расстались? — с явным недовольством осведомилась доктор Зоэ. — Её выдали замуж, — честно признался Эрвин. — Почему не за вас? У Эрвина не было ответа. — Наверное, не судьба, — в конце концов откликнулся он. Доктору Зоэ этот ответ понравился. — Наверное, я не любил... — Доктор радостно зазвякала дверцами. — Не любил её, — твердо закончил Эрвин, убеждаясь, что попал в яблочко. Поспрашивав еще немного (скорее, для вида, чем из подлинного интереса), доктор закончила допрос и с воодушевлением объявила, что не видит препятствий для «так сказать, вертикализации». Довольная собственной шуткой (если это была шутка — Эрвин не был уверен, что понимает её чувство юмора), доктор звонко хихикнула и поспешила покинуть комнату. А уже на следующий день Эрвин впервые поднялся на ноги.

***

Из овального зеркала в толстой серебряной раме на Эрвина смотрел молодой человек, которого, как ему показалось, он видел впервые в жизни. В его ясных глазах вместо прежнего моря отчаяния плескался океан надежды, а впалые щеки, наполовину скрытые отросшей бородкой, по-юношески румянились от предвкушения. — Мистер Смит, вы позволите? — Небольшой изящный помазок, вынырнув из миски с пеной, завис в паре сантиметров от подбородка Эрвина. Дождавшись одобрительного кивка, он немедленно принялся за работу, то и дело приговаривая: — Не поймите меня неправильно, мистер Смит, я профессионал своего дела, но за годы простоя… Одним словом, я не в лучшей форме, но сделаю всё, от меня зависящее, чтобы вас не разочаровать, уж поверьте! — Не разочаруете, — вежливо улыбнулся Эрвин. Чрезвычайное беспокойство цирюльника при иных обстоятельствах немало бы его позабавило, однако сейчас он был слишком озадачен тем, что увидел в серебряном зеркале. И, пока юркий помазок покрывал его щеки пеной, мягкое полотенце обвивалось вокруг плеч, а острая бритва невесомо парила в воздухе, Эрвин зачарованно глядел на свое (будто вовсе не свое) отражение и окончательно тонул в ощущении затягивающего безвременья. Если раньше он мог — иногда, в крайне редкие минуты прозрения — подсчитать, что провел в старом замке неделю-другую, не больше, то теперь появилось ощущение, будто счет уже шел на месяцы. — Ваши волосы, мистер Смит, — обратился к нему цирюльник, и из ящичка с инструментами выпорхнули блестящие ножницы. — Вы желаете их отстричь или оставите длину? Если вас интересует мое мнение… Эрвин выжидающе молчал, предоставляя ему возможность высказаться и убеждаясь, что доходящие до лопаток локоны — не его галлюцинация, во что ему до сих пор не верилось. Эрвин никогда в жизни не носил иной прически кроме той, что выбрали для него родители — короткие волосы, бритый затылок, ровный боковой пробор… А теперь его лицо обрамляла настоящая золотая грива, и он понятия не имел, сколько времени у него ушло на то, чтоб отрастить такие длинные волосы. — Я работаю много лет, мистер Смит, — деловито прощелкали ножницы, — и могу с уверенностью сказать, что даже при королевском дворе редко встретишь такие шикарные локоны. Мне, признаться, было бы больно их обрезать, однако, если вы всё-таки пожелаете… — Ни к чему причинять вам боль. — Эрвин тихо вздохнул и покачал головой, наблюдая, как по его плечам растекается жидкое золото. Он не стал себе лгать — это и вправду выглядело красиво, и, возможно, не один лишь цирюльник согласился бы с этим утверждением. Возможно, это понравилось бы и Леви. — Всё готово, мистер Смит. Не сочтите за лесть, но вы великолепно выглядите! Идеально чистое полотенце крайне деликатно убрало остатки пены с подбородка и шеи Эрвина. Помазок же, бритва и ножницы не спеша укладывались в распахнутый ящик, откровенно сияя от радости. За прошедшие полчаса они, по собственному нескромному выражению, сотворили настоящее чудо, и Эрвин был с ними полностью солидарен. Чудо заключалось в том, что он впервые в жизни по-настоящему собой любовался. — Примите мою искреннюю благодарность! — не отводя взгляда от отражения, с теплотой произнес Эрвин. Полотенце что-то прошелестело в ответ, но его слов, увы, было не расслышать. Слегка пошатываясь и опираясь на спинку кресла, Эрвин поднялся на ноги и повернулся к Фарлану, который несколько минут назад «незаметно» просочился в комнату, опрокинув таз с мыльной водой, что стоял у самого порога. — В свое оправдание имею сказать, мистер Смит, что я засмотрелся на вас, ибо вы чудо как хороши, — речитативом проговорил Фарлан, будто ожидая, что Эрвин станет на него ругаться. Но тот и думать забыл о пролитой воде и, кажется, обо всем на свете, взбудораженный визитом личного слуги Леви. — О, пустяки! — поспешно отмахнулся он. — Ты, верно, по какому-то делу? Быть может, с поручением от… — Да, всё верно! — подхватил Фарлан, словно позабыв, для чего вообще пришел к Эрвину. — Милорд наслышан о том, как вы желаете осмотреть его замок, и готов составить вам компанию, если вы согласитесь принять его приглашение. — Конечно, я соглашусь, — не раздумывая, выпалил Эрвин, тут же смутившись собственной горячности. — Замечательно, милорд так и предполагал! — усугубил его смущение Фарлан. — И, поскольку ваша одежда значительно поистрепалась, милорд просит вас принять от него этот скромный подарок. Изабель! — звонко выкрикнул он, и дверь распахнулась, пропуская в комнату смеющуюся рыжую метелку. Вслед за ней, контрастируя с её веселостью, чинно плыла высокая деревянная вешалка. На вешалке висел костюм. Самый богатый, утонченный и изысканный костюм, который Эрвин только мог себе представить: белоснежная рубашка со свободными рукавами и длинными узкими манжетами, прямые светлые брюки и — жемчужина этого образа — нежно-голубой жилет с маленькими перламутровыми пуговицами. — Вам помочь облачиться, мистер Смит? — с некоторым ехидством спросила хихикающая Изабель, на что молчаливая вешалка крайне недовольно цокнула. Эрвин помотал головой — выражение «потерять дар речи» в это мгновение перестало казаться ему метафорой. Он в самом деле не мог произнести ни единого слова, настолько сильное впечатление произвел на него подарок Леви. И даже несколько минут спустя, уже надев удивительно легкую, почти невесомую рубашку, плотные брюки, жилет, подходящий цветом к его глазам, Эрвин всё еще молчал, пораженный таким вниманием. Изабель и Фарлан, до того ненадолго покинувшие комнату, по возвращении тоже восхищенно затаили дыхание. — Есть еще кое-что, мистер Смит, — заговорила непривычно тихая Иззи. — Милорду стало известно, что вы решили не возвращаться к прежней прическе, и он пожелал сделать вам небольшой подарок. — Она легко запрыгнула на туалетный столик и положила перед Эрвином голубую шелковую ленту. — Спасибо, Изабель, — с теплотой в голосе отозвался Эрвин и в пару движений перетянул волосы подаренной лентой, почувствовав себя при этом так, словно носил такую прическу всегда.

***

Роскошные праздничные залы, ярко освещенные коридоры, богато обставленные комнаты неторопливо сменяли друг друга; их величественная красота поражала воображение Эрвина. Оглядываясь по сторонам и стараясь не пропустить ни слова, он шел следом за сосредоточенным Леви, рассказывающем об архитектуре замка, его внутреннем убранстве и особенностях пространственной композиции. Положа руку на сердце, он не назвал бы Леви хорошим рассказчиком — тот был скуп на слова, чересчур напряжен и замкнут, словно прогулку по родному замку совершал против собственной воли. Словно общество Эрвина его печалило и тяготило, и единственное, чего он хотел — поскорее остаться в одиночестве. — Прошу прощения, Леви? — всё-таки не выдержал Эрвин, останавливаясь и касаясь острого маленького плеча. От прикосновения тот испуганно вздрогнул, на мгновение поднял глаза и опустил их вновь, избегая ответного взгляда. — Я чем-то обидел тебя, скажи? Ты сегодня на меня даже не смотришь и ведешь себя так, будто тебе неприятно находиться рядом. Если я сделал что-то не так… — Эрвин осекся, встретившись с взволнованным взглядом Леви и почувствовав, как на скрытое манжетом запястье легла его маленькая мягкая рука. — Ты ничего не сделал, — едва слышно произнес Леви, сразу же добавляя: — То есть, ничего плохого. Ничего, что могло бы обидеть или опечалить меня. Это мне не стоило соглашаться… не стоило брать на себя роль экскурсовода, я определенно с ней не справляюсь. Не могу спокойно тут расхаживать и делать вид, словно это место — мое. Просто не имею права. Не имею права на такую красоту. — Последние слова прозвучали сдавленным шепотом, и Эрвин почувствовал, что в них был вложен особый смысл, но какой, он пока не сумел догадаться. — Но ведь этот замок в самом деле принадлежит тебе, — накрыв ладонь Леви своей, убежденно ответил он. — Это твой дом, и ты — его полноправный хозяин. — Хозяевами были мои родители, а я здесь чужой. Всегда был чужим, а уж теперь, после того, как я… после их смерти… Ты не понимаешь, Эрвин. Ты не знаешь, каково мне тут было. — Леви попытался было отдернуть руку, но Эрвин не дал — сжал еще крепче его покрытые шерстью пальцы и сделал маленький шаг вперед, оказавшись совсем близко. — Я хочу узнать. — испытывая непонятное смятение, выдохнул Эрвин. — Я постараюсь понять, если ты расскажешь. Расскажи мне. — Рассказать что? — голос Леви задрожал, в глазах застыло выражение тоски и боли. — Всё, что угодно. Расскажи, как ты жил. Где ты спал, что ты ел, как не свихнулся после всего, что случилось. О чем думал, что чувствовал, во что верил… — Жил в темноте, как и полагается зверю, — процедил Леви, стремительно отворачиваясь. — Спал под крышей, на потолочной балке. Охотился по ночам. А мысли и чувства диким зверям не положены. Он еще раз дернул рукой, и на этот раз Эрвин разжал ладонь, понимая, что не стоит его удерживать. Вопросы о прошлом тоже задавать не стоило — это явно задевало Леви, причиняло ему боль, изводило и мучило, и Эрвин страшно злился на себя за то, что из любопытства разбередил его раны. — Полагаю, экскурсия окончена, — мрачно проговорил Леви, отступив на пару шагов. По всей видимости, он собирался уйти, и, не желая расставаться с ним, Эрвин выдал первое, что пришло в голову: — А как же западное крыло? Леви замер на месте и, казалось, даже перестал дышать. Черная шерсть на его затылке зашевелилась и встала дыбом. Он медленно развернулся и посмотрел на Эрвина горящими, словно факелы, глазами. Посмотрел по-звериному, как глядит угодившая в капкан лисица, у которой внутри — только всепоглощающий страх, и которая знает, что охотник ее сейчас пристрелит. — Для чего тебе в западное крыло? Что ты хочешь там найти, что ты хочешь увидеть? — угрожающе прорычал Леви, и Эрвин увидел, как в складках плаща поблескивают его острые когти. — О, постойте, милорд! — Из-за спины Эрвина послышался испуганный голос Фарлана. Вероятно, тот всё это время был где-то поблизости, раз вмешался тогда, когда понадобилась помощь. — Прошу, не гневайтесь на нашего дорогого гостя, мистер Смит не знает, что западное крыло закрыто! Я уверен, если бы он знал… — Я бы ни за что не стал нарушать установленные тобой правила, Леви, — тут же продолжил Эрвин, замечая, как приступ ярости мигом отступает, и Леви кутается в плащ, подрагивая от нервного напряжения. — Я просто хотел побыть с тобой еще немного, — мягко добавил он, повышая градус наступившей неловкости до максимума. — Быть может, покажете мистеру Смиту библиотеку, милорд? — вновь пришел им на помощь Фарлан, и Эрвин едва не рассмеялся от облегчения. — Да, прошу вас, милорд, — немедленно подхватил он, вызывая у Леви легкую ухмылку. — Прошу, отведите меня туда, я готов отдать вам за это свою бессмертную душу! — Лучше руку и сердце, — фыркнул сверкнувший огоньками Фарлан, и Леви впервые забористо выругался. Как и предполагал сгорающий от нетерпения Эрвин, библиотека лорда Аккермана оказалась местом поистине потрясающим. Она представляла собой просторную круглую залу, стены которой от пола до потолка были уставлены широкими книжными полками, где уже не осталось свободного места. «Боже правый, сколько же тут книг! — задыхаясь от восторга, подумал ошарашенный Эрвин. — Целой жизни не хватит, чтобы прочитать каждую! Сколько тайн в них сокрыто, сколько знаний, добытых человечеством. Может, здесь даже есть…» От внезапной догадки у него подкосились ноги. Он качнулся в сторону и наверняка бы упал, если бы не оказавшийся рядом Леви. — Эрвин, Эрвин, ты чего? — обеспокоенно спросил он, обнимая Эрвина за талию и подводя к стоявшему у окна дивану. — Ты устал? Тебе плохо? Приказать принести воды? — Всё в порядке, не стоит, просто кружится голова. Извини, что напугал тебя. Леви что-то буркнул себе под нос, осторожно усаживая Эрвина на диван, и сам опустился рядом. Его горячая рука так и осталась у Эрвина талии, и исходивший от нее жар начал медленно расползаться по телу. Близость Леви, столь неожиданная и желанная, ощутимо усиливала головокружение, и Эрвин, запрокинув голову, наблюдал, как на высоком потолке танцует пышная многоярусная люстра. Зачарованный её мерным покачиванием, он и сам не заметил, как положил голову на укрытое плащом плечо Леви. Щеке вскоре стало нестерпимо жарко и щекотно. — Леви, сними… — сонно пробормотал он. — В замке ведь и без того тепло, для чего тебе плащ, не понимаю. — Мне так лучше. — Голос Леви прозвучал тихо и надломлено. Эрвин поднял голову и заглянул в его смущенные глаза. «Ты прячешь свои крылья?» — собирался произнести он, однако вовремя опомнился, памятуя о вспыльчивости Леви. Заминка отрезвила его, прогнала из головы туман, позволяя вспомнить самое главное. — Ты как-то говорил о книге, в которой доктор Зоэ обнаружила текст твоего проклятия. Тот самый, что был на записке, найденной возле тела… той девушки. Ведьмы. — Леви вздрогнул и отодвинулся, убирая руку с его талии. — Да, была такая книга. А что? Там ведь, я говорил, не оказалось ничего важного, ничего о том, как, собственно, снять проклятье. — Отчего-то заволновавшись, Леви вскочил с дивана и зашагал туда-сюда, волоча по полу складки тяжелого плаща. — Я хочу взглянуть. — Эрвин тоже поднялся и остановил его, ухватив за предплечье. — Если ты позволишь, — добавил он чуть мягче, пытаясь прогнать непонятную панику, появившуюся во взгляде Леви. — Вдруг там есть и второе проклятие? Вдруг его у нас получится снять? — Ханджи говорила! — живо отозвался Леви, в одно движение скидывая плащ. Его беспокойство улетучилось вмиг, и Эрвину оставалось лишь гадать, в чем на этот раз было дело. — Второе там тоже есть. Я сейчас. Я сейчас отыщу для тебя эту книгу! И прежде, чем Эрвин успел что-либо ответить, Леви расправил крылья и поднялся к самому потолку. Легкий, маленький, невероятно хрупкий, Леви парил в вышине, перебирая одну за другой толстые увесистые книги и неспешно помахивая угольно-черными крыльями. Каждый их взмах заставлял сердце Эрвина трепетать, каждое движение отзывалось в груди всполохами восторга. — Твои крылья — настоящее чудо! — не сдержавшись, выдохнул Эрвин в восхищении. Он сомневался, что Леви может его услышать — тот находился слишком высоко и был полностью погружен в свои поиски. — Я нашел! — спустя несколько минут окликнул его довольный Леви. И, прежде чем спуститься, пару раз облетел вокруг ярко горящей люстры. — Вот она, держи. — Он с улыбкой вручил Эрвину старинную толстую книгу, попутно отмахиваясь от плаща, который тот неуверенно протягивал ему. — Жарко в нем. Не хочу. Своего удивления Эрвин постарался не выдать.

***

В непроглядной серости едва наступившего утра Эрвин стоял у окна и смотрел на маленький заснеженный дворик, где уже появились первые проталины. Тонкий слой снега, некогда белого, как наряд новобрачной или же саван покойника, давно утратил свою чистоту, уступив натиску свежей грязи. Свинцовое небо, со вчерашнего дня затянутое белесыми тучами, будто намерено имитировало его пепельно-серый цвет. По оконному стеклу назойливо барабанили крупные дождевые капли. Из-за их мерного гомона Эрвин не сразу услышал, что кто-то осторожно стучит в его дверь. — Да, Фарлан, я проснулся. Передай Леви, что я уже готов к выходу. — Передай ему сам, — послышался насмешливый голос, и Эрвин тут же обернулся, чуть робея под взглядом стоящего на пороге Леви. — Извини, — мягко улыбнулся Эрвин, пытаясь не выдать охватившей его неловкости. На его гладко выбритых щеках пятнами румянца проступили воспоминания о вчерашнем вечере: сумрак библиотеки, освещенной парой дремлющих канделябров, полюбившийся Эрвину продавленный диван, журнальный столик, заваленный многочисленными книгами. И расслабленный, безмятежно спящий Леви, сперва облокотившийся на его плечо, а затем перебравшийся к нему на грудь, будто домашний кот или доверчивый ребенок. — Я тоже готов, — прервал наступившее молчание Леви. Выглядел он не менее растерянно. Эрвин помнил, как, внезапно проснувшись, тот безостановочно извинялся, повторяя, что сейчас сгорит со стыда, а потом заметил крепко обнимающие его руки Эрвина и умолк, вновь устроившись на его груди. — Не передумал? Леви закатил глаза: — Я доверяю твоему решению, Эрвин. «Это ты зря», — с сожалением подумал тот, но вслух произнес другое: — Спасибо. Когда они вышли из застывшего в ожидании замка, дождь продолжал моросить, оседая на коже ощущением жгучего холода. Рассвет уже миновал, но весеннее солнце было скрыто тяжелыми тучами, что соответствовало плану, заранее разработанному Эрвином. Он выбрал пасмурный день, чтобы солнце не слепило глаза, а продолжительный дождь затруднял взятие волками следа — не быть преждевременно обнаруженными для них с Леви было критически важно. Как и в предыдущий (пусть и неудачный) раз его план был до невозможности прост. Обнаружив в книге произнесенное Имир заклинание, Эрвин узнал о проведенном ею ритуале, о ключе, что остался у лорда Райсса, и замке́, что был зарыт на ближайшем перекрестке. Решение выкопать замок показалось Эрвину самым естественным и логичным. Леви был с ним согласен, не считая единственного «но» — стаи волков, что рыскала по лесу, угрожая разорвать их обоих в клочья. На резонный вопрос, откуда могут взяться волки, если все они были убиты, Леви ответил, что в полнолуние стая каждый раз появляется вновь. И это значительно усложняло поставленную перед ними задачу. До пустого перекрестка, находившегося недалеко от замка, они добрались быстро, никого не повстречав по дороге. Взяли в руки принесенные с собой лопаты и принялись копать заледеневшую промерзшую землю, уже слыша, как вдалеке раздается волчий вой. От него у Эрвина замирало сердце; парализующий страх все быстрее растекался по венам, лопата выпадала из рук, и всякий раз он заставлял себя поднять ее снова. Вой приближался, с каждой минутой звуча всё сильней, побуждая быстрее заканчивать раскопки и бежать без оглядки обратно, в безопасный натопленный замок. — Эрвин, продолжай, — твердо произнес Леви, поднимаясь в воздух, и весь остальной мир будто бы перестал существовать. Стирая руки в кровь и даже не замечая этого, Эрвин вколачивал лопату в неподатливую твердую землю и слышал лишь стук собственного сердца, норовящего выпрыгнуть из груди. Он не мог сказать, сколько времени это длилось, и понятия не имел, что происходило вокруг, пока в выдолбленной посреди перекрестка яме не блеснул металл грязного, заржавевшего замка. Эрвин рухнул на колени, выковыривая замок окровавленными дрожащими пальцами, и, как только тот оказался зажат в его кулаке, над лесом разнесся оглушительный крик, будто незримое нечто заходилось в предсмертной агонии. Эрвин заторможенно огляделся, ища взглядом крылатую фигуру Леви, и заметил мелкие частички пепла, что стояли в воздухе, подобно стаям бесчисленной мошкары. — Леви! Леви! — собственный голос заставил Эрвина вздрогнуть, показался ему неузнаваемым. — Леви! — пепел забивался в горло, не давая говорить и дышать. Эрвин почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, и, внезапно оказавшись в воздухе, подумал, что, верно, галлюцинирует. Однако знакомый шелест перепончатых крыльев и тепло сильных рук, что обнимали его обмякшее тело, вернули ему утраченное ощущение реальности. Эрвин запрокинул голову и увидел летящего в дождливом небе Леви. Они летели вместе над пробуждающимся весенним лесом, и чувство полной, абсолютной свободы переполняло его ожившую душу. Никогда прежде он не был так ошеломительно счастлив. Эта эйфория не утихла и тогда, когда они с Леви приземлились за воротами замка. — Поверить не могу! Леви, мы это сделали! — громким шепотом проговорил Эрвин, не выпуская из рук замка. — Да. Мы смогли, — так же шепотом согласился тот. — Ты в порядке, не ранен? — Нет, а ты? — Почти нет, — слегка замялся Леви, складывая крылья. — Ерунда, только пару раз царапнули. Нам сегодня удивительно повезло. И твой план… я рад, что он сработал. — Это все благодаря тебе! — Эрвин прерывисто вздохнул и, поддавшись порыву, крепко обнял застывшего от неожиданности Леви. Погладил крылья, уткнулся носом в мохнатое плечо. — Спасибо тебе. — Вышло страшно интимно, до обжигающего щеки румянца. Леви ничего не ответил, но его руки неловко заскользили по бокам и спине Эрвина, прижимая к себе, заключая в крепкие объятия. — Ты… ты, наверное, иди к себе, — попросил его притихший Леви, стоя на пороге замка. Эрвин согласно кивнул, хоть расставаться совсем не хотелось. Он даже постоял пару минут у подножия парадной лестницы, наблюдая, как Леви медленно поднимается всё выше и сворачивает направо, исчезая в коридоре верхнего этажа. «Он идёт в западное крыло», — не мог не заметить Эрвин, ощущая, как от этой мысли в нем просыпается неуемное любопытство, что, подобно натасканной гончей, моментально нападает на след. И ему ничего не оставалось, кроме как пойти по этому следу. Западное крыло, вопреки заверениям Фарлана, не было ни закрыто, ни заброшено. Оно выглядело таким же чистым, как и все прочие помещения в замке. В нем так же ветвились бесконечные тёмные коридоры и вереницы дверей, одна из которых, особенно массивная и высокая, была чуть приоткрыта — по всей видимости, за ней и скрылся Леви. Полностью осознавая, что поступает неправильно, Эрвин взялся за тяжелую ручку и просунул голову в дверной проем. Его глаза уже привыкли к стоявшему в западном крыле полумраку, так что даже в комнате с задернутыми шторами Эрвин сразу увидел Леви. Тот стоял на коленях перед чем-то вроде тумбы или туалетного столика и смотрел на лежащий на нем предмет. Что это было, Эрвин не мог разглядеть, но вещица была совсем небольшой и, скорее всего, очень хрупкой. Вероятно, поэтому Леви её не трогал. Его плечи вдруг задрожали, и он закрыл лицо обеими руками. Смутившись, Эрвин постарался отвести взгляд и застыл на месте, шокированный увиденным. В тёмной комнате царил настоящий хаос: лежавший на полу ковёр был изодран в лоскуты, огромная кровать с балдахином сломана и покрыта бурыми пятнами крови, со стен были сорваны все картины, и лишь над туалетным столиком висел искусно выполненный портрет. С портрета на Леви смотрели молодые мужчина и женщина, оба бледные и черноволосые, богато одетые. Осознав, кем были эти люди, Эрвин невольно ахнул, и этим выдал себя с головой. — Что ты здесь делаешь? — Леви кинулся к двери, вытирая слезы и закипая от дикой ярости. — Я запрещал тебе приходить сюда! Ты не должен был этого видеть! — Это спальня твоих родителей, — невпопад ответил Эрвин, ничуть не пугаясь и проскальзывая внутрь комнаты. — Леви, они погибли здесь? — Я убил их здесь! — со слезами выкрикнул Леви. — Я обратился чудовищем и своими руками убил своих мать и отца! Это ты хотел узнать, Эрвин? Это хотел услышать? Да, я чудовище! Ты доволен? Теперь… уходи! — Его крики переходили в истерику. — Леви… Леви… — кроме его имени, Эрвин не мог больше ничего сказать. Он лишь крепко обнял рыдающего, ослабевшего Леви и почувствовал, как рассудок наконец замолкает, больше не навязывая ему свою жестокую волю, как невыносимая боль за Леви, сострадание к нему, забота о нем, вызванная им глубокая нежность вытесняют из сердца все прочие эмоции и ощущения. Он почувствовал, что готов сделать всё, чтобы Леви никогда больше не было больно.